Олигарх и отчаянная разведёнка

1

— Почему вы молчите? — тихо спрашиваю я.

Градов Марк Валентинович сидит за массивным дубовым столом, покачивается в огромном кожаном кресле и читает книгу. Медленно перелистывает страницу, а затем смотрит на меня исподлобья:

— Ты куда-то торопишься?

Мне от его прямого и чёрного взгляда резко становится неуютно. В горле пересыхает, а нижнее правое веко дёргается.

Ох, лучше бы я молчала.

Меня же предупредили, что Марк Валентинович — очень непростой мужик и с ним лишний раз лучше рот не открывать. Не любит пустой болтовни.

— Нет… — неуверенно отвечаю я. — Не тороплюсь.

Но я вру. Беспомощно и глупо вру.

Я тороплюсь. Меня после этого собеседования на позицию няни ждёт мама в больнице. Ей вчера вырезали желчный пузырь, и ей очень грустно. Говорит, что на больничной койке она чувствует дыхание смерти.

Но я отвлеклась.

Не понимаю, зачем я соврала?

Марк Валентинович возвращается к чтению.

Ему около пятидесяти.

Коротко стриженные виски — седые.

В нахмуренных тёмных бровях тоже пробились седые волоски. На переносице пролегла глубокая морщина сосредоточенности. Что за книгу он такую читает? Почему так хмурится?

Линию волевого мощного подбородка повторяет аккуратная, короткая борода, на которую лёгкая седина легла аристократичными пятнами.

Тонкая линия губ с чуть опущенными уголками застыла в выражении презрительной усмешки.

Он весь — воплощение мощи и авторитета. Не той, что кричит, а той, что молча заставляет окружающих выравнивать спины и взвешивать каждое слово.

Одет он в брюки и белую рубашку. Рукава закатаны, и я могу полюбоваться сильными, жилистыми предплечьями.

Верхние пуговицы расстегнуты. Под тканью угадываются линии крепкого и развитого тела.

Сразу чувствуется — он хозяин.

Хозяин своей и чужих жизней.

Хозяин этого огромного роскошного дома, в который я приехала в отчаянии. В который боялась зайти.
И из которого меня могут выгнать с позором.

Да, я зря приехала, но у меня на сегодня не было других вариантов.

Я непростительно долго ищу работу после сокращения. Оказалось, что женщины сорока пяти лет никому не нужны.

Ни мужчинам.

Ни работодателям.

И всем всё равно, что у тебя опыт, стаж. На прошлом собеседовании мне в лоб сказали, что будь я помоложе, то меня взяли без лишних разговоров, ведь они собирают команду молодых и энергичных.

Да, я отчаялась.

Поэтому, когда подруга мамы тетя Клава позвонила мне и сказала, что один угрюмый богатей ищет внукам няню, то я взяла и поехала.

— Очередная посредственная ерунда, — недовольно цыкает Марк Валентинович и откладывает книгу.
Откидывается на спинку кресла и пристально молча на меня смотрит.

Я жду, когда он начнёт спрашивать меня о том, какой у меня опыт работы с детьми. Где мои рекомендательные письма от прежних семей, а он молчит и смотрит.

У меня, кстати, нет никаких рекомендательных писем, потому что няней я раньше и не работала, но я воспитала и вырастила троих детей.

— Скажу честно, — говорю я, не выдержав гнетущей тишины, — я птица залётная…

— Что это значит? — хмуро уточняет Марк Валентинович.

— О вас мне рассказала подруга мамы, — слабо улыбаюсь я, — она у ваших соседей убирается по понедельникам и пятницам… — вздыхаю. — Подслушала разговор…

Замолчи!

Замолчи!

Зачем ты сейчас выкладываешь ему все подробности своей отчаянной аферы?

— Вот я и пришла, — подытоживаю я, сдаваясь.

— Вот и пришла, — медленно повторяет он, прищурившись. Его взгляд становится ещё острее. — И как же тебе повезло, что тебя взяли и пустили без лишних вопросов.

— Почему без вопросов? — удивляюсь я. — Меня спросили, кто я такая и зачем пришла.

— И что ты ответила? — он вскидывает бровь, и седая ниточка в ней серебрится под светом.

— Я соврала, — вырывается у меня признание.

— Что именно соврала?

Наверное, сейчас мне стоит встать и уйти.

— Что я няня и что вы меня пригласили сегодня на беседу.

Я крепко сжимаю ручки моей сумочки.

Это была идея тёти Клавы. Она мне эту ложь и придумала. Вот уж сумасбродная тётка, но почему я её послушала?

— Продолжай, — его голос низок и спокоен, но в нём нет гнева.

Скорее, любопытство. Он проводит ладонью по бороде, и его пальцы на мгновение задерживаются на седом пятне.

Женат. На безымянном пальце — золотая линия обручального кольца.

Странно. Почему тогда он занимается поисками няни для внуков? Чую загадку.

Так, Наташа! Твоя любовь к загадочным мужчинам закончилась сложным разводом, слезами, безденежьем и долгами.

— Меня зовут Наталья Викторовна, — говорю я, обрывая мой внутренний монолог о загадочных мужчинах. — Мне сорок пять лет. Я бухгалтер. Вернее, была бухгалтером. Двадцать два года в одной фирме. А потом её поглотил крупный холдинг, и весь наш отдел… сократили, — делаю паузу и возмущённо добавляю. — Бессовестные.

Он не прерывает меня. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, по-прежнему на мне.

— У меня трое детей, — продолжаю я, и голос мой звучит чуть увереннее. — Старший Костя сейчас работает младшим инженером-проектировщиком. Средний Вася учится на программиста на третьем курсе. Младшая Леночка на первом курсе археологии. Никто не болен, не сидит в тюрьме и не состоит на учёте в наркодиспансере. Я считаю это своим достижением.

— Мать-одиночка? — уточняет Марк Валентинович.

Я ненавижу это клейкое, унизительное слово, но… это правда.

— Да, детей я поднимала одна, — говорю так тихо, что сама себя почти не слышу. — Я развелась с мужем, когда Лене было всего два года.

— Разведёнка, — громко и недовольно прищёлкивает языком Марк Валентинович и прищуривается. —Не смогла сохранить семью, — презрительно, на грани отвращения хмыкает, — не уважаю таких женщин.

Воздух выходит из лёгких, и я чувствую, как красные пятна стыда заливают мою шею и щёки.
— Вы не правы, — сипло отвечаю, решив оспорить презрительные слова Марка Валентиновича.

2

— Хозяин не должен уважать няню, — говорит Марк Валентинович, и от его слов мне становится неуютно.

Он медленно, с театральной неспешностью, поднимается из исполина-кресла. Дубовый паркет под его ногами слегка поскрипывает.

Он обходит стол, и вот уже стоит напротив меня, привалившись пятой точкой к ребру массивной столешницы.

Скрещивает на груди мощные руки в переплетении выпирающих вен и поросли седых волосков. Смотрит на меня сверху вниз.

Он назвал себя хозяином. Не работодателем, а хозяином, будто он нанимает не няню для внуков, а покупает рабыню. Я в негодовании поджимаю губы, чувствуя, как закипаю глубоко внутри.

А насчёт его нелюбви к матерям-одиночкам и разведёнкам… Что ж, он ничего нового не сказал.

Нас многие не уважают.

Можно сказать, я даже привыкла к презрению, которое вспыхивает в глазах людей, когда узнают, что я поднимала детей одна.

Я чувствую усталое раздражение.

Что ж. Решено.

Я тоже поднимаюсь на ноги. На выдохе я успокаиваю дрожь в теле.

— Я вас, Марк Валентинович, поняла. Я пойду.

— Сядь, — раздается его голос. Негромкий, но такой грозный, что мое тело реагирует быстрее мозга.

Я, не осознавая движений, плюхаюсь обратно в кресло и смотрю на него широко распахнутыми глазами.

Он меня напугал. И всего-то понадобилось сказать одно слово, чтобы я, как послушная собачка, выполнила его приказ. Унизительно до слез.

— Разве я тебе сказал, что ты можешь идти? — тихо, с мягкой, но отчетливой угрозой спрашивает он, прищурившись. — Что-то я не припомню такого.

— Нет, но… Я вам неприятна, — тихо отвечаю я, сжимая в потных ладонях ручки своей старенькой сумки.

— Мне многие люди неприятны, — мрачно констатирует Марк Валентинович. — Но они все работают на меня. А ты, смотри-ка, какая нежная.

Понимаю, что если я сейчас приму решение действительно уйти, мне этого не позволят.

Меня за шкирку вернут в это кресло и заставят слушаться хозяина.

Если честно, мне теперь даже страшно сидеть под тяжелым, неотрывным взглядом Марка Валентиновича, который сканирует каждую мою морщинку, каждое движение.

Приходит мысль, что он может меня здесь и сейчас прибить, и ничего ему за это не будет.

— А ещё я не люблю обманщиц, — медленно и строго проговаривает он.

И в этот момент я чувствую себя не сорокапятилетней женщиной, воспитавшей троих детей и прошедшей через развод, а первоклассницей, стоящей перед строгим и рассерженным директором школы.

Как так вышло? Почему этот мужлан заставляет меня заливаться краской стыда, кусать губы от неловкости и буквально трястись под его угрюмым взглядом?

Я ведь все это, казалось бы, оставила в молодости. А сейчас я взрослая женщина, которая повидала жизнь. И у которой впереди… остались не самые лучшие годы, как сказала бы тётя Клава.

Кстати, о тёте Клаве! Она сказала, что мой поступок — не ложь и обман, а благородный риск. Значит, я не обманщица! Я — рисковая! Это же две большие разницы — подлая лгунья и рисковая львица!

— Такая мне и нужна, — Градов Марк Валентинович медленно кивает, не спуская с меня пристального взгляда.

— Какая такая? — я осмеливаюсь спросить.

Ответ меня убивает на месте.

— Отчаянная, потерянная, без денег и та, кто уже прожила лучшие годы, — высокомерно хмыкает. — И ничем не примечательная тетка.

— Тетка? — охаю я.

— Твои дети выросли, и любить тебе уже некого. Не о ком заботиться,— цинично продолжает Марк Валентинович, — ты никому не нужна.

— Это возмутительно! — я вскакиваю на ноги.

— На правду не обижаются, дорогуша, — прищуривается с угрозой, — из тебя получится идеальная няня-наседка. Именно такую я и ищу.

— Вы меня сейчас оскорбили! — выдыхаю я шумно и прерывисто. — Думаете, если у вас есть деньги, то вы имеете право…

— Имею право говорить правду, — цинично перебивает он меня и скидывает бровь. — Да, имею полное право говорить правду. — Он расплывается в хищной, волчьей улыбке и с вызовом спрашивает: — И если тебя обижает эта правда, то это твои проблемы, разве нет?

Я открываю рот, лихорадочно подбирая слова, чтобы ответить этому хаму в его же стиле. Хочу сказать что-то язвительное, умное, сокрушительное. Но мой мозг, словно замер, застыл, съежился.

А Марк Валентинович усмехается.

— И что ты сделаешь?

Он прищуривается и делает ко мне шаг. А затем еще один. И вот он уже стоит почти вплотную. Он почти на голову выше меня, и мне приходится задирать голову, чтобы смотреть в его бессовестные, холодные глаза. От него пахнет дорогим одеколоном с нотками дерева и перца.

— Ну что ты сделаешь? — повторяет он свой вопрос, и его дыхание касается моего лба. — Может, расплачешься? — усмехается он.

И, черт возьми, если честно, я правда готова расплакаться. В глазах начинает предательски жечь от подступающих слез.

Я резко отворачиваюсь от него и, прижимая свою дурацкую сумочку к груди, торопливо семеню к двери. С ресниц все же срывается одна-единственная, но очень горькая слеза обиды.

— Тебе разве не говорили, что работа няни требует особой стрессоустойчивости? — презрительно кидает Марк Валентинович мне в спину.

Но я ему не отвечаю. Собрав последние силы, я с силой нажимаю на тяжелую бронзовую ручку двери, распахиваю ее и вылетаю в коридор.

Коридор тонет в зловещем полумраке, лишь где-то вдалеке горит одинокий бра.

Делаю несколько шагов по мягкому, упругому ковру, поглощающему звуки, и вдруг слышу за спиной испуганный, тоненький детский голосок:

— Дедуля и тебя выгнал?

3

Я медленно оборачиваюсь.

В нескольких шагах от меня стоит девочка.

Ей, наверное, чуть больше трех лет. Она как ангелочек с поздравительной открытки.

Белокурые, почти льняные волосики собраны в две тоненькие, неловко заплетенные косички.

Пряди у лба выбились и светятся, как пушистый ореол, в тусклом свете одинокого бра.

Глаза — огромные, синие, кажется, что они занимают пол-лица. Одета она в милое синее платьице с белым горошком и белыми рюшами на рукавах и подоле.

В ручках она держит потрепанного бежевого игрушечного зайца с невероятно огромными, обвислыми ушами. На ножках — очаровательные туфельки-лодочки с маленькими шелковыми красными бантиквами.

Вот я свою потертую сумку прижимаю к груди, а она — своего зайца.

Мы стоим и смотрим друг на друга широко распахнутыми глазами. От этого зрительного контакта что-то в груди, очень глубоко, ёкает и с хрустом трескается. Малышка выглядит такой одинокой, такой хрупкой в этом огромном, мрачном коридоре, что у меня немедленно возникает дикое, материнское желание кинуться, обнять ее и прижать к себе, согреть.

Внезапно открывается дверь кабинета Марка Валентиновича, и в коридор выходит сам мрачный хозяин этого дома.

Воздух мгновенно наполняется терпкими нотами его одеколона — дерево и перец. Он переводит свой тяжёлый взгляд на девочку.

Та поднимает на него личико и слабо, неловко улыбается, шепча чуть слышно:
— Привет, дедуля.

Вместо того чтобы взять очаровательную малышку на руки, Марк Валентинович лишь хмурится, отчего морщина на переносице становится еще глубже.
— Ты почему здесь? — его голос в зловещей тишине коридора вибрирует потоками недовольства.

— Ира заснула, — тихо и испуганно оправдывается малышка, прижимая к груди зайца все крепче и крепче. — Мне стало скучно.

— Вернись в комнату и тоже поспи, — строго, без права на возражение, командует он.

И тут моё женское, материнское сердце не выдерживает. Внутри все закипает, сметая страх и обиду.

Я с силой закидываю свою дурацкую сумку на плечо, торопливо подхожу к малышке и, наклонившись, решительно подхватываю ее на руки. Она легкая, как пушинка.

Малышка испуганно «ойкает», но послушно обвивает мою шею одной рукой, а другой продолжает мертвой хваткой удерживать зайца за его ухо.

Я молча и возмущённо смотрю в надменные, холодные и равнодушные глаза Марка Валентиновича. А тот только вскидывает бровь,, а уголки его губ растягиваются в едва заметной усмешке.

— Вот и правильно, — произносит он, и его голос звучит почти одобрительно. — Вместо того чтобы распускать сопли, займись работой.

А затем он разворачивается и исчезает за тяжелой дубовой дверью. Раздается тихий щелчок, от которого малышка на моих руках вздрагивает.

Я в ярости раздуваю ноздри, вдыхая запах старого дерева и пыли, и пытаюсь прожечь в этой дубовой двери взглядом дыру.

Какой же он… у меня ни одного приличного слова нет, чтобы адресовать его в адрес Марка Валентиновича.

Малышка вздыхает. Она шепчет мне прямо в ухо.
— Дедуля у нас злой.

А затем отстраняется и с какой-то взрослой, житейской мудростью смотрит на меня и вдруг улыбается, и от этой улыбки становится и светло, и горько одновременно.
— Но внутри он все равно добрый.

— Ты так думаешь? — тихо спрашиваю я, прижимая ее к себе покрепче.

— Я это знаю.

Боже, какие у нее пронзительно-голубые глаза! И какие они печальные. Не по-детски печальные, растерянные. Они так и кричат об одиночестве, о какой-то пережитой трагедии и бесконечной тоске. Такие глаза я видела только у сирот.

Мою глотку схватывает спазм, а сердце пронзает острая, знакомая игла материнской боли.

— Как тебя зовут? — с трудом выдавливаю я.

— Маша, — отзывается малышка и тут же утыкается лицом в бархатную мордочку зайца, пряча застенчивую улыбку. Она смущается!

Это детское смущение, чистое и настоящее, на секунду стирает на несколько секунд всю печаль с ее личика, и глаза становятся просто детскими, любопытными, заинтересованными. Ей тоже хочется узнать, кто я такая.

А я делаю паузу, глядя в эти синие бездны.
— Похоже, теперь твоя няня, — пытаюсь улыбнуться широко и дружелюбно, но чувствую, что улыбка выходит кривой и напряженной. — И меня зовут Наташа.

— Няня Наташа, — повторяет Маша, будто пробует слова на вкус. Довольно причмокивает и кивает. — Это хорошо. Ты мне нравишься.

Ее глаза загораются детским озорством, и она шепчет, уже заговорщически:
— И дедуле понравилась. Не выгнал.

Я фыркаю, не в силах сдержать улыбку.
— Дедуля у тебя прям какой-то... угрюмый бегемот.

Маша хмурит бровки, обдумывая, а затем заливается звонким веселым смехом, повторяя:
— Бегемот! Дедуля у нас бегемот!

4

— Сюда, — шепчет Маша, и ее пухленький пальчик с ямочкой на костяшке указывает на белую дверь в самом конце мрачного коридора.

Я подхожу, обхватываю прохладную фарфоровую ручку и медленно, стараясь не скрипнуть, открываю дверь.

Дыхание замирает. Я оказываюсь в сказке.

Кремовые обои с едва заметным серебристым узором, высокий потолок с лепниной, от которых комната кажется еще светлее. Легкие, почти невесомые шторы колышутся от сквозняка, пропуская в комнату рассеянный дневной свет.

А в центре — огромная кровать с резными колоннами и белым тюлевым балдахином, ниспадающим мягкими волнами. Кровать похожа на ложе принцессы.

Пахнет тут детством — ванилью, мыльными пузырями и ирисками. На полу, словно разноцветные островки после шторма, разбросаны игрушки: плюшевые мишки, куклы с стеклянными глазами, деревянные кубики.

У стены стоит детская меловая доска, исписанная кривыми домиками и солнышками, розовый фигвам и целый кукольный домик, обставленный крошечной мебелью. В углу притаился уютный уголок для чаепитий с низким столиком и двумя маленькими стульчиками.

— Там Ира спит, — шепотом сообщает Маша и указывает пальчиком на балдахин.

Я делаю несколько бесшумных шагов по мягкому ковру. Маша энергично сползает с моих рук, ее туфельки с красными бантиками мягко шлепают о пол. А потом она, словно юная скалолазка, ловко цепляется за покрывало и забирается на большую кровать, бесшумно прячась под белый полог.

Я заглядываю вслед за ней. Под балдахином, окруженная целой оравой плюшевых зверей — медвежат, зайцев и одного удивленного лосенка, — спит вторая девочка. Лет пяти. И я понимаю, что этот зверинец — дело рук Маши, ее попытка защитить сестру хотя бы во сне.

Маша, раскидывая плюшевых мишек и зайчат нападает на спящую Иру. Она крепко-крепко обнимает ее и громко, с горячим дыханием, шепчет мне прямо в ухо:
— Ира, Ира, Ирочка, проснись! Ируся! Любимая моя Ирочка!

Рассматриваю сестер. Они так похожи и так отличаются. Если у Машеньки волосы почти белые, льняные, с золотым отливом, то у Иры коса густого, пшеничного оттенка.

— Ира, Ира, — продолжает свое наступление Маша.

Ира хмурится во сне, морщит свой аккуратный носик, надувает губки и сквозь сон сердито бурчит:
— Маша, отстань... отстань, кому говорю…

Она пытается спрятаться с головой под одеяло, но Маша — грозная сила. Она сдирает одеяло обратно, рывком переворачивает старшую сестру на спину и верхом садится на нее.
— Ира, Ира, Ира, просыпайся! — она обхватывает лицо сестры своими маленькими ладошками.

— Ну чего тебе? — Ира трет кулачками глаза, зевает и сонно, с недовольной гримасой, смотрит на Машу, которая сейчас сияет от восторга.
— Ира, ты знаешь, кто наш дедуля?

— Дурак? — хрипло и совсем не по-детски цинично спрашивает Ира, снова хмурясь.

— Нет! — Маша звонко смеется, ее голосок звучит как колокольчик. — Наш дедуля — злой бегемот!

И она снова заливается своим заливистым, заразительным смехом.

— А мы с тобой тогда... — Маша сползает с Иры и падает рядом на спину, вскинув ручки вверх, — мы с тобой бегемотики!

Тут Ира замечает меня. Она резко замирает, вся напрягается. Ее серо-голубые глаза, огромные и серьезные, смотрят на меня с немым вопросом. Она хмурит светлые бровки.
— Кто это? — хрипло спрашивает она.

— Это наша няня! — Маша скидывает руку в мою сторону, словно представляя дорогой экспонат. — Няня Наташа. И это она назвала дедулю злым бегемотом!

— Какая еще няня? — раздается у меня за спиной сердитый, сдавленно-возмущенный мальчишеский голос.

Я отпускаю край балдахина, и тюль медленно опадает. Медленно разворачиваюсь.

На пороге замер мальчик. Лет семи. Сердитый, темноволосый, с бледным лицом. И одет он в темные брючки, светлую рубашечку и даже… галстук-бабочку. Он скрещивает на груди руки и вскидывает одну темную, идеально очерченную бровь.

Я от удивления приоткрываю рот. Потому что в этом мальчишке, в этой позе, в этом взгляде, я узнаю хозяина этого дома. Я узнаю в этом мальчишке Марка Валентиновича. Это его миниатюрная, разгневанная копия.

— Вы не похожи на няню, — заявляет он и окидывает меня с ног до головы презрительно-оценивающим взглядом.

Его подбородок приподнимается еще выше, демонстрируя чистое, надменное личико.

— Дениска-редиска! — из-под балдахина выглядывает Маша.

Денис прищуривается на меня, совсем как его дед. Хмыкает коротко и сухо, а затем медленно, с убийственным спокойствием, разворачивается и ровным, сдержанным шагом выходит из комнаты, бросая на ходу:
— Я уточню этот вопрос у дедушки.

— И я! — Ира спрыгивает с кровати, поправляет свою белую футболку, подтягивает до середины живота пижамные штаны и торопливо, семеня босыми ногами, шагает за Денисом.

— Я тоже к дедушке хочу! — заявляет Маша.

— Нельзя дедушку беспокоить по пустякам, — слышится из коридора голос Дениса. — А ты и есть пустяк.

— Сам ты пустяк! — возражает Ира.

— Я ж говорю, — Маша поднимает на меня взгляд, полный праведного возмущения, — редиска.

Она сползает с кровати, крепко хватает меня за руку и с силой тянет прочь из комнаты. Мы вместе выходим в коридор.

— Дедушка, — говорит Денис, останавливаясь в нескольких шагах от Марка Валентиновича, который, словно монумент, застыл у начала массивной дубовой лестницы.

Я замираю, затаив дыхание. Глупая надежда шевелится у меня внутри: может, хотя бы к мальчишке у этого человека есть какая-то искра, капля тепла? Может, с ним он будет хоть чуточку ласков?

Но… Я не чувствую в этом «злом бегемоте» ни капли трогательной любви к внуку. Он смотрит на Дениса тем же тяжелым, оценивающим взглядом, что и на меня.

— У нас что, теперь есть няня? — официальным тоном спрашивает Денис, копируя его позу.

— Да, — коротко и мрачно отвечает Марк Валентинович.

— Но она мне совершенно не нравится, — сердито заявляет мальчик.

5

— Меня зовут Виктор, я управляющий этого замечательного дома, — говорит он, и его тонкие, холодный пальцы сжимают мою ладонь в коротком, сухом рукопожатии.

Передо мной мужчина лет шестидесяти. Когда он улыбается, на его худом, аристократичном лице четче проступает паутинка морщин.

Особенно в уголках глаз. Но улыбка кажется мне фальшивой, натянутой.

Седые волосы аккуратно уложены на левую сторону, ни один волосок не смеет выбиться из идеальной прически. Одет он безукоризненно: костюм-тройка темно-синего цвета, который сидит на нем, как влитой, а туфли начищены до такого зеркального блеска, что, кажется, в них можно увидеть мое растерянное отражение.

— С Марком Валентиновичем я работаю уже двадцать лет, — продолжает он, неестественно растягивая губы в той же жуткой улыбке.

Он разворачивается уверенным, отработанным шагом и идет вглубь коридора. Я плетусь следом. Он останавливается у одной из белых дверей.

— Вот ваша комната, — его голос ровный, без единой эмоциональной нотки. Он кидает взгляд на следующие три такие же белые двери. — А это комнаты детей.

За управляющим упрямым и гордым хвостиком следует Дениска. Когда Виктор останавливается, мальчик тоже замирает рядом, скрестив руки на груди в точности, как его дед. Маленький, но уже такой же неприступный.

Виктор не обращает на него ни малейшего внимания. Все его холодное и вежливое внимание сосредоточено на мне. От его мутных, зеленоватых, но невероятно строгих глаз не укрывается ни одна моя деталь — ни потертая сумка, ни сбившееся дыхание.

— Все вопросы решать в первую очередь со мной, — тихо и четко проговаривает он, не отводя от меня взгляда. — К Марку Валентиновичу самой лично не обращаться. Раз в неделю у вас будет отчетная беседа. И то, это исключение. Он с прислугой никогда лично не общается.

— Какая деловая колбаска, — не выдерживаю я, и тут же слышу, как тихо хихикает позади меня Маша, которая, как я теперь вижу, спряталась в декоративной нише по левой стене.

Виктор, похоже, не оценил мою шутку. Он лишь прищуривается и вздыхает, будто устав от нелепой помехи в своем идеально отлаженном мире.

— Конечно, в некоторых семьях няню считают частью семьи, но это не в нашем случае. — Он делает небольшую паузу. — Я буду честен. — Он прищуривается еще сильнее, и мне становится зябко от его острого и высокомерного взгляда. — Вы просто живая игрушка для детей. Вот и все.

— Да, именно так, — Дениска рядом с Виктором медленно кивает и с вызовом смотрит на меня. — Живая игрушка.

Я перевожу взгляд на вредного мальчишку. Ах вот как?

— Эта живая игрушка может тебя хорошенько так отшлёпать по попе, — говорю я с самой невинной улыбкой.

Теперь я слышу, как смеется позади Ира. Она выскакивает из-за угла и шепчет Дениске, торжествующе:
— Тебя отшлёпают!

Дениска в возмущении распахивает широко глаза, краснеет, а после поджимает губы и раздувает ноздри. Пока он придумывает, что мне ответить, я вновь смотрю на безэмоционального и похожего на зловещего манекена Виктора.

— Я бы с удовольствием не контактировала с Марком Валентиновичем, — пожимаю я плечами. — МОжно ли отказаться от отчетных бесед?

— Я даже теряюсь в догадках, почему он все же вас нанял на работу? — Виктор хмурится, и на его лбу появляется едва заметная вертикальная морщинка. — По моему мнению, вы абсолютно не подходите на роль няни.

Я расплываюсь в ехидной улыбке и делаю шаг к Виктору, чувствуя, как нарастает азарт.

— Но вы ведь лишь прислуга, как и я.

— Я управляющий, — поправляет он, и я все же слышу в его голосе вибрирующие нотки гнева.

Ух ты! Мне удалось разозлить человека-манекена! Я улыбаюсь еще шире.

— Управляющий — это тоже прислуга, — гговоря я спокойно. — Просто чуть повыше. Разве нет?

Рассерженный Денис, раскрывает рот от удивления. Он смотрит на Виктора в ожидании того, что хотя бы он сможет приструнить эту наглую няню.

Но Виктор только скидывает бровь и вновь застывает в своей натянутой улыбке. Я замечаю, как уголки его губ едва заметно вздрагивают.

Злится

— Марк Валентинович дает вам время до одиннадцати вечера, чтобы вы решили все свои вопросы за стенами этого дома и перевезли самые необходимые вещи, — Виктор говорит, даже не моргая. — После этого вы работаете, живете, спите, едите, ходите в туалет только в этом доме. Теперь вы часть этого дома.

— А одиннадцать часов вечера — это когда? — спрашивает любопытная Маша, выглядывая из своего укрытия.

— Тогда, когда ты уже спишь, — сердито отвечает Дениска.

— Я пойду, скажу дедуле, — смело и решительно заявляет Ира, — что одиннадцать часов — это слишком поздно!

6

Ира громко и энергично топает по мягкому ковру коридора в сторону лестницы.

— Да, это слишком поздно! Пусть будет здесь уже в десять! Деда! Поздно! Мы не сможем так долго ждать! Дедуля!

Она спотыкается о свои же ноги, но не падает. Охает, ловит равновесие и опять бежит с криками к "дедуле":

— В десять! Десять!

— В девять! — строго говорит Денис. — В девять вы ложитесь спать. В девять няня уже должна быть здесь, чтобы уложила вас. И прочитала вам сказку.

Ира резко останавливается, оглядывается через плечо, округляет глаза и шепчет:
— Точно, в девять!

И срывается в бег. Я слышу, как она с топотом спускается по лестнице, как кричит на весь дом:
— Дедуля! Дедуля! Дедуля!

За ней с таким же громким топотом бежит и Маша и тоже орет:
— Дедуля! Дедуля!

У меня аж уши закладывает от криков девочек, а у Виктора глаз дергается. Он медленно выдыхает и вновь он — отстраненный и ледяной.

— И Марк Валентинович выражает надежду, что дети с появлением вас потеряют к нему интерес и перестанут его раздражать… криками и истериками.

— Я в шоке от вашего дедули, — вздыхаю я и разочарованно продолжаю. — Даже мой прадед, которого я жутко боялась, не был таким… таким вредным.

Качаю головой, а после торопливо шагаю прочь от Виктора, кинув через плечо:
— Тогда я поеду решать все свои вопросы и за вещами. Постараюсь успеть к девяти, чтобы уложить детей.

Я торможу у верхней площадки лестницы. И замираю. Там, внизу, у первой нижней ступени, остановился грозный Марк Валентинович. И вроде бы я сейчас стою физически выше, но я все равно чувствую себя слабой, подчиненной женщиной под тяжестью его темного, пронизывающего взгляда.

За Марком Валентиновичем, за шаг от него, спрятались Ира и Маша. Они крепко держатся за руку, два маленьких, испуганных и в то же время довольных своей смелостью заложника.

— Чтобы к девяти здесь была, — мрачно приказывает Марк Валентинович.

— Да, а то мы не будем спать, — шепчет Ира, и в ее голосе теперь больше испуга, чем решительности.

— Я не люблю шум, — говорит Марк Валентинович, — особенно по вечерам. Поэтому уже сегодня я хочу обойтись без детских капризов.

Девочки с хитренькими улыбками переглядываются. Я делаю глубокий вдох и спускаюсь на три ступеньки вниз, придерживаясь за холодный, отполированный до гладкости мраморный поручень.

— И имейте ввиду, — добавляет Марк Валентинович угрюмо, — в ближайшее время вас больше никто так надолго не выпустит из дома.

— Ясно, — хмыкаю. — С вами не забалуешь.

— Дедуля, — несмело выходит вперед Маша, — я кушать хочу.

Марк Валентинович оборачивается, окидывает Машу взглядом так, будто не верит, что маленький ребенок может хотеть кушать, а после шагает в сторону гостиной, холодно кинув:
— Сейчас вас накормят.

— А накорми ты, — не отступает Маша и следует за Марком Валентиновичем. — Покорми с ложечки! Как птенчика. Нас так мама кормила! Дедуля!

— Но мамы здесь нет, — отрезает злой чурбан. — Уясните вы это наконец.

Опять в сердце стреляет искра боли и тоски.

Мамы здесь нет, но… но есть я.

Я торопливо спускаюсь вниз, сажусь на ступеньку и подзываю к себе девочек руками. Они подходят, насупленные, и встают по обе стороны от меня. Я их мягко приобнимаю.

Заглядываю им в лица и шепчу:

— Не надо сейчас нервировать дедушку. Когда я вернусь, то мы вместе с вами начнем играть в команде и обязательно расколдуем вашего дедулю. И он вспомнит, что сильно-сильно вас любит.

— Кроме Дениски, — сердито фыркает Ира и смотрит поверх моей головы. — Дениску он не любит.

Я оглядываюсь. На пятой ступеньке замер бледный Денис, который нервно поправляет свой галстук-бабочку. Я улыбаюсь ему, а он в ответ демонстративно показывает мне язык. Я вздыхаю и перевожу взгляд на Иру.

— Он и Дениску-редиску любит. Только очень глубоко прячет.

Зачем я даю детям надежду? Возможно, Марк Валентинович и правда не способен на любовь?

— Так, дети, — к нам спускается Виктор, его туфли бесшумно ступают по мрамору. — Время обеда. На время оставьте свою новую игрушку, — он бросает презрительный взгляд в мою сторону, — Марк Валентинович будет недоволен, если вы вернетесь в дом после девяти.

— Тогда дедуля уже вас отшлепает, — за ним спускается сердитый Дениска, который подгадал момент вернуть мне мою же угрозу. Вышло у него это невероятно мило и наивно. — Понятно, няня? Ремнем, — с угрозой добавляет. — Вот так.

7

— Ты нанял няню и даже не посоветовался? — кричит из гостиной разгневанный женский голос, пронзительный и резкий.

Я резко замираю на полпути к лестнице, будто вкопанная. Сердце сразу начинает бешено колотиться. Это моя привычная реакция на крики.

Очень я не люблю, когда вот так скандально кричат.

— Любопытство кошку сгубило, — безжалостно констатирует за моей спиной Виктор.

Он шагает мимо и катит за собой мой чемодан.

Я сглатываю. Он поднимает мой потертый чемодан на несколько ступеней вверх, бесшумно ставит его на полированный мрамор и смотрит на меня сверху вниз. Его взгляд — холодный и осуждающий.

— Я та кошка, которую ничего не сгубит, — поднимаю подбородок.

— Наталья, я вас сейчас попросил бы быть благоразумной, — тихо шипит.

Какой же он жуткий в полумраке. Как вампир.

Высокие скулы, острое, лицо и какие-то стеклянные, неживые глаза. Сейчас он кажется мне еще жутче, чем прежде. Он крепко сжимает ручку моего чемодана. А я, не отрывая от него взгляда, делаю шаг в сторону гостиной.

— Вероятно, вернулась хозяйка дома, — говорю я с наигранной легкостью, — и я, как благоразумная няня, просто обязана с ней познакомиться.

— Марк, ты опять молчишь?! — снова несется из гостиной. — Да сколько можно? С тобой просто невыносимо!

Я делаю еще один шаг, и Виктор с предупреждением щурится на меня и шипит, точно старая, злая змея:
— Остановитесь, Наталья. Вам надо привести себя в порядок и к детям.

Но поздно. Любопытство — не порок, а моя главная движущая сила. Я срываюсь с места на носочках, бегу через весь огромный холл по ледяному мраморному полу и врываюсь в гостиную, залитую теплым мягким светом.

И вижу следующую картину.

Мрачный Марк Валентинович сидит с очередной книгой в руках в кресле у окна. Он невозмутимо перелистывает страницу. Медленно. С наслаждением.

Он мимоходом поправляет ворот своей белой, безупречно сидящей на нем рубашки и вновь кладет руку на колено. Другой он уверенно и властно придерживает книгу перед глазами.

Перед ним стоит женщина. Она одета в сдержанное платье-футляр благородного пыльно-голубого цвета и в бежевые туфли-лодочки на низком каблуке.

Шатенка. Красивая, ухоженная. Я бы ей дала лет сорок, но я понимаю: над ее правильным, строгим лицом с пронзительными серыми глазами трудился не один косметолог. Наверное, ей в действительности лет пятьдесят, может, чуть больше.

И с фигурой у нее все слишком отлично, чтобы быть правдой: осиная талия, выразительная линия бедер, высокая грудь. Достижения современной хирургии.

Ни для кого не секрет, что богатые женщины свою внешность поддерживают не только диетами и спортзалом, но тут постарались настоящие дорогостоящие профессионалы. Мастера своего дела.

Это и есть жена Марка Валентиновича. Именно такая роскошная тигрица и может быть женой злого сурового бегемота.

— А ты еще кто? — презрительно и немного хрипловато бросает она.

Одним взглядом она сканирует меня с головы до пят, и на ее лице появляется гримаса легкого отвращения. Она с подозрением прищуривается.

— Натали, — говорит Марк, продолжая читать книгу, не глядя на меня. — Вы должны быть не здесь, а с детьми.

Ух ты. Натали?

Меня еще никто так не называл. Что-то на европейский манер. Почти на французский.

Затем он все же отвлекается от книги, смотрит на наручные часы, слегка хмурится и опять возвращается к строчкам.

Проверяет, опоздала ли я. Но я не опоздала! Я пришла даже раньше, на целых десять минут!

— О, так ты все же в состоянии говорить, да? — женщина мгновенно теряет ко мне интерес и буравит Марка Валентиновича злым, ненавидящим взглядом. — Все-таки ты не потерял способность изъясняться словами?

Пауза и новый поток возмущения.

— А раз так, — повышает голос хозяйка дома и скидывает изящную руку в мою сторону, — объясни мне, пожалуйста, чем ты руководствовался, когда решил принять вот это… на работу?

Ко мне сзади бесшумно, как самый настоящий ниндзя, подкрадывается Виктор. Он до боли сжимает мое предплечье в своих костлявых, холодных пальцах и резко, грубо дергает меня за собой. Я чуть не теряю равновесие, но, поймав себя, вновь встаю твердо на ноги.

— Пойдемте, Наталья, — шипит он мне прямо в ухо, и его дыхание пахнет острой, обжигающей нос перечной мятой.

— Меня зовут не «вот это»! — я с силой вырываю руку из его ледяного захвата и делаю решительный шаг к насмешливой красавице. Гордо скидываю подбородок. — Меня зовут Наталья. И если вас беспокоит мой профессиональный уровень, и если вы беспокоитесь, справлюсь ли я с вашими внуками, то вам, вероятно, стоит провести самой собеседование. Со мной.

Жена Марка Валентиновича медленно, разворачивается ко мне всем телом. Она скидывает свою аккуратно выщипанную бровь, усмехается. И тихо, но очень четко спрашивает:
— Ты кем себя возомнила, чтобы указывать мне?

Вот тут Марк Валентинович не выдерживает. Он с громким хлопком закрывает книгу, медленно откладывает ее на подлокотник и на несколько секунд закрывает глаза. На его скулах играют желваки, а на виске пробивается пульсирующая вена гнева.

— Я думал, с появлением няни в моем доме станет тише, — он открывает глаза и смотрит на меня в упор. — Но стало только громче.

— Я не одобряю твой выбор, — тихо и четко, будто отчеканивая, проговаривает его жена, тоже не спуская с меня своих злых серых глаз. — Ты, как обычно, погорячился, Марк. Я против того, чтобы по нашему дому ходило это непонятное нечто.

8

Меня ещё прежде никто не называл непонятным нечто. Стою, перевариваю эти слова, и внутри всё медленно закипает. Обидно ли? Конечно, обидно! Какая женщина обрадуется, услышав, что она — «непонятное нечто»? Что это вообще значит? Бесформенное? Не имеющее цели? Или просто настолько никчёмное, что даже определения не удостоилось?

Я не конфликтный человек. Очень редко кого-то оскорбляю. Не вижу смысла в грубости и обзывательствах.

Агрессия — тупиковый путь, ею ничего не решить, только усугубить, но сейчас мое миролюбивое нутро начинает обиженно булькать.

— Знаешь, дорогая, — Марк переводит взгляд с меня на Пелагею и немного прищуривается. Его голос — низкий и вибрирующй, — Я не могу понять причину твоих криков. Они совершенно неоправданны, учитывая, что ты в знак протеста уже неделю не живёшь в нашем доме.

— А я и не буду здесь жить. Пока… — она делает паузу, и я вижу, как по её идеально подтянутому телу в дорогом пыльно-голубом платье пробегает мощная дрожь ярости и ненависти. — Пока здесь находятся эти… — Она резко кидает головой в сторону потолка, и её холеные пальцы с безупречным маникюром сжимаются в тугой, бессильный кулак.

Вот это поворот. Она назвала своих родных внуков «эти». Что, черт возьми, происходит в этом доме?

Пелагея, делает шаг к Марку, который неотрывно и угрюмо смотрит на неё.
— И пока в этом доме находится… — Она вновь делает паузу, будто подбирает единственно правильное слово, способное выразить всю глубину её презрения. — …Она.

И я понимаю, что речь сейчас совершенно не обо мне.

Я хоть “непонятное нечто”, а тут просто “она”.
Есть какая-то «она», которую Пелагея не желает называть по имени.

Этот кто-то, кого она не хочет облекать в реальную, физическую форму, чье имя — словно проклятие.

Меня за локоть вновь хватает Виктор. Его пальцы, тонкие и холодные, опять делают мне больно

— Я вас очень прошу, — цедит он через зубы он, и его дыхание, пахнущее перечной мятой, обжигает мне ухо. — Наталья, вы не понимаете…

Но я понимаю.

Понимаю, что пора уносить ноги, что не надо быть частью этого грязного семейного скандала и уж тем более — какой-то большой зловещей тайны.

Но… ноги будто вросли в прохладный паркет. Я не могу уйти просто физически, загипнотизированная этим спектаклем.

— Её зовут Марина, — тихо, но чётко, будто отрубая какждый слог, проговаривает Марк, не спуская взгляда с Пелагеи. — И нет. Я не позволю моим кровным внукам оказаться в детском доме или у сомнительных родственников. Мы с тобой это уже обсуждали, Пелагея.

— Я с тобой прожила столько лет! — шипит Пелагея, и её голос срывается на хрип. — Я отдала тебе свои лучшие годы! Я была всегда с тобой рядом! Я родила тебе двух сыновей! Я терпела все, все эти годы твой скверный, тяжёлый характер! Я была тебе верной женой! Я закрыла глаза на твои ошибки молодости, я тебе их простила!

— Я бы тебя сейчас попросил успокоиться и замолчать, — Марк Валентинович прищуривается ещё сильнее, а затем, энергично оттолкнувшись руками от подлокотников кресла, он встаёт.

Он делает шаг к Пелагее, и воздух в комнате начинает чуть ли не потрескивать от напряжения между женой и мужем.

— Я бы вас сам уже давно уволил, — продолжает шипеть мне в ухо неотвязный Виктор. — Какая вы бессовестная женщина.

— Ах, как жаль, что вы этого не можете, — торопливо шепчу я ему в ответ и отмахиваюсь.

Глаз не могу отвести от Марка Валентиновича и его жены. Какая красивая пара!
Да, в них сейчас бушуют злоба, ярость, презрение друг к другу, но какие же они статные, высокие, исполненные мощи.

Они полны тёмной, почти звериной энергии. Я наблюдаю за ними, как за двумя оскалившимися хищниками. Как за медведем и тигрицей, готовыми порвать друг друга в клочья.

— Я уволю няню, если ты вернёшься домой, — чётко и тихо проговаривает Марк Валентинович и подаётся с угрозой в сторону Пелагеи. — Вернёшься домой и займёшься воспитанием моих внуков. Они будут нашими.

— Нет, — хрипло и зло отвечает Пелагея и тоже делает выпад навстречу. Между их лицами остаётся всего несколько сантиметров. — Я тебе озвучила свои условия.

И сейчас мне кажется, что они не выдержат этого напряжения, этого накала, и… поцелуются. А после этого поцелуя осознают, как они дороги друг другу, и у них всё же получится прийти к компромиссу, но никакого поцелуя не происходит.

Мы же не в сказке, мы в реальной жизни, где гордыня сильнее любви.

— Ты тогда выбрал меня? — менторским, ледяным голосом говорит Пелагея. — И теперь ты должен выбрать меня.

— У меня есть обязательства и ответственность, — глухо отвечает Марк Валентинович.

— Можно и иначе исполнить свои обязательства, — так же глухо парирует Пелагея. — Иначе. Есть множество вариантов…

— Я решил, что они мне не подходят, — Марк Валентинович прищуривается, а у меня по спине пробегает озноб.

Да, пара невероятно красивая, но между ними, похоже, давно нет и следа любви, одна привычка и чёрная ненависть.

— Наши сыновья этого не примут, — она тоже прищуривается на него. — Неужели ты готов и сыновей потерять?

— Если тебе больше нечего сказать, — Марк Валентинович отвечает ей ровным и до ужаса спокойным голосом, — то тогда уходи.

И под этим спокойствием я чувствую бурлящую чёрную ярость. Вот теперь я медленно отступаю к двери.

Вот сейчас мне точно нужно ретироваться, потому что когда Пелагея уйдёт, Марк Валентинович свой гнев и ненависть сбросит на меня. Он растопчет меня, сотрёт в порошок и не оставит ничего.

Вместе со мной так же бесшумно к дверям пятится и Виктор. Мы синхронизировались, как два напуганных таракана.

Шаг за шагом, шаг за шагом… и вот Виктор уже тихо прикрывает за нами тяжелую дверь, а я, сорвавшись с места, на цыпочках бегу к лестнице.

Но Виктор нагоняет меня, хватает за запястье и резко разворачивает к себе. Его лицо в полумраке холла искажено гримасой бешенства.
— Вот откуда вы такая взялась, а? — рычит он.

9

Комната Дениски не похожа на детскую мальчика.

Я замираю у приоткрытой двери, за которой царит тишина.

Свет из-за нее льется тусклый, приглушенный. На тумбочке у кровати горит маленькая лампа под строгим абажуром, отбрасывая на стену неровный круг света.

Я прислушиваюсь. Ни единого звука. Затем, затаив дыхание, заглядываю внутрь.

Очень сдержанные, холодные тона — серый, темно-синий, бежевый. Идеальный, стерильный порядок.

Кровать застелена так, что хоть линейку прикладывай, на письменном столе лежат одинокие учебники, выстроенные в линию.

Ни машинок, ни плакатов с супергероями, ни даже рисунка на стене. Полная аскеза. Без лишнего «шума для глаз», как говорят дизайнеры.

Дениска не спит.

Он сидит на кровати, поджав по-турецки ноги в строгих синих пижамных брючках и такой же рубашке. На его коленях лежит толстая книга, а на лице — сосредоточенная, взрослая гримаса. Он медленно с тихим шуршанием перелистывает страницу.

— Уходи, — говорит он, не отрывая глаз от текста и хмурясь, будто я помешала ему решать сложнейшую математическую задачу.

Я перехватываю стакан теплого молока другой рукой и бессовестно захожу в комнату.

Дверь с тихим щелчком закрывается за мной.

— Твои сестры уже каждая выслушала по сказке, выпили по стакану молока и теперь сладко спят. — Я делаю паузу, чтобы усилить эффект, и добавляю уже прямо у его кровати: — Сейчас твоя очередь.

Дениска, совсем как его дедушка, сердито и раздражённо захлопывает книгу.

— Мне не нужны сказки и молоко! — возмущенно смотрит на меня его бледное, серьезное личико. — Сказки — и молоко — для маленьких детей. А я не маленький, — строго заявляет он, и в его голосе те самые, узнаваемые нотки властности, которые я слышала от Марка Валентиновича.

Ну, я тётка упрямая. Поэтому я подхожу вплотную к кровати, ставлю стакан с теплым молоком на тумбочку и сажусь на самый край матраца.

Я заглядываю в сердитое лицо и тянусь к книге, которую Дениска читал.

Он не позволяет мне её взять. Резким движением он подхватывае её и прячет под подушку, но я успеваю заметить на обложке нарисованного рыцаря на красивом белом коне.

Название я не успела увидеть, но я все равно понимаю — Дениска читал какую-то сказку.

Вот же маленький притворщик!

— Ты такая непослушная! — обиженно говорит Денис и зло щурится на меня, складывая ручки на груди.

Вылитый дед.

— Я просто очень люблю рассказывать сказки, — признаюсь я. — И потому что мне очень… мне очень хотелось рассказать тебе сказку про сердитого, злого и очень, очень колючего ёжика.

Я прищуриваюсь на Дениску. Он затихает на «про очень колючего ёжика».

— Но у этого ёжика было очень мягкое, пушистое и нежное пузико, — продолжаю я заговорщицки, — которое он никому, никому не показывал.

— Фу, какая глупая сказка, — фыркает Дениска, но его глаза уже не такие сердитые. В них промелькнула искорка любопытства.

— А ты бы какую тогда сказку рассказал?

— Я бы рассказал, что этот ёжик был смелым воином! — глаза Дениски вспыхивают вызовом. — И он отправился в великое путешествие к сильному волшебнику, чтобы попросить…

Он резко замолкает. В его глазах на секунду загорается уже не вызов, а страх, дикая печаль, тоска. Такая глубокая, что я вся обмираю.

Он поджимает губы, торопливо, почти панически, прячется под одеяло. Вместе с головой. Из-под горки одеяла доносится его приглушенный, но властный шепот:

— Всё, я сплю. Спокойной ночи.

Я сижу и смотрю на на одеяло под которым спрятался мальчик с ранено-гордым сердцем. Наверное, любая другая няня ушла бы и оставила ребёнка наедине с его демонами, но я сейчас действую по большей части как мать.

Я осторожно ложусь на кровать поверх одеяла и обнимаю.

— Так о чем смелый ёжик попросил бы великого волшебника? — тихо спрашиваю я.

Он зло брыкается.

— Отстань!

— Не отстану, — тихо говорю я и прижимаю его к себе крепче, чувствуя под тканью пижамы и одеяла его хрупкие плечи. — Все будет хорошо, Денис. Я рядом.

По его телу проходит судорожная волна истерики. Он весь вздрагивает.

Слышу, как он глухо всхлипывает, пытаясь подавить рыдания, а после утыкается лицом в подушку, стараясь сделать это бесшумно.

Я вздыхаю и продолжаю его обнимать. Крепко-крепко, как когда-то обнимала своих детей, когда им было больно и страшно.

Я больше не задаю вопросов. Я просто лежу и обнимаю Дениску, который постепенно затихает, его дыхание становится ровнее и глубже, а тело обмякает. Он засыпает. Я вслушиваюсь в его размеренное дыхание, в этот тихий, беззащитный звук.

Осторожно, чтобы не разбудить, убираю край одеяла с его головы, чтобы ему дышалось легче. Целую его в висок, чувствуя под губами мягкие, детские волосы и тонкую, горячую кожу. Затем аккуратно, бесшумно сползаю с кровати.

Подхватываю стакан с остывшим молоком и на носочках иду к двери. Прежде чем выйти, я предварительно выглядываю в щель.

И не зря.

Потому что в метре от двери, в тени коридора, неподвижный и громадный, притаился мрачный хозяин дома.

Сердце у меня замирает, а потом принимается колотиться с бешеной скоростью.

Вот черт! Хочу спрятаться обратно в комнату Дениски и уже начинаю прикрывать дверь, но Марк Валентинович делает резкий выпад вперёд. Его рука, сильная и жилистая, хватает ручку и с силой дёргает её на себя, вынуждая меня все же выйти к нему в коридор.

Он молча, с тихим щелчком, прикрывает дверь в комнату внука. Я, чувствуя себя пойманной с поличным, медленно и крадучись разворачиваюсь и делаю первый шаг, чтобы унести ноги.

Сделаю вид, что его тут нет.

— Стоять, — шепотом приказывает он.

Конечно же, я останавливаюсь. Почему-то его приказам я не могу сопротивляться.

Останавливаюсь и стою к Марку Валентиновичу спиной. Пытаясь успокоить бешеный ритм сердца, я делаю глоток остывшего молока.

— Вы слишком любопытны, — говорит Марк Валентинович. Его шаги бесшумны по мягкому ковру, но я чувствую, как он подходит ко мне со спины.

10

— Боже мой, — шепчу я и прижимаю руки к груди.

Я стою перед высокой больничной койкой, застеленной стерильно-белым бельём.

Под тонким одеялом — измождённая, почти прозрачная женщина. Её лицо — восковая маска, лишённая всяких эмоций. Светлые, пшеничные, волосы раскиданы по подушке безжизненными прядями. Цвет — точь-в-в-точь как у Ирочки.

Вокруг неё — целый лес из металлических стоек, аппаратуры, от которой к слабому телу тянуться провода и трубки.

Воздух гудит и вибрирует от монотонного гудения и попискивания медицинских мониторов. На их экранах прыгают зелёные и красные линии.

Из открытого рта торчит трубка.

Я не вижу, чтобы её грудь поднималась и опускалась.

Вместо неё справа от кровати стоит один из аппаратов — большой, белый, бездушный.

Он медленно, с мерзким шипящим звуком, раскрывается и закрывается, нагнетая в трубку, которая вставлена ей в рот, воздух.

Искусственная вентиляция лёгких.

В полумраке комнаты, пахнущей антисептиком, я делаю шаг к кровати и хватаюсь за холодное металлическое изножье. Мне кажется, что я сейчас рухну в обморок.

Я оглядываюсь на Марка Валентиновича. Он стоит в метре от кровати, неподвижный, как скала.

Его мощные руки скрещены на груди, а лицо не выражает ровным счётом ничего. Он смотрит на Марину не как на дочь, не как на родного человека, а как на дорогостоящую проблему.

В его глазах нет ни любви, ни печали, ни тоски, ни сожаления. Даже злости нет. Пустота. Ледяная, вселенская пустота.

Держит он её не в больнице, а здесь, в гостевом домике, западнее особняка, за берёзовой рощицей, что я вижу из окна моей комнаты. .

— Ей место в больнице, — тихо вырывается у меня, голос мой звучит хрипло и чужим.

Марк Валентинович переводит на меня свой бесстрастный взгляд, коротко хмыкает и сухо, отрывисто бросает:
— В больнице сказали, что никаких шансов нет. И что без разницы, где она будет лежать овощем: у них или здесь.

От этого цинизма у меня перехватывает дыхание.

В этот момент дверь в комнату бесшумно открывается. Входит женщина. Лет сорока, высокая, худая, с длинным и надменным лицом, на котором будто навеки застыло выражение лёгкого презрения.

На ней — белый медицинский халат поверх обычной одежды. Она — воплощение тишины и спокойствия.

Она подходит к аппаратуре, внимательно, не мигая, всматривается в мониторы. Поправляет складки на своём халате и вежливо, почти подобострастно, улыбается Марку Валентиновичу.
— Пока без изменений, Марк Валентинович. Ничем не могу обрадовать.

— Дети… знают? — перевожу я взгляд обратно на Марка Валентиновича, напрочь забыв о его приказе не задавать вопросов.

Он мне ничего не отвечает, но по лёгкому, почти невидимому сужению его зрачков я понимаю всё.

Дети не знают, что их мама вот здесь, совсем рядом, за березовой рощей, дышит через трубку.

Он одёргивает полы своего идеального пиджака, разворачивается и твёрдым шагом выходит из комнаты.

Я вылетаю за ним. Нагоняю его уже у входной двери гостевого домика. Он резко останавливается, разворачивается ко мне, а я, не рассчитав скорость и длину торможения, буквально врезаюсь в него.

Он весь будто не живой человек, а каменная статуя, обтянутая кожей и одетая в дорогой костюм. От него пахнет той же древесной смолой и перцем, но теперь с примесью больничного антисептика.

Опешив от столкновения, я замираю на секунду Марк Валентинович тяжело, с явным раздражением, вздыхает.

Он медленно сжимает свои стальные пальцы на моих плечах и буквально отрывает меня от себя, заглядывая в лицо

— Они должны знать, — запыхавшись, выдавливаю я.

— Нет, — тихо и угрюмо отвечает он. — Я вас сюда привел, чтобы вы не устроили свою личную самодеятельность по раскрытию тайн и секретов этого дома.

— Ну да… — со вздохом соглашаюсь я, — я бы сама нашла этот домик… И Марину…

Он прищуривается, и в его глазах вспыхивает та самая, знакомая мне угроза.
— После аварии она — овощ, — тихо, но чётко. — Дети пока не готовы.

Его пальцы сжимаются сильнее. Да, на моих плечах определённо останутся синяки в форме его отпечатков.
— Раскроете рот, и вы об этом очень пожалеете, Наталья.

— Если… надежды нет, то зачем все это?

Я жду, что вот сейчас я точно пробью ледяную броню Марка Валентиновича и увижу в нем живые эмоции, но он мне с ухмылкой отвечает:

— Возможно, я просто проверяю жену, — цыкает. — Может, я хочу чтобы она опять приняла наш брак на моих условиях.

— Кстати, о вашей жене, — раздается голос медсестры из глубины домика, — она тоже сегодня была тут. Минут пятнадцать назад.

11

— Свободны, Натали, — говорю я, отчеканивая каждое слово, и жду, когда эта ходячая катастрофа в юбке наконец испарится.

Но она не торопится. Стоит, будто вкопанная, и с подозрением косится на Валентину. На мою тихую, идеальную тень в белом халате. Меня такие люди, как Наталья, дико раздражают.

Они бесят меня до тёмных пятен в глазах и до желания... ругаться криком и матом. Но я сдерживаюсь. Я всегда сдерживаюсь.

Парадокс: почему-то такие наглые, бесцеремонные особы отлично находят общий язык с детьми. А мне очень нужен тот человек, который сможет утихомирить троих детей. Успокоить их души.

И только потом я смогу из них вылепить что-то, подходящее под слова «мои внуки».

Сейчас же они — неуправляемые вихри тоски и протеста. И мне нужен человек, который сможет обуздать их энергию, унять их печаль и страх. И увы, с этим сейчас справится только Наташа.

Потом, потом я обязательно от неё избавлюсь. Вышвырну из моего дома и забуду, что здесь когда-то топала такая глупая, наглая, беспардонно любопытная женщина.

— Натали, — повторяю я её имя, вкладывая в него всю накопившуюся ярость. — Оставьте нас.

Она вздыхает, так глубоко, будто её грудь вот-вот лопнет. Косится на меня. И шепчет, так тихо, что я почти читаю это по губам:
— Я даже сейчас повозмущаться на вас не могу... За то, что вы такой... сердитый бурундучок.

Воздух застывает. Я чувствую, как кровь отливает от лица, а потом приливает обратно, обжигая кожу.

— Как вы меня назвали? — опешив, растерянно спрашиваю я.

И на несколько секунд я даже, кажется, забываю мое имя.

Марк Валентинович Градов, человек, перед которым трепещут советы директоров, которого тихо ненавидят и боятся в собственной семье... сердитый бурундучок.

И вот тут, кажется, сама Наташа понимает, что ляпнула лишнего. Её глаза становятся круглыми. Она прижимает пальцы к губам и медленно, очень медленно, бочком проскальзывает к входной двери.

А после — торопливо выскакивает в ночь, прихватив с собой запах.

Я оглядываюсь и, наверное, около минуты ошарашенно смотрю на дверь. Ни одна женщина за всю мою пятидесятилетнюю жизнь не смела называть меня бурундуком.

Ни одна. Даже в детстве девочки, боязливо шарахавшиеся от моего угрюмого вида, никогда не использовали это слово. Я был «страшным», «злым», «букой». Но «бурундучок»…

Боже, дай мне сил. Вдох-выдох.

Буду верить, что я пройду это испытание и Наташа останется живой.

— Марк Валентинович, — Валентина напоминает о своём существовании тихим, безжизненным голосом.

Я перевожу на неё взгляд. Она хмурится, её длинное, надменное лицо искажается лёгким осуждением.

— Ваша жена... — она делает паузу. Затем медленно выдыхает, — приходила навестить Марину. Просила оставить её наедине с дочерью. Я отказалась.

Я молчу, чувствуя, как по спине бежит холодок. Пелагея была здесь. Вряд ли для того, чтобы пожелать спокойной ночи и поцеловать в лобик.

Так бы поступила Наташа, но не Пелагея.

— А после, — продолжает Валентина, глядя на меня своими стеклянными глазами, — когда она поняла, что я не оставлю Марину, она сделала мне предложение.

— Какое? — мрачно спрашиваю я, чуя, что моя жена в своей истерике могла пойти на многое.

Очень на многое.

Но ей придется принять мои условия.

Она должна принять то, что я серьезно задолжал Марине. Да, я сам этому не рад, но я ее — отец.

Она — моя кровь и плоть.

Я это принял, а, значит, должна принять и моя жена. Таковы мои правила жизни и нашего с Пелагеей брака.

Валентина с осуждением прищуривается.
— Она попросила меня помочь вашей дочери... уйти. — Длинная пауза. — Попросила отпустить её.

12

Тихонько, на цыпочках, прокрадываюсь на кухню. Семь часов утра, огромный дом погружен в сонную, теплую тишину.

Перед тем как спуститься, заглянула в детские — мои новые подопечные спят, разметавшись в своих огромных кроватях.

Увидев эти сладкие, беззащитные мордашки, поняла: хочу их сегодня порадовать. Решено — будут румяные, аппетитные оладушки.

Открываю тяжелую дубовую дверь и замираю на пороге.

У огромного окна, за которым уже рассвело, стоит Марк Валентинович. Спиной ко мне.

И он… в халате.

Мягком, темно-синем, из дорогой махры. Из-под его полы торчат штанины черной шелковой пижамы, а ниже… Боже правый.

Босые ступни! Это кажется таким интимным, таким по-домашнему уязвимым, что сразу рушит образ сурового властелина вселенной.

Это слишком мило для мужика со сквернейшим характером.

В руке у Марка — большая фарфоровая чашка. В воздухе витает густой, насыщенный, бодрящий аромат свежесваренного кофе. Пахнет невероятно уютно.

Решаю тихо ретироваться, дать хозяину дома насладиться утренним уединением. Подаюсь назад, но Марк резко оборачивается.

И я замираю.

С утра его взгляд еще злее и недовольнее, чем обычно. Темные глаза сканируют меня с ног до головы, а после прищуриваются.

— Доброе утро, — выдавливаю я, пытаясь очаровательно улыбнуться, но сама чувствую, что улыбка выходит кривой и натянутой.

Чтобы скрыть смущение и легкую панику, вскидываю подбородок и заставляю себя зайти на кухню решительно, будто так и надо. Под его безмолвным, тяжелым взглядом закрываю за собой дверь и деловито плыву к холодильнику — огромному, двухстворчатому, матово-стальному чуду техники.

— Завтрак — раздается за моей спиной его низкий, с утра еще хриплый голос. — накроет его Галина Артуровна в девять. Виктор вас не предупредил?

— Не знаю я никакую Галину Артуровну, — бодро отвечаю я, открывая тяжелую дверцу.

Прохладная волна воздуха бьет в лицо. Внутри царит идеальный, стерильный порядок. Подхватываю с полки на дверце четыре белоснежных яйца, прижимаю их к груди одной рукой, а второй тянусь за бутылкой молока.

— У меня сегодня план — приготовить для ваших внуков оладушки, — оглядываюсь на него и на этот раз улыбаюсь по-настоящему, широко и тепло. — Настоящие, домашние.

Все той же деловой походкой продвигаюсь к массивному кухонному острову из темного дерева. Аккуратно раскладываю яйца на мягком полотенце, ставлю молоко.

— Вы не подскажете, где тут у вас мука живет? — интересуюсь, осматривая бесконечный ряд глянцевых фасадов.

— Вы можете сделать заказ Галине Артуровне, и она приготовит оладьи сама, — его тон не терпит возражений.

— Нет! — Решительно разворачиваюсь к нему и скрещиваю руки на груди. — Я тут няня. И я отныне буду готовить завтрак для ваших внуков. А оладушки… — добавляю с вызовом, — у меня получаются самые вкусные.

Марк тем временем делает медленный, шумный глоток кофе, не спуская с меня своего пронизывающего взгляда.

Я понимаю, что он и сам понятия не имеет, где тут мука. Со вздохом начинаю собственную операцию «Поиск муки», открывая один белый шкафчик за другим. Внутри — идеальная чистота и порядок.

— Вы слишком самоуверенны, когда заявляете, что готовите самые вкусные оладушки, — бросает Мар.

Ага, вот он, шкафчик с бакалеей! Третий от окна. Подхватываю нераспечатанный пакет с пшеничной мукой и с триумфом возвращаюсь к острову, останавливаясь прямо напротив Марка.

— Спорим? — бесстрашно улыбаюсь я, а сама внутри вся сжимаюсь от тревожного ожидания, что хозяин сейчас взорвется. — Так уж и быть, я и вам приготовлю оладушки.

— Премии за оладушки не ждите, — Марк Валентинович делает последний глоток и с глухим стуком отставляет пустую чашку на столешницу.

Затем он решительно разворачивается и широким шагом направляется к выходу. Весь такой мрачный, угрюмый и злой в своем роскошном халате… Но его босые ноги портят весь грозный образ, потому что они забавно, по-домашнему шлепают по холодному белому кафелю. Шлеп, шлеп, шлеп.

Я закусываю губы, чтобы не засмеяться. делаю выдох.

— Если вам понравятся мои оладушки, — с вызовом кидаю я ему в спину, — это вы мне скажете: «Спасибо, Наталья, было вкусно».

Что же. Будем воспитывать и седого мальчика.

“Седой мальчик” останавливается у двери и оглядывается через плечо. В его глазах вспыхивает знакомый холодный огонек предостережения.

— А если не понравятся, — его голос глухой, — то я с полным правом назову тебя криворукой идиоткой.

13

— Так, — протягиваю я белую фарфоровую тарелку со стопкой румяных, еще теплых оладушковю. — Ирочка, ты понесёшь дедушке оладьи.

Ира берет тарелку и ее серьезное личико озаряется важностью миссии.

Рядом с ней нетерпеливо, с ноги на ногу переминается Маша. Ее огромные голубые глаза с надеждой смотрят на меня — она тоже ждёт задания.

Шёпотом и с наигранным благоговением я вручаю в её пухленькие ручки маленькую розетку с малиновым вареньем.

— А ты, — таинственно шепчу я, подмигивая. — Понесёшь самое важное. Варенье!

Маша расплывается в сияющей улыбке, а затем гордо приподнимает подбородок и самодовольно косится на старшую сестру, которая в ответ тяжело, по-взрослому, вздыхает.

— А я в этом не участвую, — сердито и высокомерно заявляет Дениска.

Он отправляет в рот последний, самый большой кусочек своего оладушка и, не прожевав как следует, несколькими крупными глотками запивает его апельсиновым соком.

— Дедушка не любит оладьи, — Он смачно облизывает вилку и со стуком откладывает ее на стол. Затем смотрит на меня уничижительно, точная копия своего деда в миниатюре. — Как и я.

— Так не любишь, что всю свою порцию съел? — хмыкаю я и подхватываю с подноса блюдце с дымящейся чашкой черного кофе.

— А у меня не было выбора, я на завтрак люблю сосиски и яичницу, — говорит он с вызовом.

— Какие мы важные, — фыркаю я и медленно, как королева, шагаю к дверям столовой. Командую: — Так, девочки, за мной!

Я уверена, что вид девочек в их милых розовых пижамках с единорогами и с таким вкусным подношением в руках растрогает даже ледяную глыбу.

Такой у меня план — потихоньку вызывать в суровом Марке Валентиновиче искры умиления.

Конечно, сначала они будут незаметные для него самого, но они будут накапливаться в его душе, а затем, через время, в его груди вспыхнет любовь к его очаровательным внукам.

Я заставлю его любить внуков. Он еще не понял, но он крупно влип. Потом со слезами будет обнимать девочек и Дениску. Рыдать будет, от умиления и любви.

Мы медленно, торжественным шествием, выходим в гостиную. Марк Валентинович опять сидит в своем кресле у окна и опять с ленивым интересом читает книгу.

Он уже не в халате и пижамных штанах. Он снова облачен в свои “деловые доспехи”: темные брюки, белую рубашку и туфли, начищенные до блеска.

— Так, девочки, — шепчу я, — как мы с вами учили?

Маша набирает полной грудью воздух. Марк отвлекается от книги, поднимает на нас взгляд и прищуривается. Маша громко, с присвистом, выпускает из себя воздух.

— Доб-рое ут-ро, де-ду-ля! — выпаливает она одним духом.

Марк прищуривается еще сильнее, отчего морщина на переносице становится похожа на глубокую трещину.

— Как спа-лось, де-ду-ля? — тянет Ира.

— Отвратительно, — отрубает дедуля и вновь утыкается взглядом в книгу, демонстративно перелистывая страницу.

Дениска, который бесшумно крался за нашей процессией, позади нас громко хмыкает.

Уязвленные, девочки вскидывают ко мне обиженные личики. У Иры губы уже подрагивают, а глаза Маши наполняются влажным блеском слез.

Честное слово, так бы и стукнула этого «сердитого бурундучка-бегемота» по голове тяжелой фарфоровой чашкой! Но, увы, мне придется действовать иначе.

Поэтому я подмигиваю девочкам, которые готовы от обиды расплакаться, и бесстрашно заявляю:

— Ну, сладко и беззаботно спят обычно только хорошие девочки и мальчики, а от сердитых и злых сон бежит прочь.

— Но Дениска вот хорошо спал, — возражает Ира.

— Дениска просто притворяется злым мальчиком, — шепотом отвечаю.

Подхожу к кофейному столику, ставлю чашку с ароматным кофе ближе к подлокотнику кресла Марка.

За мной семенят Ира и Маша. Они синхронно, с важным видом, расставляют розетку с вареньем и тарелку с оладушками, а затем встают по обе стороны от меня.

Они шмыгают носами и неотрывно, с немым упреком, смотрят на Марка, который снова перелистывает страницу и делает вид, что нас не существует.

— И что мы еще учили? — наклоняюсь я к Маше, которая в волнении кусает губы.

Маша взволнованно и смущенно трет нос и шепчет:

— При-приятного аппетита, де-ду-ля.

Я ласково касаюсь ладонью ее мягкого затылка.

И тут Ира, желая перещеголять младшую сестру, неожиданно заявляет властным голоском:

— Кушай, не обляпайся, дедуля!

14

Я сижу на широком диване цвета сливочнй карамели.В воздухе в гостиной витают сладкие ароматы варнеья, ванильных оладьев и кофе.

Очень уютный запах.

Между моих ног, на теплом ковре, устроилась Ирочка. Она сидит, насупившись, ее спинка — идеально прямая.

Я старательно разделяю ее густые пшеничные волосы и начинаю заплетать косу. Они шелковистые и послушные в пальцах, пахнут детским шампунем с запахом зеленого яблока.

— Сиди ровно, солнышко, — тихо напеваю я, заплетая тугую французскую косичку у самого виска.

Рядом, привалившись теплым плечом к моему колену, пристроилась Машунька. Она не отрывает огромных, васильковых глаз от дедули. Ее взгляд — смесь детского страха, обожания и жгучего любопытства.

На самом видном месте, на подлокотнике дивана, с неестесственно прямой спиной устроился Дениска.

Он играет роль серьезного и сурового взрослого: скрестил руки на груди, поджал губы и тоже смотрит на Марка.

Ему тоже дико интересно, дрогнет ли его грозный дедуля перед оладьями глупой няни.

В общем, все трое следят за каждым движением, каждым выражением на лице Марка Валентиновича.

А я? Я заплетаю косички и тоже изредка поглядываю на Марка украдкой, в ожидании.

Жду того момента, когда он все же решительно подхватит вилкой румяный оладушек и властно съест его, но он медлит. Сердито хмурится на нашу маленькую банду.

— Вы так и будете здесь сидеть? И наблюдать? — наконец, раздается его голос, низкий и насквозь пропитанный раздражением.

— Вы меня нервируете, — говорит он и хмурится еще сильнее, отчего морщина на переносице становится похожа на глубокую трещину в граните.

Наверное, сейчас мы все должны испугаться его злющего взгляда, вздрогнуть и сбежать.

Но он не на тех напал.

Я как раз закрепляю последний виток косы Ирочки резинкой с маленьким розовым бантиком. Дело сделано.

Ира приглаживает ладошками волосы, проверяя, насколько аккуратно и туго я заплела, а затем деловито, с видом полководца, поднимается с ковра на ноги. Она встает, скрещивает ручки на груди и так же сердито, как дедуля. Смотрит в упор на него и заявляет:
— Мы можем и не смотреть.

Марк Валентинович издает звук, средний между цыканьем и усмешкой.
— Какая замечательная идея, — парирует он. — Займитесь какими-нибудь своими детскими делами.

— Мы можем… — Ира делает театральную паузу, полную угрозы, и ее глаза сужаются. — Мы можем накормить тебя, дедуля.

Она оглядывается на затихшую Машуню. Та ловит ее взгляд, и ее личико озаряется восторгом. Глаза распахиваются широко-широко, и она шепчет, полная решимости:
— Можем!

И тут же резво вскакивает на ноги.

Не зря говорят, что кровь — не водица. Сейчас я понимаю эту старую поговорку: в груди девочек вспыхнул один и тот же огонек детского, но уже такого взрослого упрямства.

Да, они его внучки. Они его кровь. Тут и никакой генетической экспертизы не надо.

— Что вы задумали? — с нарастающим подозрением спрашивает Марк и медленно, словно тигр перед прыжком, приподнимает одну седую бровь.

Но уже поздно. Ирочка делает несколько быстрых, решительных шагов в его сторону.

Как маленькая хищная куница.

Марк успевает только кинуть на меня вопрошающий, почти панический взгляд, а Ира уже ловко, как обезьянка, взбирается на его колени, бесцеремонно скидывая на пол книгу

— Ты что творишь… — начинает он, но его перебивает Маша.

Машунька с торжествующим видом шлепает всю розетку с малиновым вареньем прямиком на стопку оладушков, которые тонут в густом рубиновом месиве. Она с улыбкой протягивает залитую вареньем тарелку Ире.

— Немедленно уберите их от меня! — рычит Марк, отшатываясь от грозной Иры.

Я со спокойным, даже ленивым вздохом:

— Девочки, не приставайте к дедуле, — поднимаюсь с дивана.

Но я не тороплюсь, потому что тоже считаю: дедулю надо накормить.

Если мужик злой, то его надо сначала накормить.

Я делаю всего лишь один неторопливый шаг в сторону Марка.

И за этот один-единственный шаг Ира успевает схватить самый верхний, щедро политый малиновой сладостью оладушек, и с деловой угрозой заявляет:
— Дедуля, открывай ротик! Летит самолётик с оладушком!

15

— Дедуля, открывай ротик! Летит самолётик с оладушком!

Дедуля поворачивает свое разъяренное, покрасневшее лицо к Ирочке. Я вижу по его взгляду, что он собирается рявкнуть на нее так, что стены задрожат, но он не успевает.

Как только он приоткрывает губы Ира, нахмурив свои светлые бровки с сосредоточенностью нейрохирурга, смачно шлепает липким, теплым оладушком прямиком ему на рот и усиленно пытается затолкать его за зубы внутрь.

— Ой, — констатирует Ира с притворным сожалением. — Самолётик врезался и разбился.

— Я тебе помогу, — решительно заявляет Маша.

Маша отставляет пустую розетку в сторону и с ловкостью енота взбирается на широкий подлокотник кресла, с другой стороны от Марка.

Она цепкими, липкими от варенья пальчиками хватает его за бороду прямо на линии челюсти и тянет вниз, приговаривая:
— Ворота что-то заклинило, — тяжело вздыхает, — видимо, очень старые ворота. Нужна помощь.

Она переводит свой властный взгляд на Дениску, который уже не может скрыть ни удивления, ни дикого, детского интереса. Его маска «взрослой» серьезности треснула по всем швам.
— Помоги! — командует Маша. — Будешь держать голову!

И сейчас Дениска стоит перед очень непростым выбором. Чью ему сторону занять?

Сторону мрачного дедули? Тогда ему придется яростно отгонять малышек от Марка Валентиновича?

Помочь сестрам накормить дедулю? Но тогда дедуля точно будет им разочарован, ведь серьезные взрослые мальчики отказываются от подобных шалостей с оладьями и вареньем.

Я даже задерживаю дыхание.

Я вижу, как в его глазах идет настоящая битва: желание сохранить серьезность и незыблемость — и дикий, неподдельный азарт происходящего. Азарт и сестры побеждают. Он спрыгивает с подлокотника дивана и решительно подходит к креслу.

Марк Валентинович тем временем пытается аккуратно спихнуть с себя Машу и Иру, но те с ним упорно борются и по всему его лицу размазывают варенье.

Я все же замечаю, что он сейчас пусть и очень зол, но настоящую, жестокую агрессию к девочкам не проявляет. Он — как большой злой пес с маленькими щенками, которые кусают уши и хвост.

Что-то глубоко внутри него не позволяет злобно и с криками скинуть с себя наглых малявок, а он ведь может.

— Денис! — рявкает Марк, когда его внук подбегает к креслу.

Ира успевает запихать ему в рот половинку оладушка, и Маша теперь иянет его нижнюю челюсть не вниз. Нет, теперь она она прижимает ладошки ко рту Марка и ласково шепчет, вглядываясь в его разъяренные глаза:

— Теперь жуй, дедуля. Вкусно же.

Марк моргает и на автомате жует, не спуская загнанного взгляда с довольного лица Маши.

О чем он сейчас думает? Что у него сейчас творится в душе? У девочек вышло царапнуть его ледяное сердце?

— Кофе! Надо кофе! — охает Ира.

Денис подхватывает чашку с кофе со стола. Маша убирает липкие ладошки с губ Марка, который медленно выдыхает.

Денис забирает тарелку с оладьями у Иры и отдает ей взамен чашку с кофе.

— Твой кофе, дедуля, — шепчет Ира и подносит чашку с кофе к губам Марка.

Она не рассчитывает силу своих движений, и я слышу, как фарфор с тихим стуком касается зубов Марка.

Но он все же делает глоток кофе, большая часть которого льется ему на грудь.

— Вкусно? — с угрозой спрашивает Маша.

Марк с опаской смотрит на нее. Понимает, что он сейчас в опасной ситуации. Скажето “невкусно”, то его заставят съесть еще один оладушек, чтобы распробовать.

Скажет вкусно, то опять же накормят. Ведь дедуле понравилось.

Вот теперь дедулю можно спасать от внуков.

— Папа? — раздается позади меня хриплый мужской и возмущенный голос.

Я медленно оглядываюсь.

В дверях гостиной стоит высокий, широкоплечий брюнет, в котором явно угадывается борода Марка. Такие же темные высокомерные глаза, такой же надменный разлет бровей.

Ему лет двадцать пять. Не больше. Он нервно поправляет галстук под воротом рубашки и взгляда не может отвести от папули в окружении затихших детей.

— Андрей? — Марк тоже не верит своим глазам. — Ты зачем приехал?

— Позавтракать с тобой…

— Нам его тоже надо накормить? — Маша оглядывается на Иру, которая подозрительно пришурилась на незваного гостя, прижав пустую чашку к груди.

— Нет, — Ира фыркает. — Он мне не нравится.

— И мне, — Денис соглашается. Разворачивается к удивленному Андрею и скрещивает руки на груди. — Совсем.

— И мне! — громко присоединяется Маша к брату и сестре и ревниво выпучивается на сына Марка. — Уходи!

16

Я тщательно умываю лицо. Прохладная вода стекает по коже, смешиваясь с остатками малинового варенья.

И только в 50 лет я понял о том, что очень тяжело вымыть малиновое варенье из бороды. Оно забивается в седые волоски, липнет… Гадость.

Срываю с крючка мягкое махровое полотенще. Протираю лицо, шею, грудь. Скидываю с плеч испорченную, заляпанную вареньем и кофе рубашку.

Выхожу из ванной в спальню.

Неторопливо направляюсь в гардеробную.

У двери, мрачный и молчаливый, стоит мой старший сын Андрей. Он прислонился к косяку, скрестив на груди руки. Его поза кричит о вызове. Он внимательно следит за каждым моим движением.

Вхожу прохладную просторную гардеробную. Хватаю первую попавшуюся рубашку — темно-синюю, почти черную. Накидываю ее на плечи. Возвращаюсь к сыну, стоящему уже посреди комнаты.

Медленно, одну за другой, застегиваю пуговицы на рубашке. Поднимаю на сына взгляд.

— Ты так и будешь молчать?

— Какого черта здесь происходит, папа? — вырывается у него, голос злой, сдавленный и возмущенный.

Я одергиваю ворот рубашки, заправляю полы в пояс брюк. Движения точные, выверенные, чтобы скрыть нарастающее внутри раздражение.

— Я так понимаю, тебя мама науськала, ты поэтому пришел. — Констатирую факт. — И раз у неё не получилось вышвырнуть детей из дома, то она считает, что выйдет у тебя.

— Папа, — хмурится Андрей, его красивое лицо искажается гримасой отвращения. — Тебя просят «решить этот вопрос» иначе.

— Решить иначе, — передразниваю я его же корпоративные холодные формулировки.

— Им здесь не место, — раздраженно цыкает.

В груди нарастает глухое, тяжелое раздражение. Все вокруг твердят, что я должен избавиться от моих внезапных внуков.

Что «вопрос с их существованием» я должен «решить иначе».

И все свято верят, что я, как маленький мальчик, обязательно послушаю их грозные речи, невероятно впечатлюсь и, конечно же, сделаю так, как они хотят.

А вот не угадали. Я уже принял решение. И от своего решения не отступлюсь. Даже если я уже сам начинаю сомневаться в его верности: мне тоже не понравилось варенье на моей роже и горячее кофе на груди, но… они останутся.

— Неужели ты не понимаешь, что ты делаешь больно маме? — Андрей повышает голос.

Я подхожу к двери спальни, обхватываю пальцами холодную, отполированную до зеркального блеска ручку. Оглядываюсь на сына через плечо.

— А твоя мама не думает, что ей сейчас стоит засунуть все свои капризы в одно место и быть рядом со мной? — спрашиваю тихо, но отчетливо.

— Ты притащил в наш дом свою полудохлую внебрачную дочь! — Андрей уже бессовестно кричит на меня, его лицо заливается краской

Аж кулаки сжимает.

Я отпускаю ручку. Медленно разворачиваюсь к нему всем телом. Подхожу вплотную.

— В моём доме ты не смеешь на меня кричать, — тихо, но чётко говорю ему в лицо. — Я твой отец и криков от тебя, как от капризной девчонки, я терпеть не буду. И моя… — делаю паузу, — полудохлая внебрачная дочь — не твоя проблема.

— Ты жалок, — хрипло отвечает мне мой сын. Его дыхание сбивчиво. — Вот что я подумал, когда увидел, как трое мелких выродков размазывают по твоему лицу варенье. Какое-то дерьмо.

— Не дерьмо, — поправляю я его, возвращаясь к двери и наконец открывая ее. — А варенье. Малиновое.

Собираюсь уйти, но Андрей презрительно кидает мне в спину:
— Я помогу маме с разводом.

Я оборачиваюсь через плечо и медленно вскидываю бровь. Я неожиданно хочу ударить сына по лицу.

— Все никак не оторвешься от мамкиной юбки? — спрашиваю с легкой, язвительной усмешкой. — Тебе бы свои проблемы решать, а не маме сопли подтирать. Мой тебе совет: не стоит сейчас на меня скалить зубы, сынок. А то я их тебе в воспитательных целях обломаю.

— Она мне не сестра! — цедит он сквозь зубы, и в его глазах настоящая, детская ненависть.

И вот тут я взрываюсь.

— Я тебя не прошу называть Марину сестрой! — я наконец срываюсь на разъяренный рев. — Сейчас тот момент, когда вы все должны заткнуться! Заткнуться и не истерить! Это, мать вашу, так сложно?! — я выдыхаю, пытаясь вернуть себе контроль, и перехожу на спокойный, но оттого еще более опасный тон. — Передай своей мамуле, что мне сейчас нужна рядом женщина, а не капризная пятидесятилетняя девочка! — ярость снова накатывает волной, и я не могу ее сдержать.

— Ах, так ты поэтому какую-то унылую бабищу нанял в няни? — усмехается мой сын. — Чтобы рядом была женщина?

— Я тебе сейчас рот с мылом помою, чтобы ты заткнулся, Андрей, и больше не смел такую ахинею нести! — рявкаю я, чувствуя, как кровь снова приливает к лицу.

И из глубины коридора тонкий, но полный неподдельной ярости голосок:
— Козел! Отстань от нашего дедули! Ты тут нам не нужен!

— Может, ты рот с мылом помоешь этой мелкой гадине? — шипит Андрей мне.

Я прищуриваюсь.

— Ей три года, Андрей. А тебе — двадцать шесть, — говорю я, и в голосе моем слышна усталое разочарование. — Но ведете вы себя одинаково. Хотя нет… — прищуриваюсь еще сильнее. — Разница есть. Эта «мелкая гадина» хотя бы вареньем меня накормила. А ты меня только дерьмом. Очень вкусно, сынок, спасибо!

17

Я внимательно наблюдаю за тем, как Андрей зло идёт к припаркованной чёрной машине.

Он останавливается у машины — блестящий, агрессивный внедорожник. Будто почувствовав мой взгляд, он резко поднимает голову и оборачивается. Его взгляд, тёмный и колючий, находит окно на втором этаже, за которым замерла я.

На подоконнике сидит сердитая Маша. Она скрестила ручки на груди, надула губки.

Андрей прищуривается, его лицо искажает гримаса брезгливого раздражения.

А Маша? Она придвигается к самому стеклу, упирается в него пухлым носиком, а потом… а потом демонстративно, смачно, высовывает ему язык! Весь её вид кричит: «Вот тебе! Убирайся!»

Андрей в ответ мотнув головой, с силой дёргает ручку пассажирской двери, ныряет внутрь чёрного внедорожника, и тот через секунду с рычащим звуком мотора уносится прочь.

Маша разворачивается ко мне, её синие глаза полыхают торжествующей злостью.

— Какой сынок у дедули противный! — заявляет она.

— Вот Дениска вырастет таким же, — мрачно констатирует Иришка, не отрываясь от цветастой книжки со сказками о принцессах, которую она разглядывает на своей огромной кровати.

— Не буду я таким! — возмущённо охает Дениска.

Он стоит у стены, в своей идеальной синей пижаме, и смотрит на меня в ожидании поддержки.

Его бледное личико напряжено.

Я прищуриваюсь на него, чувствуя, как уголки губ сами тянутся в улыбку.

— Быть противным очень легко, — говорю я, делая вид, что серьёзно размышляю. — И это входит в привычку. Как грызть ногти.

— Я не буду таким! — повторяет Дениска громче и сжимает кулачки. Его костяшки белеют.

— Не будешь, если постараешься, — строго говорю я, но в голосе проскальзывает теплота. — Это сложная работа — быть хорошим.

Я вновь смотрю в окно. Чёрная машина вместе с Андреем уже исчезла за высокими коваными воротами.

Осталась лишь пустая гравийная подъездная аллея, окаймлённая постриженными кустами.

Маша прижимает лоб к прохладному стеклу и выдыхает. От её выдоха на окне образуется мутное, дрожащее облачко.

— Наша мама была хорошей и доброй, — тихо говорит она, и её голосок вдруг теряет всю свою воинственность. — Совсем не такой, как… как этот…

Она хмурится и вновь смотрит на меня. В её огромных глазах, таких синих и глубоких, вспыхивают не детские искры тоски.

— Никогда не говорила про нас плохих слов, — шепчет Маша, и её нижняя губа начинает предательски подрагивать.

Ира и Дениска в комнате затихают. Я чувствую, как по моей спине пробегает холодок. Они сейчас все трое вот-вот разрыдаются.

— Наша мама… — по лицу Машеньки уже катятся слёзы. Одна, вторая. Они оставляют блестящие дорожки на её бархатных щеках. — Она была очень хорошей… а дедуля… — она начинает всхлипывать громче. — Дедуля даже не знал, что она у него есть!

Я торопливо, почти не думая, подхватываю Машу на руки. Её тельце — лёгкое, тёплое — вздрагивает в моих объятиях мелкой, частой дрожью.

Я прижимаю её к себе, крепко-крепко.

Возвращаюсь к огромной кровати, одной рукой удерживая Машу. Другой, свободной, нахожу всхлипывающую Иру. Она уже сидит, поджав ноги, и молча, по-взрослому беззвучно, плачет, уткнувшись в колени. Я притягиваю её к себе, чувствуя, как её плечики тоже судорожно вздрагивают.

Затем мягко, но настойчиво отрываю вторую руку Маши, что повисла у меня на шее мокрой от слёз хваткой, и протягиваю её к молчаливому Дениске.

Он стоит ко мне спиной, отвернувшись к стене. Его спина — прямая, напряжённая. Но я вижу, как он торопливо, украдкой, проводит рукавом пижамы по лицу. Мальчишеские горькие слёзы.

— А ну-ка иди сюда, — командую я, сама с трудом сдерживая ком в горле. Голос звучит хрипло, но мягко.

Но он же мальчишка. Маленький, колючий, гордый мальчишка. Он фыркает, глотает воздух и разворачивается, пытаясь сохранить остатки достоинства.

— Я не… — начинает он, но голос срывается.

А затем, не выдержав, он спешно, неровным, спотыкающимся шагом устремляется к двери детской. За своими мальчишескими, горькими слезами он не замечает, что эта самая тяжёлая дубовая дверь в этот самый момент бесшумно распахивается.

И что в комнату заходит сам угрюмый хозяин этого дома.

Марк Валентинович.

Денис не замечает его и в слезах врезается в эту ледяную глыбу презрения и отстраненности.

18

Марк в тёмном пиджаке и синей, почти черной рубашке.

Лицо — привычная маска сосредоточенного недовольства. Он что-то хотел сказать, но слова застывают у него на губах, когда Дениска врезается в него.

Марк неосознанно реагирует. Его сильная тяжелая рука приподнимается и… приобнимает мальчишку за плечи, чтобы удержать равновесие и его, и своё.

Я вижу, как Дениска под его рукой всем телом вздрагивает, а затем замирает.

И замирает сам Марк Валентинович.

Замирает с растерянными и даже — да, да! — испуганными глазами.

Он сам не ожидал, что словит в свои объятия ревущего мальчишку. Он обнимает его так, будто в руках у него внезапно оказался хрустальный ребенок, который вот-вот рассыпется на осколки.

— Наша мама была такой хорошей! — ревёт Машенька, уткнувшись мокрым лицом мне в шею. — О-о-очень хорошей!

— Хорошей, — хрипло вторит ей Ира, прижимаясь ко мне крепко-крепко.

И тут раздаётся голос Дениски. Хриплый, сиплый от слёз, но чёткий.

— Дедушка… — он не вырывается из неловких объятий, а поднимает заплаканное, раскрасневшееся лицо. Смотрит прямо в холодные глаза Марка. — Дедушка, почему ты бросил нашу маму?

Он выдыхает этот вопрос на грани шёпота.

— Мы про тебя совсем ничего не знали… И у нашей бабушки другой дедушка… не ты!

Марк Валентинович медленно убирает руку со спины Дениски. Его лицо каменеет.

Но в глазах, в самых их глубинах, мелькает что-то сложное, стремительное, болезненное. Он вытаскивает из нагрудного кармана пиджака белоснежный, отглаженный платок. Протягивает его Дениске.

— Я жил себе спокойно и знать не знал о вашей маме, — его голос звучит холодно и отстранённо. Он прищуривается на Дениску. — И если бы ваша бабушка на старости лет не решила бы язык свой распустить, то я бы и дальше ничего не знал. Ни о вашей маме, ни о вас. И дальше бы жил спокойно. Никто бы мне сейчас нервы не мотал.

— Ты плохой! — вдруг рявкает Денис. Он отталкивает Марка с такой силой, что тот делает шаг назад. — Нет, не буду таким как ты!

Он отступает и юркает под мою свободную руку, которая всё ещё тянется в его сторону. Напряжённый, злой, весь сжавшийся.. Глухо всхлипывает.

— Так у них все же есть бабушка? — шепотом, осторожно спрашиваю я, ловя взгляд Марка. — Может, детям стоит сейчас быть с ней… с родной семьёй…

— Теперь я решаю, где кому и с кем быть, — угрюмо, как гром, заявляет Марк Валентинович. Он складывает неиспользованный платок обратно в карман, движение резкое, нервное. — Они мои внуки. И будут жить со мной.

— А мы не хотим! — взвизгивает Иришка. Её глаза, полные слёз, горят настоящим бунтом. — Мы сбежим! — Она отшатывается от меня и ищет поддержки, соучастия. — Сбежим же? Ты найдешь нашу бабулю с… дедулей… — она жуёт губы, вытирает тычком ладони мокрые щёки и поясняет, — с другим дедулей. Не с этим.

— А этого посадим, — яростно, с горячим дыханием, шепчет мне в подмышку Маша, крепко вцепившись в мою блузку. — Я уже знаю, что воровать детей плохо и нельзя. А он нас украл.

Я смотрю на Марка Валентиновича. Он стоит в дверях. Весь прямой, неуклюжий и совершенно беспомощный перед этим шквалом детских эмоций.

На его идеальном пиджаке, чуть ниже нагрудного кармана, остались пятна от слез Дениски.

— Марк Валентинович, — вздыхаю я, чувствуя, как усталость накатывает тяжёлой волной, — что же вы творите?

Он не отвечает. Он просто смотрит на троих заплаканных детей, которые сгрудились вокруг меня, как цыплята. В его взгляде, помимо привычной угрюмости, впервые появляется что-то похожее на растерянную теплоту.

Или мне показалось?

Потому что он опять мрачен и зол.

— Ваша мать жива, — отрезает он и выходит из комнаты, одернув полы пиджака.

Я его прибью. Честное слово. Придушу. Это же надо быть таким… таким глупым, неуклюжим бегемотом!

Не так, совсем не так надо говорить о живой маме в коме! Надо же подгадать момент…

Бегемот он и есть бегемот.

Рыдания детей резко затихают. Все трое отстраняются от меня и не мигая смотрят на меня.

— Мама… — сипит Ира, — не умерла? Он нас опять обманул?

Маша сползает с моих колен, вытирает слезы, шумно втягивает и воинствующе втягивает сопельки и кидается прочь из комнаты.

— Где наша мама?! — орет она в коридоре. — Я тебя сейчас побью, дедуля! Ты меня достал!

И дедуля смеется.

Да, Марк смеется. До меня долетают обрывки его смеха, и в нем нет надменности или презрения.

Он смеется искренне.

Так искренне и тепло, что с открытым ртом оглядываюсь на распахнутую дверь комнаты.

— Натали, я очень надеюсь, что не пожалею о своем решении, — летит черезе коридор в мою комнату его хриплый голос.

Я тут же вскакиваю и выбегаю из комнату.

— Не пожалеете! — горячо отвечаю я.

Марк останавливается у лестницы, поворачивает ко мне свое насмешливое лицо и вздыхает:

— Смените блузку. Она вся в соплях.

— Да я тебя сам всего обсопливил! — рядом со мной встает грозный Дениска.

Машка оглядывается на брата, хмурится и шепчет:

— Мне тоже надо так сделать, — прищуривается, — об-соп… — она пытается повторить слово, — ли… вить дедулю.

Дедуля торопливо ретируется

— Но это подождет, — серьезно заявляет Ира в дверях, — надо маму найти.

— Но потом, — с угрозой говорит Машуня, — точно об…соп, — задумывается и заканчивает воинствующе, — …ливим дедулю!

— Чтобы жизнь медом не казалась, — мрачно соглашается Дениска.

19

Режу батон. Нож мягко входит в мягкую мякоть, оставляя на доске мелкие крошки.

Запах свежего хлеба — уютный, простой, домашний.

Мои дети когда-то обожали такие простые перекусы — горячие бутерброды с колбасой и сыром.

Я их на несколько секунд отправляла в духовку, пока сыр не начинал пузыриться.

Я думаю, что и внуки Марка оценят. Часто именно простые радости спасают души.

Я сегодня отвела их к маме

Она лежала перед ними в переплетении трубок, проводов.

А ее дети жались ко мне, смотрели в бледное, восковое лицо Марины и дрожали.

Сейчас они втроем сидят в библиотеке, в окружении высоких, до потолка, стеллажей с книгами в темно-коричневых переплетах. Бездумно листают яркие, цветастые детские книжки.

И молчат. Молчат, а что тут скажешь?

Мама жива, но не просыпается. Мама жива, но сама дышать не может. Страшное зрелище для детских глаз и сердец, но все же в этом переплетении трубок и проводов, есть надежда. Хоть какая-то.

— Ага, а вот и ты, — раздается хрипловатый, полный недовольства голос. — Поймала на горячем!

Я вздрагиваю, и нож чуть соскальзывает с батона. На кухню врывается женщина. Высокая, дородная, с пышной грудью, которая гордо подскакивает под строгим серым льнянным платьем.

Ей лет пятьдесят. Лицо круглое, румяное, словно яблочко, поэтому крупных морщин почти не видно, только легкая сеточка у глаз.

Окрашенные в русый цвет волосы собраны на макушке в тугой, идеально гладкий пучок. Поверх платья накинут белоснежный передник, отделанный по краю милыми, кружевными рюшами.

Она щурится на меня маленькими, зоркими глазами и делает властный шаг к столу.

— Только пришла к нам — и сразу же меня подсидеть?!

Я растерянно замираю с ножом над батоном.

Тем временем женщина обходит стол, буквально отпихивает меня плечом от стола, забирает у меня из рук нож властным жестом и сама начинает ловко, с профессиональной скоростью, нарезать оставшийся батон.

Ломтики под ее рукой получаются идеально ровными, будто откалиброванными.

И тут я понимаю.

Это Галина Артуровна, которая отвечает в этой странной, роскошной и такой несчастной семье за завтраки, обеды и ужины.

— Ты — няня, — Галина Артуровна разворачивается ко мне и… тычет в мою сторону кончиком ножа

Я медленно, с опаской отступаю к раковине.

— А я! — она бьет себя ладонью по груди. — Я — повар этого дома!

Она делает новый угрожающий шаг в мою сторону. От нее пахнет ванилью, корицей.

— Я тут отвечаю за кухню, дорогуша. Каждую сковородку, каждую кастрюльку. За каждую крошечку, что падает на этот пол.

— Послушайте, — сглатываю я. Горло пересохло. — Дети сейчас в стрессе, им нужно теплое, простое… Я просто хотела отвлечь их на вкусные бутерброды с колбасой, сыром и горячим какао.

— Ты думаешь, я не справлюсь с бутербродами и какао? — Галина Артуровна отшвыривает нож на стол, и подбоченивается. — Ох, дорогуша, я хозяйке этого дома готовила мерзких фаршированных угрей! И корейский кровяной пудинг! И даже лягушек! — Она прищуривается. — И ты думаешь, я с бутербродами не справлюсь?

— Я не хотела вас обидеть, Галина Артуровна, — медленно проговариваю, будто встретилась не с человеком, а с разъяренной медведицей.

Я не успеваю «ойкнуть», как Галина Артуровна встает ко мне вплотную. Наклоняется и вглядывается в мои глаза и шепчет так, что мурашки бегут по спине:

— Если меня Пелагеюшка не может обидеть, то ты и подавно.

— А Пелагеюшка… в курсе, что она Пелагеюшка? — шепотом, не моргая, спрашиваю я.

— Она — Пелагеюшка, — многозначительно отвечает Глаина Артуровна. — Для меня. Я эту стервозину кормлю уже пятнадцать лет.

— Послушайте… дети ждут…

— Вот и иди к детям! — командует Галина Артуровна, вскинув свою мощную руку в сторону двери. Хмурится. — А я займусь бутербродами и какао. Ты меня поняла? Тут у каждого своя работа. Ты — нянькай, я — готовь.

— Надеюсь, наша няня к тебе прислушается, — раздается ленивый, высокомерный голос.

Вальяжно, как хозяин вселенной, на кухню заходит Виктор. Он поправляет узел своего идеального галстука и неторопливо движется к кофемашине — блестящему хромированному монстру, стоящему по левую сторону от холодильника, ближе к окну.

Деловито заглядывает в шкафчик, выхватывает оттуда тонкую белую фарфоровую чашку и блюдце.

— И, похоже, она здесь с нами надолго, — добавляет он, ставя чашку под носик машины. Оглядывается на меня. — Неужели Пелагеюшка не зря ночью заревновала Марка?

Галина Артуровна достает из холодильника огромный кусок сыра и удивленно оборачивается на меня. Окидывает меня оценивающим взглядом. Недоверчиво скидывает бровь и переводит взгляд на Виктора.

— Да ну, что за глупости! Я бы поняла, если бы тут была молодая, грудастая, длинноногая… — Она качает головой. — Нет. Богатые мужики на таких, как Наташка, не смотрят. Потасканых жизнью.

— Ну, тем не менее, — Виктор включает кофемашину, и тонких губах играет едва заметная усмешка. — Пелагеюшка явно увидела в нашей потасканной Наташе… соперницу. Я тоже удивился.

— Да на вашего Марка посмотрит только баба без мозгов, — возмущенно охаю я, — я может, конечно, потасканная жизнью, но мозги имеются. Жизнь заставила их все же заиметь.

— Мозги такое дело, Наташа, — Галина хмыкает, — имеют свойство теряться.

20

Марк
Пелагея сидит на белой парчовой софе. Ее поза идеальна, выверена: спина прямая, колени сведены, тонкие пальцы с безупречным маникюром обхватывают фарфоровую чашку с травяным чаем.

Она опять нашла приют и зашиту у моих престарелых родителей.

Моя мать, приземистая, важная женщина в строгом шерстяном платье цвета пыльной розы, копается в резной деревянной шкатулке у себя на коленях.

Серебряные нити жемчуга переливаются в ее пальцах. Она даже не смотрит на меня по-настоящему, лишь бросает короткие, неодобрительные взгляды из-под нависших век.

Я чувствую себя мальчишкой, которого вызвали на ковер. Но я сам приехал. Приехал за моей женой.

— Пелагея, — сдержанно говорю я, заставляя свой голос звучать ровно, без дрожи. — Мне очень не нравится то, что разговоры про развод поднимает наш сын.

Я стараюсь смотреть на мою жену уверенно и спокойно. Я понимаю, что сейчас нельзя быть слабым для Пелагеи.

— И ты, как моя жена, с которой мы прожили очень много лет и прошли через многое, должна быть рядом со мной.

Конечно, я раздражён и зол.

Мне дико не нравится то, что моя жена решила и моих родителей втянуть в наши разногласия.

Она, в принципе, всегда так поступала в ссорах, но раньше это казалось милой женской слабостью. Лет до тридцати.

Сейчас же ей пятьдесят, и эта детская выходка — сбежать и залечь на дно в особняке моих родителей — выглядит невероятно глупо для её возраста.

Но я себе напоминаю: она — моя жена, и сейчас мне отчаянно важно, чтобы Пелагея была рядом.

Чтобы она меня поддержала. Чтобы она была той женщиной, которая может сейчас меня... согреть. Хотя бы словом.

— Я тебе сказала, при каких условиях я вернусь домой? — Пелагея капризно вскидывает подбородок и отворачивается, делая маленький, театральный глоток чая.

— Твоя жена имеет полное право злиться, — говорит моя мать, не отрывая глаз от жемчуга.

Я делаю медленный вдох. Выдыхаю.

Поднимаю взгляд к потолку с лепниной и хрустальной люстрой. Вспоминаю какие-то обрывки из книг по психологии.

Надо… Говорить о чувствах. Быть честным. Дать откровенность. Только тогда можно прийти к компромиссу.

Чушь собачья, но я пытаюсь.

— Пелагея, — повторяю я имя жены. Ее глаза — серые, холодные. — Ты сейчас мне очень нужна.

Голос, черт возьми, дал легкую трещину на последнем слове. Я сжимаю челюсти.

— Мне тяжело. Я сейчас стараюсь поступить... по чести.

И это все, что я могу выдавить из себя. Больше слов нет. Есть только ком горечи и усталости где-то под грудью.

— Ты сейчас занимаешься самодурством, Марк, а не поступаешь по чести, как ты выразился, — шипит она.

Что-то внутри меня обрывается. Я ищу в ее лице, в глазах — хоть искру тепла, хоть намек на сочувствие, на соучастие. Нахожу лишь холодную злость и раздражение. И я взрываюсь.

— Самодурство, — повторяю я ее слово, делая несколько резких шагов к софе. — Вот как? Что-то я не говорил, что твой отец — самодур, когда просрал все свои деньги и в сомнительных сделках! Когда мне пришлось покрывать его долги, выкупать его недвижимость и машины, которые он потерял как последний лох!

Я нависаю над ней. Она откидывается на спинку, но взгляд не опускает.

— Что-то я тебе не говорил, что ты дурью маешься, когда рыдала в моем кабинете и умоляла спасти твоего папулю от коллекторов! От тех людей, с которыми вообще лучше не иметь дел! Что-то я не называл идиоткой твою сестру, на реабилитацию которой я потратил сотни тысяч, лишь бы вытащить ее из запоев! А потом что-то никто не называл меня дураком, когда я помог ее мужу открыть бизнес, а потом опять же закрывал его кредиты!

Голос мой растет, становится громче. Я почти не узнаю его. Люстра над головой, кажется, начинает тихо звенеть от резонанса.

— Что-то я не был самодуром, когда оплачивал учебу твоего брата, а потом — учебу его детей! Нет! Я всю твою семью вытащил из глубокой жопы, в которую они сами себя загнали! — Я почти ору. — А теперь, когда мне нужна твоя помощь, когда нужно просто твое доброе слово и твоя рука... твоя хотя бы улыбка... ты называешь меня самодуром?

В гостиной повисает тяжелая тишина. Мать перестала перебирать жемчуг и смотрит на нас широко раскрытыми глазами.

Пелагея медленно ставит чашку на столик. Звон фарфора звучит как выстрел.

— Ну, это была моя родная семья, — говорит она, и каждое слово падает, как камень. — А Марина мне кто?

— А Марина — моя дочь! — наклоняюсь я к ней еще ближе. — Нравится тебе это или нет! И эти дети — мои внуки! Нравится тебе это или нет! Вот так у нас случилось в жизни! И я больше перед тобой унижаться, Пелагея, не буду!

Я выпрямляюсь. Дышу тяжело:

— Ты сейчас вернешься. В наш дом.

И для меня это не просьба и не приказ. Для меня это крик о помощи. Последний. Я знаю — глупо, иррационально, но если сейчас Пелагея проявит хоть каплю мягкости, хоть искру женской поддержки... то я смогу выдержать это все.

— Ты сейчас пойдешь со мной?

21

Если Пелагея сейчас мягко улыбнется и скажет «хорошо, Марк, я с тобой»... то от этого чуда даже Марина очнется.

Вот такая детская, дурацкая надежда живет во мне.

— Нет. Не пойду, — говорит Пелагея четко. И прищуривается.

Я вижу — она почувствовала надо мной власть. Раз я приперся сюда, раз я кричу и уговариваю — значит, она выигрывает. Значит, она может диктовать условия. Она думает, что разговоры о разводе, которые ведет наш сын, меня напугали.

— И на моей стороне, — тихо добавляет она, — наши сыновья. И даже... твои родители.

— Ну, мои родители всегда были на твоей стороне, Пелагея, — горько усмехаюсь я. — тебя понял, — медленно киваю я, не отрывая взгляда от ее холодных, прекрасных, ненавистных глаз. — Я запомнил твои слова. И, Пелагея... сейчас был именно тот момент, когда ты за все эти годы... сильнее всего была мне нужна. Как жена.

Вот сейчас, на долю секунды, в ее глазах мелькает что-то. Искра сомнения? Но тут же гаснет, и вновь в моей жене горит женское высокомерие и обида.

Пелагея фыркает — коротко, презрительно — и отворачивается к окну, демонстративно показывая мне свой идеальный профиль.

Всё. Это всё.

Я распрямляюсь. В висках стучит. Всё тело напряжено до дрожи, я с трудом сдерживаю дикое желание крушить всё вокруг.

Похоже, моя жена — из тех женщин, что привыкли только брать. Требовать. Никогда — отдавать. Никогда — идти на уступки.

И вот к чему привел мой выбор. Тот, что я сделал больше тридцати лет назад, очарованный ее красотой и царственным обоянием. К горькому, тошнотворному разочарованию.

--- Пелагеюшка, — слышу я сзади шёпот матери, — ну сейчас ты немножко... перегнула.

Не оборачиваясь, я тяжелыми шагами выхожу из гостиной в просторный, выложенный черным мрамором холл.

Останавливаюсь у подножия широкой лестницы, хватаясь рукой за холодную, резную балясину. Дышу. Просто дышу, пытаясь загнать обратно эту черноту, это бешенство.

И слышу сверху шаги. Медленные, неспешные. Поднимаю голову.

На середине лестницы замирает мой брат. Михаил. Он стоит, заложив руки в карманы брюк из темно-серой шерсти.

Видимо, приезжал к отцу.

— Ооо, кого я вижу, — растягивает он. — Какая неожиданность, Марк. Хотя… Нет. Мы тут все знали, что ты прибежишь за Пелагеей.

Он спускается еще на пару ступеней. От него пахнет доносятся парфюм с нотками табака и цитрусов.

— И наш отец очень тобой недоволен, — скалится он. Улыбка становится уже не просто насмешливой, а ожесточенной, злой. — А то он обычно мной недоволен, но мы теперь с тобой в одной корзине.

— Миша, я тебе сейчас в рожу дам, — тихо, почти беззвучно клокочет у меня в груди.

Я не спускаю с него глаз. Мы с братом делили одну утробу, и мама говорила, что мы драки устраивали даже в ее животе.

— Вспомним старые добрые времена? — Он спускается вровень со мной и прищуривается. Глаза — такие же, как у отца, хищные и жадные. — Слушай, а может, теперь папа исключит тебя из завещания, как думаешь? И оставит только твоих сыновей? Это бы многое объяснило, почему они сейчас так... возмущены. И так активно раскачивают лодку перед нашим папулей.

Я смотрю на него.

Даже не верится, что мы с ним сначала делили игрушки между драками, а потом — бизнес, пока не пришлось разделить и его, чтобы не перегрызть друг другу глотки.

— Думаешь, мне не насрать на завещание отца? — глухо спрашиваю я.

Разочарование в в жене, в семье становится еще глубже, еще чернее. Оно заполняет все внутри, вытесняя даже ярость.

--- Зато твоим акулятам — не насрать, — Михаил вновь расплывается в жуткой, жестокой улыбке. Он наклоняется ко мне, и его дыхание, пахнущее кофе, бьет мне в лицо. — Они почуяли кровь, братец. И это — твоя кровь. Упустил ты сыновей, раз они пошли против тебя.

Он хлопает меня по плечу — притворно-дружески, с преувеличенной силой — и неспешно идет в сторону входной, на ходу насвистывая какую-то беспечную мелодию.

— Зачем ты к отцу приходил? — спрашиваю я.

Миша останавливается и оглядывается.

— Что за вопросы, Маркуша? — хмыкает. — Ты же все прекрасно понял. Раз ты не в милости, то теперь можно передо мной помахать морковкой… Ой, возможностью вернуться в наследство.

— Но вы оба мое разочарование, — раздается мрачный недовольный голос отца наверху лестницы.

Я поднимаю взгляд. Моему отцу уже под восемьдесят, но осанку он держит прямую. Сухое лицо покрыто темными пигментными пятнами, а костлявая рука опирается о трость.

— Сколько я на вас сил потратил, и все впустую, — говорит он. — Два дурака уродились.

— Что ты опять натворил? — спрашиваю я Мишу.

Он оглаживает волосы с сединой, а затем его ладонь проходит по строгой короткой поросли на лице.

— Я отказался от очередной гениальной идеи отца женить меня на какой-то старухе.

— Регина твоя сверстница! — гаркает наш отец. — И знаешь, женщины в таком возрасте неприхотливые! Ты нагло и бессовестно упускаешь хороший шанс, наконец, прибрать к нашим рукам почти всю сталь в стране!

— Я в том возрасте, папа, когда я хочу наслаждаться молодостью, задором и упругой попой, — Миша прищуривается.

— Любовниц никто не отменял, Миша!

— Так у меня теперь жена будет молодая. Я себе уже выбрал, — Миша расплывается в самодовольной улыбке, — и любовницу я тоже заведу из молодых. Одна брюнетка, вторая блондинка, — хмыкает, — нада бы и рыженькую для полного комплекту, как говорится. Я, что, зря Аллу похоронил?

У меня озноб проходить по плечам от такой циничности Миши о его жене, которую мы похоронили в прошлом году.
Недолго Миша горевал. Да если честно, то и не горевал вовсе.

— Миша, — папа хмурится. — Ты должен преумножать капитал. И уж сейчас-то у тебя должны мозги работать. Хоть какая-то мудрость должна в тебе проснуться.

— Вот его жени, раз он разводиться вздумал, — Миша вскидывает в мою сторону руку. — Ты уже в прошлом его женил. Я повторюсь, папа, — Миша прячет руки в карманы, — у меня нет никакого желания связываться с женщинами после тридцати. Это уже даже не второй сорт, и не третий. Это уже неликвид. Зачем мне бабушка?

22

— Я волнуюсь, — тихо признаюсь дочке по телефону и неторопливо иду по мрачному коридору. — Несколько дней его уже нет.

— Мам, ну, может быть, пусть нафиг и не появляется, раз он такой противный.

Мои шаги по мягкому ковру беззвучны.

Чувствую себя призраком.

— А вдруг что-то случилось? — предполагаю я, останавливаясь у высокого окна с тяжёлой портьерой.

За стеклом — ночь, чёрная и густая.

— Ну что могло случиться? — вздыхает дочка на той стороне. В трубке слышно, как она что-то откусывает и медленно жуёт. — А остальные, что говорят?

Я пожимаю плечами, будто Леночка сейчас может меня видеть.

— Да ничего не говорят. Фыркают, чтобы я не лезла не в своё дело.

Прикрываю на несколько секунд глаза. Через секунду продолжаю путь.

— Тут меня не очень любят.

— Может быть, ты зря согласилась на эту работу? — дочка чем-то шуршит, а затем я снова слышу хруст.

— Ну, теперь я уж никуда не уйду, — мрачно говорю я, шагаю в сторону лестницы. — Я не смогу детей оставить одних. Очень их жалко.

— Уйду только тогда, когда их мама очнётся…

— А очнётся ли? — с сомнением, с горьким с сомнением спрашивает Лена.

— Очнётся. Никуда не денется, — строго, без колебаний, обещаю я. — Выбора у неё нет. Заставлю. Что-нибудь придумаю.

— Мама, ты в своем репертуаре.

— Ладно, солнышко, — перехожу на ласковый шёпот. — Ложись спать. Тебе завтра рано утром на пары. Бабушка не сильно капризничает после больницы?

— Нет. Она бодрячком, — дочка смеётся. — Даже с подготовкой на пары мне помогает. Сегодня вообще была очень весёлая и говорила, что ей сон хороший приснился.

— Да, приснился, — слышу хрипловатый голос мамы прямо в трубку. Я опять слышу в ее голосе привычную для нее хитринку. — Мне приснилось, как я весело отплясывала на твоей свадьбе, Наташа.

— Господи, я уже думала, что я в том возрасте, когда от меня отстанут с разговорами о замужестве, — фыркаю я, но губы сами растягиваются в улыбку.

Дочка смеётся, мама смеётся, и я сбрасываю звонок, подходя к лестнице. Там, внизу, у стены, над высокой консолью из тёмного дерева, возится с письмами Виктор.

При свете единственной бра его лицо кажется восковым и неживым. Пальцы с безупречно подстриженными ногтями быстро сортируют конверты.

— Уложили детей, Наталья? — по-хозяйски, не глядя на меня, спрашивает он.

Вот ещё почему я волнуюсь за Марка, который не появлялся дома уже четвёртые сутки.

Виктор начинает с каждым днём наглеть всё больше и больше. Теперь его любое указание звучит для меня высокомерным и наглым приказом. Скоро он решит, что он вовсе не управляющий, а хозяин дома.

— Вы бы не могли со мной поделиться информацией, где пропадает Марк Валентинович? — игнорирую вопрос Виктора.

Виктор тоже презрительно игнорирует меня. Вновь начинает перебирать письма: часть он откладывает в стопку на консоль, а другую, поменьше, оставляет в руке.

Вдруг в высокие окна холла бьёт жёлтый, резкий свет фар, и я слышу, как по гравию подъездной аллеи шуршат шины.

Неужели Марк вернулся?

Я в нетерпении спускаюсь на несколько ступеней и замираю, крепко схватившись за холодные перила. А Виктор даже не дёргается. Часть писем он быстро и ловко прячет в ящик консоли. Другую — продолжает держать в руках, медленно разворачивается в сторону входной двери.

Мне кажется, что мы ждём целую вечность, прежде чем тяжёлая дубовая дверь со стеклянными вставками у верхнего края с глухим стуком распахнётся.

На пороге дома появляется Марк.

У меня сердце подскакивает к глотке, потом ныряет куда-то в живот и начинает подпрыгивать там.

Я сжимаю перила крепче, до боли в суставах, и прикусываю кончик языка, чтобы успокоиться.

Марк неожиданно пошатывается в сторону, и он выставляет вбок руку, чтобы схватиться за косяк. Пальцы впиваются в дерево.

Я понимаю: хозяин этого дома пьян. Непростительно пьян.

Его тёмная рубашка небрежно заправлена в брюки и закатана к локтям, ворот расстёгнут на несколько пуговиц. Седые волосы, всегда идеально уложенные, теперь взъерошены. Борода за эти несколько дней потеряла форму и стала неухоженной, небрежной.

Глаза у Марка в полумраке холла горят недобрым, мутным огнём. Он сейчас точно похож на дикого, загнанного и разъярённого зверя.

Мне надо уходить. Мне надо исчезнуть, пока он не заметил меня.

— Добрый вечер, Марк Валентинович, — отстранённо и вежливо здоровается Виктор.

Марк рычит ему что-то невразумительное, низкое, и делает тяжёлый шаг вперёд, оттолкнувшись мускулистой, мощной рукой от косяка. Он на секунду закрывает глаза, мотает головой, будто пытается отогнать опьянение, а после проводит ладонью по лицу и вновь делает шаг в сторону лестницы.

От него на всю прихожую тянет тяжелым перегаром, смешанным с запахом пота и дорогого одеколона — дерево и перец.

Виктор откладывает оставшиеся письма и делает движение в сторону Марка, но тот громко и басовито рявкает на него:

— А ну стоять, где стоишь! Я сам… — он делает глубокий, шумный вдох, вновь пошатывается и заканчивает: — Сам дойду. Надоели… Какие все заботливые сволочи вокруг…

Виктор лишь коротко кивает, и его тень бесшумно скользит в сторону гостиной. Он сейчас взял и сбежал.

Марк тем временем подходит к лестнице, опирается о перила, тяжело дышит, глядя на ступени, и глухо ругается себе под нос. Потом он неожиданно икает, усмехается своим мыслям и медленно выдыхает несколько слов:

— Да пошло оно всё к чёрту…

Затем он поднимает взгляд и прищуривается на меня.

23

Я боюсь пьяных мужчин. Потому что я никогда не знаю, чего от них ждать. Они непредсказуемые и агрессивные.

С большой вероятностью, Марк Валентинович как раз из тех мужчин, которые после попойки обращаются в неконтролируемых чудовищ. Я ничего хорошего от него не жду.

— Натали, — хрипит он, и я чувствую в его интонациях клокочущую, густую ярость. — Ты здороваться будешь?

Он медленно, с усилием, поднимается на две ступени и вновь останавливается, не спуская с меня мутного взгляда.

— Где твои приличия, женщина? Я тебя спрашиваю?!

По-хорошему, мне надо потупить глазки, поздороваться, попятиться назад и убежать в свою комнату.

Но я же, правда, очень рисковая баба. Поэтому я с вызовом вскидываю бровь, кутаюсь поглубже в тёплый кардиган и спрашиваю:

— А где ваши приличия, Марк Валентинович? Разве можно в таком состоянии возвращаться домой?

Марк Валентинович от неожиданности останавливается, вновь приваливается к перилам, смотрит на меня исподлобья, возмущённо всхрапывает, пошатывается и хмурится, пытаясь сфокусировать на мне свой злой и мрачный взгляд.

Вероятно, я сейчас у него двоюсь, а то и троюсь в глазах.

— Ты… — он поднимает в мою сторону руку и тычет указательным пальцем. — Ты… — его язык заплетается, — …будешь мне указывать, в каком состоянии возвращаться мне домой? Ты мне кто? А? Жена, что ли?

Глухо порыкивает и опускает руку, вновь выдыхает и продолжает своё тяжёлое восхождение по лестнице. Вот последняя ступенька, и мы оказываемся на одном уровне.

От алкогольных пары при его выдохе у меня слезятся глаза. Налакался “дедуля” знатно.

— Ну-ка, быстро отчиталась мне, — приказывает он, нависая надо мной пьяным, шатающимся медведем, — что там у вас… У детей… у этих маленьких противных чертят с вареньем…

— Не буду я вам сейчас отчитываться, — прямо отвечаю я, сама ловя себя на мысли, что я сейчас явно нарываюсь на конфликт с Марком и на его пьяную агрессию. — Я вам отчитаюсь, когда вы будете трезвым. Только так.

— Ах, так?! — удивленно говорит Марк Валентинович, и его губы растягиваются в кривую, опасную усмешку. — Отказываешься? Ну, тогда… — он делает вдох с громким всхрапыванием. — Тогда, когда я буду трезвый… — он мне грозит пальцем, и его палец дрожит. — Я тебя уволю. Вот. Вышвырну тебя… Ты меня поняла? Тоже мне… Раскомандовалась… Как же вы мне все надоели, командиры…

Он опять выдыхает мне в лицо ядовитые пары перегара, и я задерживаю дыхание.

— Глупая няня…

Его пошатывает, он подаётся немного вперёд в попытке удержать равновесие, и я инстинктивно прижимаю ладонь к его груди, предупреждая его падение на меня. Он замирает. И не падает.

Я чувствую под ладонью напряжённые мышцы его груди, тепло сквозь тонкую ткань рубашки, и, кажется, даже чувствую, как бьётся его сердце — глухо, сильно, беспорядочно.

Мне бы сейчас отдёрнуть руку и отойти в сторону, но я не могу пошевелиться. Не могу убрать ладонь с его груди, потому что это глухое, но сильное сердцебиение завораживает меня.

Я не моргаю, а он вглядывается, угрюмо и пристально, в мои глаза.

Так мы стоим, наверное, около минуты. В тишине коридора слышно только его тяжёлое, спёртое дыхание и бешеный стук моего собственного сердца где-то в висках.

Разрывает наш долгий, зрительный и физический контакт сам Марк Валентинович. Он своей мощной, горячей рукой грубо отодвигает меня в сторону, и я спотыкаюсь о край ковра.

— Мешаешь… Пошла…

Он с тяжёлым вздохом идёт по коридору в сторону детских комнат. Разминает шею, в какой-то момент его вновь тянет в сторону, он чуть не падает. Приваливается к стене, делает передышку, но вновь идёт.

И идёт он сейчас к белой двери, за которой спит Маша.

Я пугаюсь. По-настоящему пугаюсь. Потому что для Марка Валентиновича эти дети — не про любовь.

Это про проблемы.

Про ненависть его родных сыновей.

Про отторжение женой.

Мало ли что может в голове у него щёлкнуть. Пьяный мозг способен на жуткие вещи.

Я кидаюсь за Марком Валентиновичем. Сейчас маленькие, беззащитные дети могут стать для него врагами, от которых он должен избавиться.

Он уже у двери.

Я почти рядом.

Он оглядывается через плечо и с жуткой, кривой усмешкой.

Сердце моё падает куда-то в пятки.

Я хватаюсь двумя руками за его предплечье.

— Марк Валентинович, не надо, — шепчу я, пытаясь оттянуть его от двери. — Не надо пугать девочку, я вас очень прошу… Я Машу еле уложила. Ей сейчас снятся кошмары, она плохо спит…

Он резко разворачивается ко мне. Рывком вжимает меня в стену. Его ладонь со всей силой впечатывается в стену у моего лица, нависает надо мной. Он сейчас так близко, что я могу сосчитать каждую его ресничку, каждую седую ниточку в его тёмных, густых бровях. Могу разглядеть глубокие морщины у рта, рисунок его радужки.

— Няня… — хрипит он.

Вторая его рука поднимается к моему лицу, а затем его горячие, сильные пальцы сжимают мое лицо до боли.

— А ты сейчас явно напрашиваешься на большие неприятности…