Оковы фаворитки. Проданная.

Часть 1. Глава 1. Твое предательство

История самого главного предательства в моей жизни началось одним ранним утром. Это предательство не просто меня сломало. О нет. Оно меня уничтожило. Стерло с лица земли упоминание обо мне. А началось все с обычного утра. Идеального утра, которое у меня было всегда.

Я проснулась не от криков, и даже не от солнца. А от вибрации телефона. На столике мерцал экран. Я взяла его, не вставая, и пролистала уведомления. Оля:

«Нать, ты богиня! Эта вечеринка войдет в историю!».

Марина: «Где ты берешь этих диджеев? Я в трансе до сих пор!».

Письмо от Леры, моего стилиста: «Наташ, увидела новую коллекцию — там есть платье, которое кричит твоим именем. Выслала фото. Цену не смотри, оно твое».

Улыбнулась. Легко, без напряжения. Так и должно быть. Я потратила годы, чтобы выстроить эту жизнь, занятия, тренировки... Отец был строг, но знал, что именно он хочет из меня слепить. И теперь я пожинала плоды. Красиво, со вкусом, не спеша.

Сбросила одеяло и встала. Босиком прошла по теплому паркету к окну, прижала лоб к прохладному стеклу. Где-то там шла жизнь — серая, суетливая, чужая. А здесь, за стеклом, был мой мир. Идеально отлаженный механизм, где я была самой важной шестеренкой. Или, нет, даже не шестеренкой. Часовщиком.

Телефон завибрировал в руке. На экране — фото Игоря, моего мужа. Не самое удачное, смешное: он на рыбалке, в дурацкой панаме, держит щуку и корчит рожу. Я специально поставила его на быстрый набор. Чтобы всегда помнить, что мой грозный, влиятельный муж — где-то там внутри тот самый парень, который может надеть две разных носка и долго этого не замечать.

— Привет, красавица, — его голос, низкий, с привычной хрипотцой, разлился по комнате теплым кофе. — Ты как?

— Спит еще красавица, — пошутила я. — А ее хозяйка только что проснулась и думает, как бы прожить этот день еще прекраснее, чем вчерашний.

Он засмеялся.

— Значит, мой сюрприз придется как раз кстати. Освобождай вечер. Я приеду за тобой в семь. Одевайся… нет, знаешь что? Одевайся так, как будто ты — главный приз, который я сегодня заберу. И который достоин только самого лучшего.

В голосе его чувствовалось странное напряжение. Не нервозность, а… предвкушение. Будто он затеял что-то грандиозное.

— Игорь, что ты опять задумал? — спросила я, но в голосе уже звенело любопытство. — Опять вертолет на крышу ресторана? Или мы летим в Париж ужинать?

— Скучно, — отрезал он, и я представила, как он сейчас ухмыляется. — Это будет кое-что особенное. Поверь. В семь. Я люблю тебя.

— Я тебя тоже, — автоматически ответила я, и телефон отключился.

Я опустила руку с телефоном. Сердце странно и приятно защемило. Сюрприз. Игорь обожал их делать. И у него было безошибочное чутье — он всегда угадывал, чего мне хочется, даже если я сама еще не поняла.

Возможно, сегодня он подарит мне ту самую яхту, на которую я вскользь посмотрела месяц назад. Или ключи от виллы в Тоскане. А может, он… нет, не буду гадать. Пусть будет сюрпризом.

Повернулась от окна и поймала свое отражение в огромном зеркале на противоположной стене. Высокая, длинноногая, в одной шелковой рубашке мужа. Растрепанные волосы, утреннее лицо без косметики. И все равно картинка была со страницы глянца. Та самая «естественная красота в роскошных интерьерах».

Я подошла ближе, посмотрела себе в глаза. Карие, большие. Игорь говорил, что в них можно утонуть. Сегодня в них плавало только довольство. Глубокая, бездонная уверенность в том, что завтра будет таким же, как сегодня. И послезавтра. И всегда.

— Идеальная жизнь, — шепнула я отражению. — Спасибо, что ты моя.

И, напевая под нос вчерашний хит с той самой вечеринки, пошла в душ. Предвкушая вечер. Предвкушая сюрприз. Не зная, что через несколько часов мой идеальный мир разобьется о каменное лицо незнакомца, а отражение в зеркале навсегда перестанет быть моим.

Теплая вода душа смыла последние остатки сна. Я завернулась в пушистый халат — белый, конечно, — и босиком прошла по длинному коридору на кухню. Под ногами слегка пружинил дубовый пол с подогревом. Роскошь, к которой привыкаешь быстрее, чем кажется.

«Быть совершенством — это ежедневный выбор, — вспомнила я свою же фразу, которую когда-то сказала в интервью для глянцевого журнала. — И я свой выбор сделала».

Тогда это прозвучало как красивая, немного высокомерная фраза. Сейчас это была просто правда. Мой скучный, идеально отлаженный, прекрасный распорядок. Фундамент моей идеальной жизни.

Начался мой обычны день: завтрак, занятия с личным тренером, снова душ. И подготовка к встрече с Игорем.

Я поднялась наверх, в гардеробную. Вечерний сюрприз Игоря требовал соответствующего образа. Нужно было выбрать оружие. Или, вернее, оправу для главного приза. У меня было несколько часов, чтобы решить, какой же Наташей он увидит меня сегодня.

Я как раз раздумывала между черным коктейльным платьем с открытой спиной и темно-бордовым бархатным, когда телефон запел в моей руке. Мелодия была специальной — спокойный инструментальный трек. Только для одного человека.

Я поднесла трубку к уху, еще не успев ничего сказать.

— Наташа. Родная. — Его голос обволакивал, как тот самый кашемир — низкий, с привычной, чуть хрипловатой бархатистостью. В нем была усталость от перелета и то особое тепло, которое появлялось только когда он говорил со мной. — Я уже в городе. Вернулся раньше.

Часть 1. Глава 2

Время остановилось. Оно застряло где-то между толчком его руки и следующим ударом моего сердца. Я стояла, вросшая в этот безупречный паркет, как дерево в мерзлую землю. На моем плече, там, где его ладонь мягко и неумолимо отстранила меня, горел холод. Не тепло его прикосновения, а его отсутствие. Ледяное клеймо.

Трое мужчин не двигались. Они просто смотрели. Их взгляды были плоскими, как стекло. В них не было ни злобы, ни похоти, ни даже простого любопытства. Была только оценка.

Так смотрят на мебель, которую проверяют на предмет сколов перед покупкой. Мой шелковый силуэт, мои широко открытые от ужаса глаза, дрожь, которую я не могла остановить, — все это было для них просто набором характеристик. Вес, качество, состояние. Мне стало физически плохо от этого взгляда.

Я рванула глазами к Игорю. Не веря. Умоляя. В голове кричала мольба:

«Скажи, что это тест! Скажи, что они тебя шантажируют! Посмейся, обними меня, назови глупышкой!»

Но он не смотрел на меня. Его взгляд был направлен куда-то в пространство над моим правым плечом, в пустоту. Его поза… Боже, его поза. Он стоял расслабленно, одна рука в кармане брюк, слегка наклонив голову, будто слушая скучный доклад. Совершенная непринужденность. Как будто только что сдал в камеру хранения надоевший груз и теперь ждет, когда освободятся руки, чтобы пойти выпить кофе. Все его внимание было уже там, в будущем, где меня не существовало.

Воздух в роскошном пентхаусе стал густым, как сироп. Каждый вдох давался с усилием, будто я пыталась втянуть в легкие не кислород, а тяжелую, колючую вату. Этот странный, сладковато-металлический запах висел в нем теперь плотнее, обволакивая, пытаясь проникнуть внутрь.

И тишина. Не просто отсутствие звука, а абсолютная, давящая глухота. Звон в ушах, высокий и пронзительный, накрыл все. Он заглушал бы далекий гул города, если бы я могла его слышать. Но я слышала только его. И еще — бешеный, аритмичный стук собственного сердца.

Бум-бум-бум-бу-бум.

Он отдавался в висках, в горле, в кончиках пальцев. Это был звук загнанного зверя, бьющегося в клетке собственного тела. Единственное доказательство, что я еще жива, пока мой мир умирал в этой немой, безупречной комнате.

Эта тишина и этот взгляд длились, наверное, всего несколько секунд, но я успела в них прожить и похоронить все — нашу историю, наши смех, наше «навсегда».

Пока не двинулся он.

Тот, что был повыше, с лицом, изрезанным бледными, тонкими шрамами, словно кто-то когда-то небрежно стянул с него кожу, а потом пришил обратно. Он сделал один шаг. Не в мою сторону. К Игорю. Его движения были до жути спокойными, лишенными какого-либо напряжения или эмоций. Как у хирурга, моющего руки перед операцией. Рутинная процедура.

Он поднял правую руку. Ладонь была крупной, с короткими пальцами. И вдруг… она засветилась. Не ярко, не ослепительно. Тусклым, больным, фосфоресцирующим светом, будто под кожей кто-то водил фонариком. Свет был мертвенно-зеленоватым, как гнилушка в темном лесу.

Я застыла, уставившись на это свечение. Мозг, отчаянно цепляющийся за знакомый мир, закидывал меня спасительными, дурацкими версиями. Светодиоды. Вшитые в перчатку. Дорогая игрушка для какого-нибудь шоу. Гипноз. Массовый гипноз. Они все в сговоре, чтобы… чтобы что? Мысли бились, как мухи о стекло, не находя выхода.

Мужчина с шрамами приблизил светящуюся ладонь к лицу Игоря. Не коснулся. Провел в сантиметре от его кожи. И лицо моего мужа… поплыло.

Это не было похоже на грим или маску. Это было так, как если бы вы смотрели на чье-то отражение в абсолютно спокойной воде, а потом в эту воду бросали камень.

Волны пошли от центра. Его скулы, такой знакомый, чуть тяжеловатый подбородок, даже линия бровей — все заколебалось, потеряло четкость. Контуры поплыли, смешались, как акварель, на которую капнули водой. Под этой дрожащей, жидкой поверхностью угадывалось что-то другое. Другие кости, другая структура.

У меня перехватило дыхание. Воздух, и без того колючий, вырвался из легких коротким, хриплым всхлипом. Я хотела закричать. Крик, огромный, разрывающий, уже подкатил к самому горлу, собрав в себе весь ужас, все непонимание, всю боль предательства.

Но звук не вырвался. Он застрял где-то в грудине, сдавленный, обледеневший комом чистого, немого ужаса. Я не могла издать ни звука. Я могла только смотреть, как человек, которого я любила, растворяется у меня на глазах, превращаясь в незнакомца. И этот незнакомец даже не моргнул, принимая это превращение как нечто само собой разумеющееся.

Это длилось недолго. Может, десять секунд. Может, двадцать. Но для меня это была вечность, размазанная в жуткой, замедленной съемке.

Его лицо… оно таяло. Не как воск от сильного пламени, а как лед весной — медленно, неровно, кусками.

Знакомые скулы, которые я так любила целовать, поползли вниз, сгладились, а потом выстроились заново — выше, острее. Нос, его милый, с легкой горбинкой нос, будто втянулся внутрь, стал тоньше, прямее, бездушнее. Губы, всегда такие теплые и мягкие, истончились, стали холодной, жесткой складкой. Линия подбородка, которую я в шутку называла «бульдожьей» и такой надежной, заострилась, превратившись в колючий, агрессивный угол.

Но хуже всего были глаза.

Я смотрела в них, пытаясь найти там ЕГО. Тот омут, в котором я жила. Теплый карий цвет, в котором плавали золотистые искорки. Они померкли. Словно кто-то вылил в них стакан грязной воды.