Ольга. Уроки престольного перволетья

Свадьба

(Это вторая книга цикла "Ольга" - примечание автора)

– Удалось на причалы-то сбегать, на невесту князеву поглазеть?

– Удалось, удалось, милая. Я ведь в самые первые ряды протиснулась, дотошливо девку разглядела...

– Ну же, сказывай скорей, не томи... Какова собой будущая княгиня? Хороша?

– Хороша-а... Лицо бело, нежно. Очи велики, ясны. Сини, кажись... Брови и ресницы темны. Уста червлёны...

– А волосы, волосы-то каковы? Поди, черны, раз брови темны?

– Не-е. Не угадала. Светлы. Аки лён... И густы...

– Вот же, бывает такое. Кудрявы, прямы?

– Прямы. По плечам и спине этак раскинуты были... паволокой переливчатой. И перлами перевиты на висках...

– Высока ли, низка?

– Ну-у... Не низка, не высока... Хотя... Всё ж, верней, высока... Для девки... Почти с князем вровень...

– Телом как? Худа, изобильна?

– Всяко не изобильна... Но и не сказать, что худа... Точёна... И гибка... Что берёзка. А ступает – плывёт... Ровно лебедь белая... Ладная девка...

– А князь что?

– А что князь... Мог ведь и познатней невесту сыскать. А взял энту. Не за одно приданое, поди. За красу... Влюбился, видать...

Дверь в горницу резко распахнулась. Чернавки охнули, испуганно замерли. За порогом стояли две женщины. Грозно взирала на чернавок из-под нахмуренных бровей старшая теремная челядинка Белёна, правая рука госпожи. Крепкие кулаки Белёны были решительно упёрты в мощные бёдра. На полшага позади – будто натянутая струна, прямая и звенящая гневом, явственно ощущаемым в помертвелой тишине, – стояла сама госпожа. Белело в полусумраке сеней её лицо, обрамлённое шёлковым убрусом, играли, переливались самоцветы узорочья, насквозь пронизывал холодом взгляд.

– Чем это вы тут заняты, оплазницы[1]? – прикрикнула Белёна, перешагнув порог.

Госпожа не пошевелилась. Вряд ли она мыслила размыкать уста для упрёков, но её ледяное молчание и неподвижность пугали застигнутых за болтовнёй чернавок гораздо сильней крутых кулаков и резких окриков старшей челядинки...

– Дык мы того... этого... прибиралися... Полы мыли у госпожи в горнице... Как и заведено...

– Слыхали мы, как вы прибиралися! Языками! А ну, пшли отседова! – рявкнула Белёна. – На поварню! Бегом! Бездельницы!

Чернавки подхватили вёдра и ветоши и поспешно покинули горницу. Осторожно, с многократными поклонами миновали госпожу и скрылись с глаз. Госпожа вступила в горницу, подошла к высокому, богатому креслу, опустилась в него...

– Утомилась, матушка. Оно и понятно. Князю – пир да веселье, а тебе – морока да убыль... Ты отдохни... Посиди... Изволишь чего?

– Ступай, Белёна, – приказала госпожа. – Оставь меня...

Белёна почтительно поклонилась и вышла, прикрыв за собой дверь.

Госпожа откинулась на спинку кресла, уронила голову на ладонь упёртой в подлокотник руки, закрыла гладкое чело и очи изящными пальцами в дорогих перстнях. На душе было гадко, дурные мысли тяготили ум, глупая бабья болтовня иглой колола висок.

«Точёна, гибка. Берёзка, лебедь! Да что б её! Мало князю баб и девок! Ладных, умелых, послушных... На что ему эта сдалась? Верно, мать свою Игорю напомнила. Его первую кручину... А если и правда, влюбился? Седина в бороду... Что тогда? В тереме и в Киеве новая хозяйка появится? А мне что? Вон из терема? Ключи от закромов и скотницы[2], будь добра... Ну уж нет! Не отдам! Совсем ты пала духом, матушка... Рано раскисать, рано... Натешится, наиграется, бросит... А не наиграется – разочаруется, осерчает... Князев гнев ведь и подогреть можно... Главное, чтоб не понесла... Но и от того средства есть... Поборемся ещё, повоюем. И поглядим – чья возьмёт... Я одна суть княгиня в Киеве! И пока я жива – другой не бывать!»

В Пировальне, просторном чертоге терема князя Киевского, отведённом для празднеств и увеселений, полуденное столование собрало множество знатных людей. Во главе стола восседал сам Игорь Рюрикович. Три дня назад в Киев прибыли ладьи его невесты, княжны из далёкого Плескова. Пока после дальней дороги в преддверии свадьбы княжна Ольга и её названый батюшка отдыхали, князь Игорь, не жалея сил и не зная устали, развлекал нарочитых гостей, прибывших на торжество, дневными застольями и вечерними пирами.

Одним из гостей за княжеским столом был воевода Свенельд. Он приехал в Киев тогда же три дня назад. Вместе с первейшим советником князя, Асмудом, Свенельд сопровождал князеву невесту и её людей из Новгорода в Киев. Но, в отличие от десницы, Свенельд провёл на севере всю зиму – сначала в Ладоге, затем в Новгороде.

– Стало быть, ты, воевода, исперва Вальгарду-мятежнику сказывал, что не станешь князю Яромиру подсоблять в борьбе за Новгород? – спросил у Свенельда Фаст, седовласый, сухощавый муж преклонных лет, буравя воеводу пронзительным взглядом светлых глаз. Он сидел за столом напротив Свенельда, среди людей, особо приближённых к князю. – А Яромир Плесковский, между тем, будущий тесть нашего Игоря. Ему не помочь – значит, супротив самого князя пойти...

Фаст позволил себе назвать князя Киевского одним лишь именем, потому как приходился ему родичем: когда-то был вторым супругом ныне покойной Ефандры, матери Игоря. Ефандра после смерти Рюрика перебралась из Новгорода в Киев к сводному брату. Олег Вещий устроил брак сестры по отцу со своим воеводой. Сейчас Фаст правил в названном в честь него же городке-заставе на реке Ирпень – Фастово, крепости на границе с землями древлян. Его сыновья, сводные братья князя Киевского, Турдв и Карень, сидели наместниками в Чернигове и Любече, градах, расположенных от Киева выше по течению Днепра. Их ладьи присоединились к поезду будущей княгини по пути в стольный град.

Княгиня

Терем князя Киевского стоял на горе Хоревице. Вокруг него располагался город, обнесённый валом и крепостной стеной с дозорными башнями, а ниже, у подножья горы, на широком, пологом берегу Днепра раскинулась поражавшая взор пестротой и кучностью изб и дворов низинная, подгорная часть Киева – Подол.

У Подола в Днепр впадала Почайна, речушка, на которой были устроены корабельные пристани: с весны и до осени множество купеческих ладей стояло здесь на приколе. На пристанях ладьи разгружались, и телеги доставляли товар на устроенное на Подоле огромное торжище. Рядом с причалами находилась мытница[1]. Десятки княжеских тиунов проверяли грамоты приезжих, собирали мыто, досматривали ввозимую и вывозимую кладь.

Кроме торговых гостей, водным путём достигали Киева и наёмные боевые дружины. Ладьи с воинами приходили с берегов Варяжского моря, спускаясь по Двине с переходами и волоками в Днепр или по Висле, Верхнему Бугу[2] с волоками в Припять, приток Днепра. Наёмники останавливались здесь перед дальнейшей дорогой в Царьград либо уже на обратном пути от греков.

К югу от Подола пологая прибрежная полоса сужалась, и над ней взмывала вверх густо поросшая кустами круча самого высокого киевского холма, звавшегося просто Гора. Кое-кто из киян по старой памяти именовал Гору Олеговой: когда-то там стоял терем Вещего, но позже князь возвёл себе хоромы в другой части Киева.

У самого края Горы, на стороне, обращённой к Хоревице, располагалось святилище Перуна. Вокруг огромного деревянного идола, чья глава была покрыта серебром, усы позолочены, а в глазницах переливались драгоценные самоцветы, днём и ночью горели огни костров. Изб горожан на Горе было мало: за святилищем находилось место погребения знатных киян.

В пору главенства христианской веры в Киеве[3], в доолеговы ещё времена, на Горе был христианский храм. Вещий же, вокняжившись в Киеве, христианских служителей из города выгнал, а на Горе возвёл святилище Перуна, почитавшегося у варягов Старграда[4] и Велиграда[5] покровителем княжеской дружины. Первым среди прочих богов признавал Перуна и князь Рюрик, полагая златоусого бога ещё и собственным покровителем. Вместе с новорождённым сыном, отданным на воспитание Вещему, были старым князем отправлены в Киев из Новгорода и волхвы Перуна – утверждать на киевской земле силу и первенство бога-хранителя Рюрикова рода.

Новгородские варяги укоренились на здешней земле, и воинственный Громовержец вознёсся над святилищами прочих богов – Сварога на Хоревице и Велеса на Подоле – и взирал ныне с высоты Горы и на простых смертных, и на княжеские хоромы…

Просторный, резной, трёхжильный терем князя Игоря был обращён передней своей частью не к Горе, а к Подолу. Окнами он глядел на сад, а с гульбища[6] верхнего яруса можно было увидеть и Подол, и Почайну, и Днепр. Там в теремке-башне находились покои княгини.

Окна в покоях были распахнуты, стены и крыша княжеского терема дышали жаром нагретого дерева – стояла самая середина лета. Открытые створки окон были убраны узорчатыми оконницами – решётками с рисунком из ромбов. Ловя и отражая лучи полуденного солнца, поблёскивали в них самые настоящие и довольно прозрачные стёкла.

В просторной опочивальне под окном, на обитой дорогой тканью скамье, с мягкими подлокотниками-подголовниками, среди шёлковых подушек, погруженная в глубокие раздумья, с пяльцами в руках сидела Ольга, вот уже почти три седмицы как княгиня Киевская.

Напротив окна, боком к дверному проёму, стояло широкое, одетое покрывалом из горностаевых скор, ложе. Изголовье его было обшито красным аксамитом – плотной ворсистой тканью, крепившейся к стене позолоченными гвоздиками с большими узорчатыми шляпками-солнышками. Пол ложницы устилал узорчатый ковёр, привезённый откуда-то из восточных земель – из Шемоханского царства[7] или даже из далёкой Бухары.

Опочивальня не имела двери со стороны внешних сеней, войти в неё можно было только из другой принадлежащей княгине горницы – светлицы для приёма гостей. Посредине светлицы возвышалось резное кресло – престол, окружённый стольцами[8]. И престол и стольцы были обиты той же тканью, что и скамья в ложнице. Вдоль стен тянулись крытые узкими коврами лавки и нарядные сундуки-укладки. В углу находился высокий поставец с расписными ларцами и домовыми богами-оберегами, привезёнными Ольгой из Плескова.

Со стороны, противоположной опочивальне, к светлице примыкала горница для челяди. Там же хранились одежды и имение княгини. Из светлицы можно было выйти на тянувшееся с внешней стороны терема вдоль покоев гульбище. Обрамлялось оно резными перильцами, с крыши-навеса вилось-нависало кружево причелин[9].

Всё в Ольгином теперешнем жилье было устроено и для услады глаз, и для телесной угоды. И позволявшее выйти на воздух, не покидая терема, гульбище, и собственная печь для пущего тепла зимой. Убранство покоев было обновлено и украшено нарочно к Ольгиному приезду и выглядело соответственно её новому положению. Ольга, и ранее жившая в достатке и благоте, не могла не признать, что нынешние покои превосходили размером и богатством прежние светлицы в батюшкином доме.

Словом, живи себе и радуйся, без забот и хлопот, благодари богов за дарованную долю да мужа нарочитого ублажай. Но радоваться у Ольги не получалось... Об этом она и раздумывала, поднимая порой лицо от пяльцев и окидывая взором свои резные, расписные покои.

Важные гости, прибывшие на свадьбу, разъехались, и жизнь в тереме вошла в повседневную, обыденную колею.

День начинался с заутрока[10], который всегда происходил в столовой горнице, называемой обитателями терема греческим словом – трапезная. Трапезная находилась в крыле, противоположном той стороне, где были устроены Пировальня и Князев Приказ. На два крыла терем делили сени и лестница, ведущая в верхние ярусы. Сзади к трапезной примыкала поварная и людская. Левее трапезной располагались покои княжича Олега.

Были и басни

Следующие два дня прошли в разъездах и заботах.

Сначала Ольга с Яромиром и Искусеном в сопровождении отряда гридней отправились в подаренный князем удел.

Село-застава Высокое, укреплённое земляными валами и бревенчатыми стенами, располагалось на горе всего в шестнадцати верстах на север от Киева. С горы открывался впечатляющий вид на Днепр, русло которого здесь, не успев пополниться водами впадавшей чуть ниже по течению Десны, было уже, чем у Киева.

Высокое имело собственную дружину, ранее состоявшую из пяти десятков человек. Теперь дружина усилилась воинами княгини, прибывшими из Плескова. Для них уже успели срубить добавочную гридницу вблизи крепостных ворот. Строительство шло и у края берега – возводились стены детинца, терем княгине и избы для людей из Ольгиного окружения – каменщика Камыка с семьёй и подмастерьем-помощником, кузнеца Идана, Искусена, Томилы с семейством, Первуши с Малиной, Игволда с Миланой.

Дворов в Высоком было под сотню. На общинных землях смерды выращивали пшеницу, а на огородах репу, капусту и плодовые деревья – яблони, вишни. Большие яблоневые сады имелись на краю посадов. А рядом с садами – бортные угодья, приносившие в изобилье душистый мёд. Хозяйство было крепкое – князь на подарок не поскупился.

Алатырь мыли выше по течению Днепра, в небольшом удалении от берега реки. На огороженном частоколом участке сосновой рощи в песчаной почве были вырыты котлованы глубиной не менее пяти аршин. Рядом стояли бочки, наполненные водой. Несколько смердов набирали землю из куч в сита и промывали её водой из бочек, обнаруживая порой драгоценный самоцвет.

Надзирать за добычей Яромир поставил Игволда. Пока Ольга с Яромиром осматривали землекопню, к Игволду подошёл один из смердов с ситом, наполненным камнями.

– Вот и улов для тебя, княгиня, – улыбнулся Игволд, показывая самоцветы Ольге и Яромиру. – Не смотри, что камни неказисты. Алатырь в узорочье прозрачный, как молодой мёд, а этот пока словно коркой покрыт. Верхний слой нужно обточить, отшлифовать, и будет тебе самоцвет на бусы.

– Надобно умельца искать, – добавил Яромир. – Завтра, как давеча обсудили, посетим мастера на Подоле, о котором боярин Одун говорил. Поглядим, что за камень он делает из глины. Тогда же поспрашиваем об умельцах златных дел. Искусен с купцами потолкует, цены узнает на алатырь.

В полдень навестили Томилу. За столом в избе бывшего выбутского тиуна собралось множество народа: всё его семейство, Искусен, Игволд с Миланой и местный тиун, Обрад. Ольга узнала последние новости – две недели назад Малина разрешилась от бремени. Милана же была в тягости. Пополнения в семействе Иговолда ждали зимой. Услышав про одно случившееся и другое грядущее материнство своих знакомиц, Ольга едва удержалась от тяжкого вздоха, подосадовав про себя, что ей самой пока не удалось исполнить первостепенное назначение супруги. А вот если бы ей посчастливилось зачать от князя, возможно, тогда она стала бы княгиней по сути, а не по названию…

На следующий день Ольга вместе с батюшкой поехали к гончарных дел мастеру на Подол. Жизнь под горой бурлила, ошеломляла, сбивала с ног всякого неподготовленного.

Подол представлял собой кипящую смесь начинавшегося почти от самой пристани огромного торжища и всего того, что обеспечивало этот не замиравший круглый год торг: складов, клетей носильщиков, купеческих подворий: арабского, немецкого, корсунского. Самой значительной была хазарская слобода, где останавливались приехавшие на время с Итиля-Волги и Хвалыни купцы, но большей частью проживали коренные киевские хазары. Тот конец Подола так и назывался – Козары.

Торжище на две половины разделяла река Глыбочица. С одной стороны реки располагался скотный и зерновой рынок, с другой – рынок рабов и изделий всякого ремесла. Подол был ещё и местом проживания киевских мастеров – древоделей, кожемяк, кузнецов, гончаров, плотников, златников, стеклодувов.

Повсюду сновало огромное количество людей самых разных народностей, вероисповеданий, возрастов, ремёсел, говоривших на всех языка мира, одетых в пёстрые, непривычные одежды. Гомон людских голосов смешивался с криками животных. Ольга впервые увидела диковинных верблюдов – когда-то ей про них рассказывал Желан.

Ветер доносил смрадные запахи с кожевенных дубилен и дегтярных мастерских. Голова Ольги кружилась от разноголосья и пестроты. Пока их отряд направлялся к терему Одуна, продавцы наперебой предлагали свой товар – меха, посуду, узорочье, мёд, вина, пряности, ткани, оружие. Внезапно к Ольге пришло осознание того, что она вышла замуж за князя, под дланью которого было это необыкновенное место. Впрочем, торжище не подчинялось никому. Оно жило по собственным законам.

Наконец они добрались до расположенного вблизи от пристани дома Одуна. Рядом находилась изба, где сидели тиуны-мытники. Деревянные раскаты[1] Подола заканчивались на берегу Почайны земляным валом – защитой от паводков.

Пока ждали Одуна, завершавшего неотложные дела своей службы, Ольга рассматривала возвышавшуюся над прочими домами Подола постройку, островерхая крыша которой была увенчана крестом. Она ещё по приезде в Киев обратила на неё внимание и подумала, что это был молельный христианский дом. Расспрашивать тогда Ольга никого не стала – слишком велико было волнение после первых мгновений на Киевской земле.

Теперь Одун подтвердил, что этот высокий терем – церковь Святого Илии.

– Срубили на Подоле, потому как почитатели Христа шибко просили себе новую храмину, – рассказывал Одун. – В Киеве христиан ведь много. Ещё во времена до Вещего, прежние правители Киева приняли греческую веру от верховных царьградских жрецов. И храмы возвели и на Горе и в Угорском конце киевских посадов. В том конце и доныне христианская община проживает – среди них немало купцов, держащих торг с Царьградом. Князь Олег христиан сперва не жаловал, как на престол сел, церкву на Горе велел порушить, греческих жрецов изгнал. Спасибо, что не порешил – за лазутчиков враждебных их считал, что, впрочем, так и есть. А после, когда уж Вещий на Царьград походом сходил, своими глазами Греческое царство увидел и ряд с греками положил, задумался, что, может, есть в христианском боге какая сила, коли дал столько богатств и благ своим чествователям. Вот христиане и осмелели, принялись князя умолять о храмине и жреце – любой христианин ведь служителем Христа стать не может, для того и учиться надобно, и обряд посвящения особливый пройти. Олег пообещал им помочь. Христиане, по правде, люди весьма полезные – небуйные, незлобивые, послушные княжьей воле, некоторые из них письмом владеют и грамотой. Я знаю, потому как и у меня на мытне такие служат.

Руса

Едва князь вышел, в опочивальню вбежала перепуганная Любава.

– Княгинюшка, милая, что же это, – запричитала она.

– Принеси тряпиц чистых, воды и вина, – пробормотала Ольга.

Спустя время Любава промыла Ольге раны, перевязала голову и спину и помогла надеть ночную сорочицу.

– Лекаря тебе надобно, княгинюшка.

– Завтра лекарь придёт. Разбуди меня пораньше, если вдруг усну...

– Хочешь, побуду с тобой, госпожа?

– В светлице ляг. Позову, если что…

Наутро на виске налился синяк, заплыло веко. Болело ушибленное плечо, саднили раны на спине, и всё тело ныло.

Ольга с трудом умылась, Любава расчесала и убрала ей волосы, принесла снедей. Есть совсем не хотелось.

Пришёл лекарь – муж средних лет, черноволосый, сухощавый, коротко стриженный.

– Здрава будь, княгиня. Позволь, осмотрю тебя.

– И тебе здравствовать. Как зовут тебя?

– Евтихий.

– Ты грек?

– Да.

Лекарь снял повязки, осмотрел висок, велел Ольге поводить глазами, следуя взглядом за движением его руки, потрогал жилку на запястье. Пощупал плечо. Протёр раны вином и нанёс какие-то мази.

– Вывиха в плече нет, раны не глубокие. Я тебе оставлю заживляющую мазь. Пусть прислужницы трижды в день смазывают твои раны на спине. Чтобы уменьшить боль, пей молоко, прокипячённое с маковым зерном. К вечеру боль стихнет. На ночь выпей успокоительный отвар из кошачьего корня. Сегодня я сам сделаю и принесу тебе. Прислужнице твоей объясню, как заваривать. Тело у тебя молодое, крепкое – скоро поправишься.

– Эвхаристо, иатрос[1] (спасибо лекарь), – произнесла Ольга по-гречески.

– Ты знаешь ромейский язык? – удивился лекарь.

– Олигос лексис[2] (несколько слов).

– Ти эпатэс? То эписа о архонтас? (Что с тобой случилось? Это князь сделал?)[3]

– Нэ[4] (Да), – подумав, ответила Ольга.

– Халепос архонт[5] (Жестокий князь).

– Халепос? Не знаю этого слова.

– Анимерос, какос[6] (Зверский, злой).

– Понятно, – ответила Ольга, не соглашаясь, но и не отрицая.

– Я снова приду сегодня, не прощаюсь, княгиня.

– Евтихий, когда архонт еросити пери эму[7] (Князь спросит обо мне), – с трудом подбирая слова, произнесла Ольга. – Прошу, ипе – ди ме перипатин[8] (скажи – мне нужно гулять).

– Са лего, архонтисса. Игияне[9] (Скажу княгиня. Поправляйся).

Когда вечером лекарь принёс ей успокоительное питьё и мазь для лечения синяка на виске, он вновь обратился к Ольге по-гречески.

– Дисхерис[10] (Трудно), – Ольга покачала головой. – Не понимаю тебя.

– Я выполнил твою просьбу.

– Эвхаристо, Евтихий. А где ты живёшь? Здесь, в хоромах? Я ни разу не видела тебя ранее.

– Нет, не в хоромах, но недалеко от них. На Хоревице у меня дом, где я живу и принимаю больных. В терем прихожу по велению князя.

– Как ты попал в Киев?

– О, это долгий сказ. Не для нынешнего посещения, – уклонился от ответа грек.

– Судя по тому, как ясно ты изъясняешься на языке славян, ты давно живёшь в наших землях. Скажи, есть ли у тебя какие-нибудь простые книги на твоём языке? Я бы хотела учиться греческой молви и дальше.

– Я был бы рад стать тебе полезным, княгиня. Но мои книги слишком сложны – это труды знаменитых лекарей – Гиппократиса, Цельса. Хотя, мне кажется, я знаю, кто бы мог тебе помочь. Когда я приехал в Киев, пресвитер Григорий позволил мне пользоваться своим переводным азбуковником[11], где греческие слова толковались славянскими. Он составил его для себя, когда обучался в Константинополе. Я попрошу у него. Этот переводник поможет тебе в изучении ромейского языка.

– Терпнос гносис[12] (приятная весть), – сказала Ольга и даже нашла в себе силы улыбнуться лекарю.

Через неделю синяк и раны начали проходить. Но из покоев Ольгу ещё не выпускали. Князь не торопился выполнять совет греческого лекаря. А затем уехал из терема на ловы вместе с касожскими послами. Иноземные гости задерживались в Киеве, ожидая прибытия из Смоленска наследника: речь действительно шла о женитьбе Олега на касожской княжне.

Через Любаву и её гридня-жениха Ольга предупредила родственников в Высоком о том, что её поездки на время прерываются. Ольга велела объяснить родным своё отсутствие в Высоком заботами, связанными с приёмом касожских послов, – такой предлог она посчитала наиболее правдоподобным и наименее тревожным для близких. Ей не хотелось волновать Искусена и семейство Томилы, сообщать о какой-то своей болезни.

После того как Евтихий принёс азбуковник пресвитера Григория, Ольга принялась переписывать слова из переводника на кожаные харатьи, подаренные ей Искусеном. Она решила скрепить их потом в настоящую книгу, подобную «Псалтырю» наставников-моравов.