Он меня купил

Пролог

Его губы пахли краской, скипидаром и безнадежностью. Таким же, как и вся его мастерская. Я вцепилась в Диму, как утопающая за соломинку, глупая, отчаянная, злая на весь мир.

— Верка, что с тобой? — он пытался узнать, заглянуть в глаза, но я не давала. Мне не нужны были его вопросы. Мне нужно было забыться. Стереть сегодняшний день. Стереть кабинет Марка Торна, холодные цифры долга, ледяной взгляд.

— Просто молчи, — прошипела я ему в губы и сама сняла с себя платье.

Он смотрел на меня, и в его глазах было столько боли и понимания, что хотелось закричать. Он знал. И от этого, желание становилось только слаще, только нужнее.

— Я не хочу тебя использовать, — пробормотал он, но его руки уже обвили мои бедра, прижимая к себе. Его тело отвечало мне, горячее и знакомое.

— А я хочу, — выдохнула я, садясь на него сверху, не дав опомниться.

Боль от резкого вторжения заставила вскрикнуть. Но это была хорошая боль. Настоящая. Та, что рождалась между нами, а не спускалась сверху, как приговор. Я двигалась, гоняясь не за наслаждением, а за забвением, впиваясь ногтями в его плечи, кусая губы до крови. Я чувствовала, как он заполняет меня до предела, каждый толчок отзывался глухим, влажным звуком в тишине мастерской.

Дима стонал подо мной, его руки держали меня за талию, направляя, помогая. Он любил меня. В этой мысли была и невыносимая нежность, и горькая насмешка. Его любви не хватило бы даже на проценты от папиного долга.

Когда волна накрыла, это был не крик, а тихий, надорванный стон. Тело выгнулось в немом спазме, внутренние мышцы судорожно сжали его, выжимая из нас обоих последние капли прощального облегчения. Словно из меня вырвалась и уплыла в темноту последняя частичка чего-то светлого. Я обмякла на нем, чувствуя, как его тело содрогается в финальных толчках внутри меня.

Он обнял меня, прижал к груди, зашептал что-то о том, что все наладится.

Я отстранилась. Поднялась. Нашла свое платье. Одевалась молча, спиной к нему.

— Останься, — прошептал он, обнимая меня, целуя в макушку. — Просто останься. Все как-нибудь…

— Мне пора.

— Вера… Ты выходишь замуж за этого… Торна?

Я обернулась на пороге.

— Да. Завтра.

Я вышла на улицу. На губах еще был вкус его поцелуя, а между ног — влажность, в которой смешались мы оба. Но внутри была какая-то пустота. Та самая, в которую теперь удобно было складывать цифры, пункты контракта и холодные приказы нового хозяина жизни.

И уже сегодня, кончая с одним мужчиной, я поймала себя на мысли о другом.

О том, чьи пальцы будут на моей коже завтра.

И не о том, как я буду его ненавидеть.

А о том — выдержит ли он сам то, что проснется во мне в ответ.

ЧАСТЬ I. Глава 1. Подпись

Я стояла в центре этого идеального, бездушного кабинета, мне казалось, я слышала, как тикают не часы, а таймер, отсчитывающий триста шестьдесят пять дней моей новой жизни. Рядом — человек, чьи карие глаза только что были цветом старого дуба, а теперь потемнели, как мокрая земля.

Сумка с паспортом и документами лежала у ног, жалкий кулек, на фоне этого безупречного минимализма.

Марк Торн сидел напротив, за монолитным столом, похожим на глыбу черного льда. Он изучал бумаги — мои бумаги. Долг отца. Диагноз. Заключения врачей. Счета коллекторов.

Я заставила себя оторвать взгляд от его рук — больших, с четкими костяшками, лежавших неподвижно, — и повела глазами по кабинету. Искала спасения в деталях, как всегда. Полки с деловыми наградами, схемы. Ни одной личной вещи.

На нижней полке, почти у пола, стояла книга «Методы реставрации темперной живописи. Практическое руководство. 1954 г.». Здесь, в этом царстве цифровых экранов и холодного будущего, он выглядел как артефакт, занесенный из другой вселенной.

— Редкость…

Марк поднял голову.

Впервые за все время он посмотрел на меня не как на приложение к документам. Его карие глаза, которые секунду назад были просто темными, будто вобравшими в себя весь свет из комнаты, изменили оттенок. В них проступили золотистые искорки, словно луч из ниоткуда упал на них.

— Вы разбираетесь в реставрации, мисс Луговская? — Голос был ровным, но в нем появилась новая нота. Не интерес. Оценка.

Я проглотила комок в горле и кивнула.

— Я… я историк искусства. Реставратор. Раньше работала в музее отца.

— «Раньше», — повторил он. — А теперь оформляете витрины в цветочной лавке. Не очень рационально.

— Нужно платить по счетам.

— Нужно спасать отца, — поправил он еще более безжалостно. — Николай Луговский. Инфаркт. Долг в восемнадцать миллионов. Кредиторы грозятся конфисковать коллекцию вашей матери. Для него это смертный приговор.

Марк перевернул папку и толкнул ее через стол.

Брачный договор. Пункты, подпункты. «Сторона А (Марк Торн) обязуется погасить все указанные долги Стороны Б (Вера Луговская)… Обеспечить медицинское обслуживание Николая Луговского… Сторона Б обязуется вступить в законный брак… исполнять супружеские обязанности… следовать указаниям Стороны А в вопросах публичного поведения…» Холодные, юридические формулировки, выстраивающие мою жизнь как тюремный распорядок.

— Зачем Вам именно я?

— Мне нужен эксперт и доступ в закрытый мир. Безупречная, трогательная легенда. Брак с дочерью известного, но попавшего в беду искусствоведа — идеальный ключ. Вы — необходимая часть операции. Ваш отец — единственный, кто может аутентифицировать то, что мне нужно.

— А если я откажусь?

— Тогда через неделю вашего отца вынесут из квартиры в черном мешке. От сердечного приступа. Или от падения с лестницы. Выбор за вами, Вера.

Я подняла глаза на Марка. На его лицо — прекрасное и абсолютно непроницаемое, как маска греческого бога, сброшенного с Олимпа и научившегося не чувствовать. Затем взяла ручку. Дорогую, тяжелую, холодную. Поставила первую подпись. Затем вторую. Третью. Сделка совершилась. Я продалась.

Марк забрал один экземпляр контракта.

— Контракт вступил в силу, — произнес он. Теперь его голос звучал иначе. Тише, плотнее, будто пространство кабинета сжалось до размеров мышеловки. — Документ предусматривает супружеские обязанности. Я считаю правильным установить базовые параметры. Чтобы избежать неловкости впоследствии.

— Какие… параметры?

Он встал. Медленно, с грацией крупного хищника, и обошел стол. Его тень накрыла меня, перерезала полосу света от панорамного окна.

— Совместимости, — сказал он, останавливаясь перед ее креслом. Он не касался меня, но его близость была физическим давлением. — Вы согласны на предварительную оценку?

Это было не предложение. Это был приказ, замаскированный под вежливый вопрос. Унижение, поданное как деловая необходимость.

Я не могла говорить. Кивнула, глядя куда-то в область его горла, на идеально завязанный галстук.

— Хорошо.

Он наклонился. Большая, теплая рука взяла мой подбородок, заставив поднять голову. Первое намеренное прикосновение. Его пальцы были твердыми, но не грубыми. Они скользнули по линии челюсти к шее, остановились на месте, где бешено стучала кровь. Я чувствовала, как по спине бегут мурашки. Стыд, жгучий и всепоглощающий, смешивался с леденящим ужасом.

— Встаньте, пожалуйста.

Я подчинилась на автомате, ноги будто ватные. Он сделал шаг назад, давая пространство, и медленно обошел меня. Его взгляд был тяжелым, осязаемым. Я чувствовала его на затылке, на лопатках, на пояснице. Он не трогал, но казалось, что он снимает мерку. Оценивает товар.

Марк остановился сзади. Его дыхание коснулось шеи, сдвинуло прядь волос.

Его рука легла на живот, чуть ниже талии, — широкой, плоской ладонью. Не для ласки. Для контроля. Чтобы почувствовать, как она замирает, перестает дышать.

Глава 2. Брак

Пустота. Именно ее я ощутила первой. Не тишина — тишина бывает наполненной. А это была именно пустота, гулкая и бездонная, в огромном позолоченном зале ресторана, который, как я поняла, выкупили на пару часов. Ни души, кроме нас. Ни цветов, ни улыбок, ни шепота подруг. Только он, я, священник с лицом, выражавшим профессиональную отстраненность, Айс в роли свидетеля и две женщины с камерами. Одна — для прессы. Вторая снимала на телефон, ее взгляд был слишком пристальным, оценивающим. На память для кого? Для его досье?

Платье, которое прислали утром, касалось кожи как посторонний предмет. Шелк цвета увядшей розы. Ничего белого. Ничего свадебного. «Соответствует статусу и удобно для дальнейших мероприятий», — гласила записка от Айса. Я чувствовала себя не невестой, а сотрудником в первый рабочий день, облаченным в корпоративный дресс-код.

Священник говорил что-то о союзе, благословенном небом. Я не слышала слов. Я смотрела на его руки. На то кольцо, которое он держал. Его пальцы не дрожали. Не было ни напряжения, ни нетерпения. Абсолютный покой. Как у человека, подписывающего деловые бумаги.

— Возьмите кольцо.

Мой голос где-то потерялся. Я протянула руку. Пальцы предательски тряслись. Он взял мою кисть — и я вздрогнула. От неожиданности. Его кожа была не ледяной, как я ожидала, а горячей. Живой и обжигающе теплой. Он надел кольцо одним точным движением. Печать. Не украшение.

Теперь моя очередь. Его кольцо лежало на моей ладони, невыносимо тяжелое. Я взяла его руку. Широкая ладонь, длинные, сильные пальцы, четкие суставы. Я надела кольцо. Оно скользнуло легко, будто всегда там и было.

— Объявляю вас мужем и женой. Можете поцеловать невесту.

Он сделал шаг. Его руки легли мне на плечи — весомо, неоспоримо, но без грубости. Он наклонился. Я замерла, внутренне съежившись, готовясь к вторжению, к осквернению. Его губы коснулись моих. Сухие. Мягкие. Совершенно плоские и бесстрастные. Ни намека на давление, на желание, даже на простую формальность. Ровно три секунды. Он отстранился. В его карих глазах не было ровно ничего. Ни удовлетворения от завершенной сделки, ни отвращения к ней.

— Поздравляю, — проговорил Айс где-то сбоку. В его голосе слышалась плохо скрываемая ирония. — Теперь все официально. Фото для прессы, прошу сюда.

Женщина с камерой оживилась.

— Господин Торн, обнимите супругу за талию. Да, ближе. Миссис Торн, посмотрите на мужа, улыбнитесь. Шире. Естественнее, пожалуйста.

Я пыталась растянуть губы. Чувствовала, как получается маска идиота. Его рука, лежащая на моем боку, вдруг слегка надавила. Он наклонился, его губы почти коснулись моего уха. Дыхание было теплым, а голос — низким, ровным, без единой эмоциональной вибрации.

— Расслабь скулы, — прошептал он так тихо, что услышала только я.

От неожиданности я едва не отпрыгнула. Тело отреагировало само. Мускулы лица расслабились, губы сложились в легкую, едва уловимую улыбку.

— Идеально! — щелкнул затвор.

Его рука тут же упала с моей талии, как отрезанная. Контакт, даже такой вымученный, разорвался.

— Все, — сказал он Айсу, уже отворачиваясь. — Отвезите ее. У меня совещание.

И он ушел. Его темный силуэт растворился в дверном проеме, не оставив в гулкой зале ничего, кроме легкого шлейфа парфюма — дорогого, сложного, с нотами кожи, бренди и чего-то холодного, почти химического.

Дорога в пентхаус прошла в ледяном молчании. Айс что-то бормотал в телефон, бросая на меня скользящие, оценивающие взгляды. Я смотрела в окно, бессмысленно вертя новое кольцо на пальце.

Лифт поднялся на самый верх и открылся прямо в гостиную. Дыхание перехватило. Не от роскоши — от масштаба пустоты. Весь этаж. Панорамные окна от пола до потолка, а за ними — вся Москва, как игрушечный макет, залитый холодным осенним светом. Минимализм был доведен до абсолюта: бетон, стекло, дуб. Ни одной личной вещи, ни одной случайной детали. Казалось, даже воздух здесь отфильтрован и лишен запахов. Это была не квартира. Это была идея жилища, воплощенная людьми, которые сами в нем не живут.

— Ваши апартаменты, — голос Айса вернул меня к действительности.

Он провел меня по длинному, тихому коридору и открыл дверь.

Комната была… безупречной. Большая, светлая, с ванной и гардеробной размером с мою прежнюю комнату в общежитии. Все в бежево-серой гамме, дорогой текстиль, дизайнерская мебель. И абсолютно бездушная. Как номер в пятизвездочном отеле, который только что сдали после ремонта. Ни книг, ни безделушек, ни следов чьей-либо жизни. Только я.

— Спальня господина Торна — в противоположном крыле, — сообщил Айс, его голос звучал нарочито нейтрально. — Вам запомнить: его кабинет и личные помещения — вне зоны доступа без прямого приглашения. Обед, ужин — на кухне или в столовой, на ваш выбор. По всем вопросам — ко мне. Охрана на этаже и внизу — круглосуточно. Для вашей же безопасности, разумеется.

— Когда… когда он вернется? — спросила я, ненавидя слабость, прозвучавшую в голосе.

— Когда будет нужно, — ответил Айс и, кивнув, вышел.

Глава 3. Правила

Тишину разрезал резкий стук в дверь. Не прося войти, Айс открыл ее.

— Господин Торн поручил провести первичный инструктаж. Сейчас я представлю вас человеку, который будет отвечать за ваш... публичный образ. Ева Светлова. Она уже ждет в кабинете.

Он повернулся и пошел, не оглядываясь. Мне ничего не оставалось, кроме как последовать за ним по длинному, беззвучному коридору.

Ева стояла у панорамного окна, спиной к комнате, любуясь видом на город. На ней был костюм — не просто деловой, а боевой: узкий, черный, сшитый по фигуре с идеальной точностью. Платиновые волосы, собранные в низкий пучок, открывали безупречную линию шеи.
Она обернулась не сразу. Дала мне время почувствовать себя лишней, непрошенной.

— Наконец-то, — произнесла она, наконец поворачиваясь. Ее голос был низким. В нем не было ни тепла, ни интереса. Только холодная констатация факта.
— Вера, да? Марк говорил, про вас… Я — Ева Светлова. Глава юридического отдела. И, как выразился Айс, отвечаю за ваш «образ». А значит — за все, что видят другие: ваш гардероб, ваши манеры, ваши улыбки на фотографиях.

Она села в кресло за столом Марка, бесцеремонно заняв его место.

— Марк — человек привычек. Он ценит порядок, предсказуемость и... отсутствие лишних эмоций. Я это точно уяснила за годы нашей совместной работы. Очень тесной работы.

Каждое слово было иглой. Она не просто устанавливала правила. Она метила территорию. Показывала, что знает его, его привычки, его тело — все то, что для меня было темным лесом.

— Правило первое: вы — часть легенды. Ваши эмоции, ваши слова, даже ваши вздохи — часть декора. Марк терпеть не может элементы выходящие из-под контроля.

— Второе: вы не задаете вопросов о его делах. Вы не ищете с ним контакта вне протокола. Ваша функция — присутствовать, когда это нужно для легенды, и исчезать, когда она выполнена. Понятно?

Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Унижение было тотальным. Я была не женой, не партнершей, я была функцией.

— Третье, — ее голос стал тише. — Если у вас возникнут... физиологические вопросы после исполнения супружеских обязанностей, вы обращаетесь ко мне. Ни к кому другому. Я обеспечу необходимые меры. Мы здесь ценим чистоту. Во всем.

В этот момент я поняла окончательно. Она — не просто юрист или бывшая любовница. Она — смотрительница. Надзиратель. И ее власть была почти такая же абсолютная, как его. Потому что он доверял ей то, чего, возможно, никогда не доверит мне.
Она встала, подошла ко мне вплотную. От нее пахло дорогим, холодным парфюмом с нотами металла и замерзших цветов.

— Запомните главное, — прошептала она так, что слышно было только мне. — Вы здесь, потому что вам позволили быть здесь. Марк купил ваше тело, но ваши мысли, ваши слезы, ваши надежды — это мусор, который я буду выметать. Чтобы вы не засоряли ему голову. Понятно?

Я не смогла ответить. Только кивнула, чувствуя, как комок унижения и ярости застревает у меня в горле.

— Инструктаж окончен, мне нужно вернуться к Марку. — Она встала, поправила безупречный жакет и на прощание бросила: — Добро пожаловать в семью, Вера. Постарайтесь не разочаровать.

Она ушла, а я осталась с чувством, что меня только что взяли на учет. Как ценный, но чрезвычайно хрупкий и потенциально опасный актив.

И где-то в кармане, на всякий случай, лежала та самая коробочка — мой пропуск в этот извращенный порядок вещей. Пропуск, который нужно было заслужить. Это было не о здоровье. Это было о стерилизации. О том, чтобы сделать мое тело максимально нейтральным, обезличенным.

Я выключила свет, пытаясь скрыться в темноте. И тогда, из динамика, рядом с маленькой красной точкой в углу потолка — глазка камеры, которой я раньше не замечала, раздался его голос. Не громкий. Интимный, будто он лежал рядом, касаясь губами моего уха: «Не прячься. Я все равно тебя вижу. И знаю, что ты не спишь. Готовься. Я иду проверять свое приобретение. Лично».
Связь оборвалась. И в кромешной тишине я вдруг отчетливо услышала глухой, ритмичный стук. Звук шел из-за стены. Медленные и тяжелые шаги, которые приближались к моей двери.

Визуализация. Главные герои

Прежде чем вы перевернете страницу, позвольте познакомить вас с двумя сердцами, чье биение задаст ритм этой книге. Это моя первая большая история, и я с волнением ввожу вас в их мир — мир холодных сделок и горячих тайн.

ВЕРА ЛУГОВСКАЯ, 23 года
Профессия: Бывший историк искусства, реставратор. Сейчас подрабатывает оформителем витрин.
Ситуация: Ее семья разорена. Отец, бывший директор музея, тяжело болен. Кредиторы грозятся отобрать последнее — картины ее покойной матери.
Решение: Вступает в брак по контракту с Марком Торном. Срок — один год. Цена — погашение всех долгов и спасение отца.

МАРК ТОРН, 35 лет
Профессия: Успешный и загадочный инвестор, владелец фонда «Торн Инвест». Избегает публичности.
Ситуация: Ему нужен безупречный доступ в закрытый мир арт-сообщества и к эксперту Николаю Луговскому, отцу Веры.
Решение: Брак с дочерью эксперта — идеальный и единственный ключ. Это деловая сделка. Никаких личных отношений не предполагается.

ИХ ДОГОВОР:
· Брак на один год.
· Безупречное исполнение супружеских и светских обязанностей для легенды.
· Полное послушание со стороны Веры.
· Никаких эмоций. Никаких лишних вопросов.

Они ненавидят необходимость быть вместе.
Пока не поймут, что ненавидят необходимость расстаться еще больше.

***

Для меня, как для начинающего автора, нет ничего ценнее вашей обратной связи.
Каждый лайк ❤️, комментарий или книга в библиотеке — это сигнал, что история кому-то важна.

Спасибо, что даете шанс моим героям и мне.

Глава 4. Первая брачная ночь

Шаги остановились прямо за дверью.

Сердце заколотилось так громко, что я боялась, он услышит его сквозь толщу дерева.

Щелчок замка прозвучал в тишине как выстрел.

Дверь открылась, он вошел без стука. Не спешил. Закрыл за собой дверь и теперь мы были заперты вдвоем.

В темноте я видела лишь его контуры. Он подошел к кровати, остановившись в паре шагов. Не лег. Не прикоснулся. Просто стоял и смотрел. Я чувствовала этот взгляд на своей коже — тяжелый, изучающий, лишенный даже намека на желание.

— Время, — произнес он.

Голос был ровным, сухим. Ни капли того интимного шепота из динамика.

Он включил прикроватный свет, мягкий и приглушенный он упал на нас. Я увидела его лицо. Оно было прекрасным и абсолютно пустым. Ни злости, ни похоти, ни даже простого интереса. Карие глаза смотрели сквозь меня.

— Это необходимо для легенды, — сказал он, как будто объясняя очевидное. — Для отчетов, для возможных вопросов. Физическое подтверждение брака.

Он начал раздеваться, расстегнул манжеты, медленно, одну за другой. Звук расстегивающихся пуговиц на рубашке казался оглушительно громким в тишине. Он сбросил ее на спинку стула, обнажив торс. В свете лампы я впервые видела его тело — атлетичное, с рельефом мышц, но не для красоты — для функциональности.

Он расстегнул ремень, и звук заставил меня вздрогнуть. Брюки упали на пол. Он не снял нижнее белье. Подошел к кровати, и только тогда, стоя уже над ней, спустил его одним движением.

Я зажмурилась, но картина уже врезалась в сетчатку: его возбуждение. Оно было физиологичным, отстраненным.

Он откинул одеяло. Его руки взяли меня за бедра — твердо, но не грубо, перевернули на спину. Он не стал раздевать, просто задрал мою ночную рубашку до сосков. Его пальцы скользнули между моих ног, быстрым, оценивающим движением. Сухим.

— Расслабься и это будет быстрее, — его голос прозвучал прямо надо мной.

Он раздвинул мои колени своими. Я чувствовала жар и твердость его тела, прижатого к моему. Его дыхание касалось моей шеи.

Вход был резким, болезненным. Сухим от страха и отсутствия какого-либо желания с моей стороны. Я вскрикнула — коротко, глухо, закусив губу. Он не отреагировал. Вошел до конца одним глубоким, мощным толчком.

Боль сменилась чувством невыносимой наполненности, вторжения. Он был крупным, и каждое движение отдавалось тупой, разрывающей болью где-то в самой глубине. Я впилась пальцами в простыни, уставившись в потолок, пытаясь отключиться.

Он двигался. Не для наслаждения. Для завершения процесса. Ритмично, глубоко, с механической точность. Его бедра ударяли о мои с приглушенным, влажным звуком. Его дыхание оставалось ровным, лишь слегка участившимся от физической нагрузки. Ни стона, ни шепота моего имени. Только звук нашего тела, выполняющего контракт.

Его руки лежали по бокам от моей головы, упираясь в матрас. Он даже не касался меня, не пытался удержать, приласкать.

Он ускорился. Его движения стали резче, короче. Я чувствовала, как внутри все сжимается от боли и паники. Его лицо было близко, я видела, как сжались его челюсти, как дрогнула мышца на щеке. Его губы прикоснулись к моему уху.

— Я очень хочу кончить в тебя, — с полустоном произнес он.

Он достиг пика. С одним коротким, сдавленным выдохом, больше похожим на хрип. Его тело на мгновение напряглось, замерло, а затем резко расслабилось. Он тотчас же вышел из меня. Теплая влажность разлилась по моему внутреннему бедру.

Марк отстранился, поднялся с кровати, не глядя на меня. Прошел в ванную. Я услышала, как включается вода в раковине. Он вернулся через минуту, вытирая руки небольшим полотенцем. На его теле, в свете лампы, я видела легкий блеск пота на спине.

Он стал одеваться. Тот же беззвучный, точный ритуал: белье, брюки, рубашка. Он застегивал пуговицы, глядя в стену.

— Все, можешь идти в душ.

Его взгляд на секунду скользнул по мне, лежащей неподвижно, с закатанной рубашкой и растрепанными волосами. В его глазах не было ни удовлетворения, ни сожаления.

Он повернулся и ушел. Не поцеловал на прощание. Не потрогал плечо. Не сказал «спокойной ночи». Дверь за ним закрылась, и снова щелкнул замок. Теперь уже снаружи.

Тишина, которая нахлынула вслед, была густой, тяжелой и пропитанной запахом его кожи, пота, секса и чего-то металлического — запахом использованного инструмента.

Я медленно села. Больно. Унизительно. На прикроватной тумбочке стоял стакан с водой. И рядом — та самая маленькая белая таблетка — его гарантия отсутствия последствий.

Я взяла ее дрожащими пальцами, положила на язык. Горечь смешалась со вкусом собственных слез. Запила водой, которая казалась ледяной.

Потом я побрела в ванную. Включила душ на максимально горячую, обжигающую воду и встала под нее, скребя кожу мочалкой, пока она не покраснела. И только тогда, когда кипяток обжег кожу, смывая с нее следы его пота, его прикосновений, его использования — я позволила себе разрыдаться.

Глава 5. Бегство в прошлое

Утро пришло серое и безжалостное. Тело ныло, напоминая о вчерашнем.

Я стояла посреди своей безупречной тюрьмы, сжимая в руках телефон. Сообщение от Димы горело на экране, как маяк из другого, теплого мира.

«Ты где? Твой «муж» странный тип. Позвони.»

Слово «муж» в кавычках. Дима всегда был мастером не к месту. Сейчас это было как бальзам. Он видел подделку, фальшь в этих глянцевых фото. Марк купил мое будущее, но он не купил прошлого.

Я набрала номер, не думая. Руки дрожали, но от чего? От злости или от предвкушения? Я сама уже не понимала.

— Верка? Боже, наконец-то! — Его голос, такой знакомый. — Что происходит? Кто этот Торн? Где ты?

— Все сложно, — выдавила я. — Дима, мне нужно… увидеться. Сейчас.

Тишина в трубке. Потом осторожный выдох.

— Я в мастерской. Приезжай.

Он все понял. Или подумал, что понял. Решил, что я сбежала от злого мужа и мне нужно спасаться. Отчасти это была правда. Только сбежать я хотела не от Марка. От себя. От той Веры, что лежала под ним, неподвижная и молчаливая, как труп.

Мастерская пахла жизнью. Старым деревом, пылью и краской, въевшейся в пол.

Он стоял у мольберта, спиной, в растянутой футболке, заляпанной краской. Услышав шаги, обернулся. Его лицо — открытое, с легкой щетиной и теплыми карими глазами — сначала расплылось в улыбке, а затем окаменело.

— Вера? Боже… Ты…

Он не закончил. Подошел ближе, разглядывая меня, мое новое, дорогое платье, мой слишком-правильный макияж. Я видела, как его взгляд упал на обручальное кольцо. Он поморщился, будто от боли.

— Так значит, правда, — прошептал он. — Замуж. За того…

— Не спрашивай, — вырвалось у меня, и голос задрожал. Все — холодная решимость, расчет — мгновенно испарилось перед его искренним, немым участием. Здесь не было камер, протоколов, оценок. Здесь был просто он. Человек, который когда-то знал меня наизусть.

Я подняла на него глаза. Наши взгляды встретились. И все, что было недоговорено, вся боль, тоска, ярость — все это вспыхнуло одним густым, плотным пламенем.

Он наклонился первым. Его губы коснулись моих — осторожно, вопросительно. Это был не поцелуй. Это был вопрос. И мой ответ был немым криком. Я впилась в него поцелуем, цепляясь за плечи, прижимаясь всем телом, пытаясь стереть память о других руках, другом прикосновении.

— Ты уверена? — прошептал он, отрываясь, его дыхание было горячим и неровным.

Вместо ответа я снова поцеловала его. Да. Была уверена. В этом была моя надежда вернуть себя.

Мы не пошли на диван. Остались на полу, на старом, выцветшем персидском ковре, пахнущем пылью и временем. Я оказалась сверху. Мне нужна была не нежность. Мне нужно было замещение. Стереть одно тело другим.

Я впилась губами в его губы, пока не почувствовала привкус крови — его или своей, было не важно. Его руки, шершавые от краски, впились в мои бедра, но это была не хватка хозяина. Это была хватка утопающего. Я вела. Он тонул в моем гневе, и это его заводило.

Я сорвала с него футболку. Его ладони обхватили мою грудь, мяли ее с жадной неумелостью. Это было приятно. Предсказуемо приятно. Как будто я читала книгу, которую уже знала наизусть. Никаких сюрпризов. Никакой леденящей неизвестности.

— Вер… — его голос был сдавлен желанием.

Я заставила его замолчать, прикусив его нижнюю губу. Не для ласки. Для тишины. Он замер, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который я и хотела увидеть — животный, лишенный всяких слов.

Моя рука скользнула между нами, к его джинсам. Расстегнула. Залезла внутрь. И он… Он был уже готов. Его член был твердым, горячим, пульсирующим у меня в ладони, полностью в моей власти. Я вытащила его наружу.

Приподнялась на коленях, все еще сидя на нем верхом, руководила им к своему входу. Он был влажным — от страсти, от ярости. Я опустилась на него медленно, наслаждаясь его стоном, его закатившимися глазами. Он вошел до конца. Полнота. Но знакомая. Уютная. Без той разрывающей боли.

И тогда я начала двигаться. Не для него. Для себя. Я искала в этом старом, знакомом механизме ту кнопку, которая отключит мозг. Я поднималась и опускалась, меняя угол, ускоряясь, замедляясь. Я смотрела на его лицо — искаженное наслаждением, абсолютно открытое. Он был как книга. Я видела каждую строчку: вот он близок, вот он пытается сдержаться, вот он полностью отдался.

Мое тело работало, гналось за собственным финишем. Внутри начало нарастать знакомое давление, сжатие внизу живота. Я ускорилась до предела, вбивая его в пол, в себя, стирая границы. И вот оно — волна накатила не как цунами, а как точная, механическая разрядка. Спазм прошел по внутренним мышцам, сжимая его, выжимая из меня короткий, безрадостный крик. Оргазм.

Я замерла на нем, чувствуя, как мое тело еще мелко дрожит в последних конвульсиях. Он был в исступлении, его бедра дергались, пытаясь найти свою точку.

— Вер, я не могу… я сейчас…

В его голосе была мольба. Я увидела в ней возможность — акт контроля.

Я резко поднялась с него. Его член, блестящий от моих соков, выскользнул наружу. Он ахнул от неожиданности и муки незавершенности.

Глава 6. Он знает

После всего произошедшего я не пошла домой. Ноги сами понесли меня к отцу, как к единственному постоянному якорю настоящей меня. В холле клиники было пусто, тихо. Поднимаясь по лестнице я услышала голос. Низкий и ровный — это был Марк.

Я остановилась у двери. Практически не дыша.

— ...держитесь своих советов, Николай Петрович. Не усложняйте.

— Она моя дочь. Вы понимаете, что с ней делаете? — голос отца был сдавленный, но твердый.

— Я обеспечиваю условия договора. Ваше здоровье — ее спокойствие. Ее поведение — ваша безопасность. Все просто. Не нарушайте простых правил.

Молчание. Затем отец тише:

— Если с ней что-то случится...

— Со мной ничего не случается просто так, — перебил Марк. Холодно, без угрозы. Как констатация факта. — И с теми, кто под моей защитой — тоже. Если они слушаются.

Шаги.

Я едва успела отпрыгнуть в сторону, когда дверь открылась. Марк вышел. Его глаза — черные, бездонные — скользнули по моему лицу, помятой куртке и растрепанным волосам.

— Я... — начала я.

— Молчи, — сказал он. Взял меня за локоть, отвел от двери. Пальцы Марка впились в руку через ткань. Не больно. Твердо. — Где ты была прошлой ночью?

Сердце упало. Он знал.

— Гуляла.

— Не ври, — его голос стал ниже. — Мои люди обыскали весь район. Потом расширили поиск. Нашли. Мастерская на Арбате. Второй этаж. Дима Соколов, художник-неудачник. Ты провела там четыре часа. Я жду объяснений.

Я не могла дышать. Он знал адрес. Время. Имя.

— Это не твое дело, — прошептала я, пытаясь вырвать руку.

— С момента подписания контракта все, что ты делаешь, — мое дело, — он притянул меня ближе. От него пахло морозом и чем-то металлическим. — Ты думала о последствиях? Все, ради чего я здесь. Все, что держит твоего отца в этой палате, а не в морге. Ты об этом думала?

Его слова били, как кулаками. Без злости. С холодной, расчетливой жестокостью.

— Я...

— Молчи, — снова перебил он. — Сейчас ты войдешь туда. Улыбнешься. Скажешь, что у тебя все прекрасно. Что ты счастлива. И ни единым словом, ни взглядом не выдашь, что на деле между нами. Если он заподозрит неладное — для него это кончится плохо. Поняла?

Я кивнула, сжав зубы.

— Хорошо, — он отпустил мою руку. На руке остались белые отпечатки от его пальцев. — Через двадцать минут машина у подъезда. Будь в ней. И запомни: твоя личная жизнь закончилась. У тебя есть только роль. Сыграешь плохо — пострадает он.

Он развернулся и ушел. Не оглянулся.

Марк вычислил меня. Значит, следил всегда. Значит, я никогда не была одна.

Я зашла к отцу. Он сидел на кровати, лицо серое, но он попытался улыбнуться.

— Верочка...

— Все хорошо, пап, — сказала я, быстро садясь рядом. — Марк... он заботится. У тебя все есть?

Он смотрел на меня. Видел все. Видел ложь, страх.

— Все есть, — тихо сказал он. Потом добавил, почти шепотом: — Держись, дочка. Держись и слушайся. Это сейчас главное. Ничего не спрашивай. Просто... слушайся.

В его словах был не страх за себя. Было отчаяние. Он понимал, что отдал меня в руки человека, у которого нет жалости. И единственное, что он мог сделать — просить меня подчиняться.

Я пробыла с ним ровно двадцать минут. Мы говорили о ерунде и улыбались.

Машина ждала. Я села на заднее сиденье, и мы поехали. Водитель не проронил ни слова.

Когда мы подъехали к пентхаусу, у меня внутри не было ни злости, ни страха. Была пустота. Тяжелая, как свинец.

В прихожей на столе лежал один-единственный белый конверт. Я вскрыла его. Внутри — приглашение на вечер в галерее «Модерн» завтра в 20:00. И на обратной стороне, его почерком: «18:30. Будь готова. Первый выход.»

Первая проверка. Смогу ли я сыграть роль вживую, а не на бумаге.

Я забрала этот конверт и побрела в свою комнату. Подошла к зеркалу. Лицо было бледным, глаза — слишком большими. Я посмотрела на себя и не увидела Веру. Увидела кого-то другого. Того, кого он сделал из меня за эти несколько дней.

Я лежала в темноте. Услышала, как вернулся Марк. Шаги не ушли в его крыло, а остановились у моей двери. Дверная ручка тихо повернулась, но дверь не открылась — она заперта. Пауза. Потом снаружи раздался его голос, тихий, ровный, без эмоций, прямо в щель: «Спишь? Завтра на вечере будет мужчина — Артур Волков. Я на него укажу завтра. Ты должна его заинтересовать. Потом извиняешься и уходишь. Это не просьба. Спокойной ночи.»