Он должен был меня убить

ГЛАВА 1. ЭВА. Ты забыла застегнуть шлем.

Конец рабочего дня. Часы на стене показывают 18:47. Глаза горят, будто в них насыпали песка. В голове — гул от десятка вкладок, бесконечных скриншотов и трёх банок энергетика за последние два часа. Слова на экране распадаются на пиксели, будто я смотрю не на расследование, а на помехи. Кабинет маленький, душный, пахнет вчерашним кофе, пылью из вентиляции и этой проклятой плесенью, которая въелась в стены ещё до моего прихода. Кондиционер давно умер — только старый вентилятор на шкафу хрипит, гоняя тёплый воздух по кругу. Клавиатура липнет к пальцам. Спина ноет между лопатками, как будто там кто-то воткнул тупой нож и медленно проворачивает. Я ловлю себя на том, что скриплю зубами. Сижу, уставившись в экран, пока буквы не начинают плыть. Я моргаю слишком редко. Глаза щиплет. Я даже не замечаю.

Дверь открывается без стука — резко, как будто кто-то пнул её ногой. Джон Адамс, мой начальник, вечно в одной и той же мятой голубой рубашке с пятном от кетчупа на манжете. На щеке — бородавка, из которой растёт жирный чёрный волос, торчит в сторону, как антенна. Я каждый раз ловлю себя на мысли, что хочу вырвать его ногтями. Вместе с бородавкой. Лицо у него такое, будто ему только что сообщили, что рейтинг упал на 0,3 %, а спонсор уходит к конкурентам. Он останавливается в проёме, скрещивает руки на груди, заполняя собой весь дверной проём.

— Ну что там с материалом, Эва? Ты обещала мне бомбу. Где она, чёрт возьми?

Я откидываюсь на спинку стула, потираю виски так сильно, что кажется, сейчас кожу сдеру.

— Всё будет, мистер Адамс. Я собираю доказательства. Уже почти всё на руках. Скоро наш канал выпустит репортаж, от которого у зрителей челюсти отвалятся. Я разнесу прайм-тайм к чёртовой матери.

Он хмыкает — коротко, скептически. Но в глазах мелькает что-то живое. Интерес? Страх? Жадность? Трудно разобрать, когда человек привык прятать всё за этой своей маской «я устал от жизни».

— Я верю в тебя. Иначе не выделил бы бюджет на эту хрень. Ты хоть понимаешь, во что влезла? Это не какая-то там коррупция в мэрии или подставные тендеры. Это люди, которые покупают и продают живых людей. Как мясо на рынке. И если ты ошибешься…

— Я не ошибусь, — обрываю я его. Голос спокойный, хотя внутри всё сжимается в комок. — Я понимаю, что делаю. Лучше, чем вы думаете.

Он делает шаг вперёд, опирается ладонями о мой стол. Пальцы оставляют влажные следы на стекле. Я смотрю на эти отпечатки дольше, чем на его лицо. Жирные, расплывчатые. Как клеймо. Он всегда так — метит территорию, даже если это всего лишь мой стол.

— Нам сейчас очень нужен рейтинг, Эва. Очень. Спонсоры нервничают, совет директоров дышит в затылок. Если это взлетит — мы все в шоколаде. Если нет… — он делает паузу, смотрит мне прямо в глаза, — тебя выкинут первой. И не просто уволят. Сожгут репутацию. Никто не возьмёт на работу журналистку, которая обвинила людей с деньгами, связями и охраной в торговле людьми и обосралась.

Я чувствую, как кровь приливает к щекам. Хочется врезать ему по этой самодовольной роже.

— Тогда не мешайте мне работать, Джон. И не дышите мне в лицо перегаром. Я закончу. И вы получите свою бомбу. А потом я свалю отсюда к чёртовой матери.

Он усмехается — криво, почти по-отечески.

— Смелая девочка. Ладно. Три дня. Максимум неделя. Потом я сам решу, выпускать это или нет. И не вздумай держать что-то в одиночку. Как только у тебя появится что-то, что можно выпустить в эфир, — тащи ко мне. Поняла?

— Поняла, — цежу я сквозь зубы.

Адамс кивает, разворачивается и выходит. Дверь хлопает чуть громче, чем нужно — как будто он специально напоминает, кто здесь главный.

Я выдыхаю так резко, что кажется, лёгкие сейчас вывернутся. Закрываю ноутбук, засовываю его в рюкзак вместе с зарядкой, флешками, диктофоном и пачкой распечаток, которые прячу в боковой карман — подальше от чужих глаз. Телефон — в задний карман джинсов. Куртка на плечи. Всё привычными движениями, почти на автомате.

В голове крутится одна мысль, как заезженная пластинка:

Старый мудак. Каждый день спрашивает про материал, будто я ему лично должна оргазм рейтинга. Терпение, блять… После этого репортажа я свалю на другой канал. Попрестижнее. С нормальным бюджетом. Без этого запаха плесени и без его потных ладоней на моём плече каждый раз, когда он «по-дружески» хлопает. А ещё лучше — свалю в другой город. Детройт меня прилично уже заебал. Хочу видеть небо, а не только серые крыши и дым из труб.

Я выхожу в коридор. Свет в офисе уже приглушённый — вечер, половина столов пустые, только пара ламп горит над столами ночных монтажёров. По дороге к лифту меня ловит Лиза. Она стоит у кофемашины, в руках картонный стаканчик, на губах ехидная улыбка, но глаза тревожные.

— Ну что, подруга, как расследование? Опять героиня-одиночка?

— Двигаюсь к финалу, — отвечаю я, не останавливаясь.

Она отрывается от стены и идёт рядом, цокая каблуками по линолеуму.

— Я не пойму. Ты готова раскрыть крупную сеть торговли людьми — и всё ещё жива. Тут два варианта: либо тебя убьют. Либо ты это всё придумала, чтобы не работать и выглядеть круто.

Сучка знает, как меня задеть. Знает идеально. Но я не сержусь по-настоящему. Это её способ заботиться — через яд и сарказм.

— Спасибо за поддержку, Лиза. Очень мотивирует. Может, ещё скажешь, что я зря трачу жизнь?

Она хохочет, но смех выходит нервный, надтреснутый.

— Серьёзно, Эв. Я видела твои скриншоты вчера, когда ты оставила экран включённым. Имена, даты, фото грузовиков с затемнёнными номерами, аудио из даркнета… Это не просто «подозрительные типы в дорогих машинах». Это люди, которые покупают и продают других людей, как мебель. Как… вещи. И ты всё ещё ходишь одна по вечерам? Без охраны? Без хотя бы перцовки нормальной?

Я пожимаю плечами, нажимаю кнопку лифта. Двери не открываются сразу — старый механизм скрипит, как будто издевается.

— Я осторожная. И у меня есть нож в ботинке.

ГЛАВА 2. МРАК.  Тебя никто не видит.

Я сижу в полумраке, капюшон низко надвинут, лицо скрыто тенью. Комната тёплая от техники, но мне холодно. Я двигаю челюстью, разминаю шею. Щёлкают позвонки. В темноте слышно только лёгкое жужжание системного блока и мой собственный вдох — слишком медленный, слишком ровный. Мониторы горят холодным синим светом, освещая только мои руки и нижнюю часть лица — губы, подбородок, шрам на скуле. Телефон с трекером лежит рядом — зелёная точка мигает стабильно, она уже дома. Отлично.

В её телефоне давно стоит программа — тихая, незаметная, жрёт батарею всего на 2–3 % в сутки. Я поставил её ещё месяц назад, когда она оставила сумку без присмотра в кафе. Каждый шаг, каждый звонок, каждое сообщение — у меня. А ноутбук… ноутбук — это вообще подарок. Веб-камера транслирует всё: что перед экраном, что на экране, даже микрофон ловит каждый вздох. Она думает, что это просто камера. Обычная. Она не знает, что я вижу её каждый вечер. Каждую ночь. Каждую минуту, когда она одна. Этого было достаточно, но я установил в её отсутствие ещё пару камер для дополнительных ракурсов — крошечные, в детекторе дыма на кухне и в бра над кроватью. Теперь у меня нет слепых зон. Теперь я вижу её со всех сторон, как бог, который следит за своей любимой игрушкой.

Нажимаю клавишу. Камера на её компе оживает.

Она выходит из душа в одном полотенце. Слишком маленьком, чтобы скрыть её прелести. Вода ещё стекает по шее, по ключицам, собирается в ложбинке между грудей. Капли блестят под тусклым светом лампы, как будто кто-то нарочно подсветил их для меня. Волосы тёмно-рыжие, мокрые, тяжёлые, липнут к плечам и спине. Веснушки — не только на лице, как я думал сначала. Они рассыпаны ниже — по груди, по ключицам, по плечам, как звёздная пыль. Она достаточно высокая — такую можно выпускать на подиум, длинные ноги, прямая спина. Но всё равно ниже меня. Я здоровый пиздец. Когда я встану над ней вплотную, она будет вынуждена задирать голову, чтобы посмотреть мне в глаза. И это заводит ещё сильнее.

Уголки моих губ ползут вверх. Улыбка кривая, голодная.

— Милая… зачем это полотенце? — шепчу я экрану. — Тебя ведь никто не видит. Кроме меня.

Эва подходит к окну, задвигает шторы — плотные, чёрные, без единой щели. Она разворачивается спиной к объективу. Ткань скользит по коже, задерживается на бёдрах. Полотенце падает на пол. Звук — мягкий, почти неслышный. Но я слышу его так, будто он раздался у меня в комнате. Медленно.

Я тянусь к пачке Dunhill. Красная полоска на чёрной упаковке блеснула в синем свете мониторов.

Щёлк. Зажигалка вспыхивает на секунду, отражаясь в её коже на экране.

Первый вдох — глубокий, медленный. Дым наполняет лёгкие, гасит резкий всплеск внизу живота. Горький табак оседает на языке. Вкус спокойствия.

Я выдыхаю — струя дыма плывёт к потолку, размывая её изображение на секунду.

— Спокойно… — шепчу я себе.

Её спина — гладкая, с лёгкими следами от лямок лифчика, который она носит весь день. Поясница изгибается красиво, почти театрально. Задница — тугая, круглая, идеальная. Когда она наклоняется за бельём, я вижу всё: её киску — влажную, сочную, чуть приоткрытую от горячей воды. Мышцы напрягаются, ягодицы сжимаются — она даже не подозревает, что я смотрю.

— Блять… сучка… — выдыхаю я, голос хрипит.

Член мгновенно набухает в джинсах, болезненно, до боли в яйцах. Каждый раз одно и то же. С тех пор как её заказали — «убрать тихо, без шума» — я должен был просто наблюдать. Собрать инфу: как далеко она зашла в расследовании, с кем общается, есть ли помощники, компаньоны, свидетели. Передать партнёрам и покончить с ней. Чисто. Профессионально. Но эта стерва идёт уверенно. Слишком уверенно. Одна. Без охраны. Без брони. И она почти у цели. Ещё чуть-чуть — и она доберётся до меня. До нас. Это должно пугать. Но вместо страха — возбуждение. Жгучее. Как будто она делает это специально. Дразнит. Провоцирует.

Она открывает комод. Достаёт чёрные стринги — тонкие, как нитки. Надевает их медленно. Ткань врезается между ягодиц, обхватывает губы снизу. Я вижу всё в высоком разрешении 4K — как она поправляет резинку, проводит пальцами по бедру, чуть задерживается, будто чувствует мой взгляд. Потом бесформенная серая футболка — свободная, но тонкая. Ещё влажные соски проступают сквозь ткань, твёрдые, торчащие, как будто она правда чувствует, что за ней смотрят.

Она идёт на кухню. Ставит кофеварку. Шипение, аромат — я слышу и почти чувствую запах через экран.

— Слишком много кофе, милая… — бормочу я в пустоту. — Ты и так на взводе. Зачем ещё подливать масло в огонь? Хочешь, чтобы я пришёл и выебал тебя прямо на этом столе? Чтобы ты кричала моё имя вместо этих долбаных файлов?

Она возвращается к столу. Садится. Камера направлена прямо на неё — и на грудь. Я наблюдаю за её лицом. За тем, как она хмурится. Веснушки на коже, лёгкий румянец от горячей воды. Она не понимает, что каждое её движение я уже просчитал. Её маршруты. Её привычки. Её страхи. Я знаю, когда она моргает чаще — когда нервничает. Я знаю, сколько секунд проходит между глотками кофе.

Она тянется за чем-то за ноутбуком — футболка натягивается, сосок почти касается объектива. Экран заполняется её сиськой. Крупный план.

Я смеюсь — коротко, хрипло.

— Сука… я же задрочусь насмерть, блять.

Рука сама тянется к ширинке. Расстёгиваю молнию медленно, наслаждаясь моментом. Член выскакивает — уже мокрый на головке, вены набухли, пульсируют в такт сердцу. Обхватываю его ладонью — грубо, сильно. Начинаю двигать. Медленно сначала. Смотрю, как она делает глоток кофе, глядя на экран. Как её пальцы бегают по клавиатуре. Как она хмурится, кусает нижнюю губу — сильно, до белизны. Чуть наклоняется вперёд — грудь качается под футболкой.

Я ускоряюсь. Дыхание сбивается. В голове — её крик, когда она будет подо мной. Её сопротивление — зубы впиваются в мою руку, ногти рвут кожу на спине, кулаки бьют по груди. Её слёзы — солёные, горячие. Её оргазм — когда она сломается и попросит ещё, шепча «пожалуйста» сквозь зубы.