Он Мой. Арабское наваждение

Глава 1

Глава 2

Переглядываюсь с Астой и коварно улыбаюсь. Интересный персонаж, без сомнений.

— Молодой человек, — закусываю свои щёки изнутри, лишь бы не рассмеяться в лицо мужчине. — Приношу Вам свои искренние извинения, но я никогда в жизни Ваше имя не запомню. Единственное, что я смогла вычленить, это Алладин. Поэтому буду называть Вас так.

— Тамар-р-а, — произносит мужчина моё имя с таким рыком, что у меня мурашки на руках образуются, — в моём имени нет Алладина. Салах Ад-дин.

Как же мне хочется видеть его в этот момент… Ну как я очки умудрилась забыть. Хочется попросить повторять это снова и снова. Облизываю пересохшие губы и в каком-то заторможенном состоянии наблюдаю, как на террасе соседей Асты прибавляется людей. Ещё три расплывающихся в моих глазах силуэта наблюдают за нами.

— Это очень сложно, — улыбаюсь и делаю глоток вина. — Почему Вас не устраивает Алладин? Прекрасный принц из сказки. Вам идёт.

— Не устраивает, потому что оно меняет смысл данного мне родителями имени. Вы знаете, что значит ваше имя?

— Меня назвали в честь царицы Тамары, — веду плечиком и наивно хлопаю ресницами.

— Тамара — производное от древнееврейского слова Фамар или Томар, — произносит мне медленно и по слогам, смакуя каждую букву. — С иврита оно переводится как «Пальмовая ветвь». Для восточных людей это символ красоты. Эталон. И я не спорю с этим, Тамара. Не уродую Ваше имя. Моё же переводится как «Вечный лев Аллаха, благодать Веры, сын Тарика из рода Аль Саид». А вы же насмехаетесь надо мной, Тамара. Это неуважение.

— Я же заранее извинилась, Алладин, — растерянно произношу и чувствую себя крайне неловко. Даже не смею на него больше смотреть. Лишь переглядываюсь с Астой, ища в ней поддержки.

— Не принимаю Ваши извинения, — молодой человек разворачивается и исчезает из моего поля зрения вместе со своими друзьями.

— Упс, — усмехаюсь и переглядываюсь с Астой. — Кажется, я его обидела.

— Видимо, — пожимает плечами Аста.

— Я очки забыла в такси, отойду позвонить таксисту, — сообщаю подруге.

Пока копаюсь в приложении такси, пытаясь найти номер водителя, ловлю себя на мысли, что мне стыдно. Резкая реакция незнакомца меня задела. Обычно мужчины идут у меня на поводу и соглашаются с любыми прозвищами, а этот ясно дал мне понять, что с ним такие фокусы не прокатят. Казалось бы, да какая разница? Просто парень с соседнего балкона с невыговариваемым именем, а чувство такое, будто я натворила что-то недостойное. Неприятный осадок остался.

Наконец нахожу номер таксиста и набираю, но ответа нет. Пишу в службу поддержки, описывая ситуацию, и возвращаюсь к Асте.

Она уже с кем-то болтает, но, судя по голосам, это не Алладин со спесью султана.

— Молодые люди приглашают нас к ним на барбекю, — сообщает мне Аста.

— Я пас, — смеюсь. — А то окончательно испортим им веселье.

— Отнюдь, — не соглашается голос сверху. — Я Платон, приятно познакомиться!

— Платон? Да вы все как на подбор, — смеюсь и салютую бокалом. — Тамара!

— Надеюсь, моё имя не подвергнется изнасилованию, — отвечает молодой человек.

— Подвергнется, — тут же включаюсь. — Платон слишком официально. Сразу навевает на меня скуку и воспоминания о первом курсе университета. Тотошка мне больше нравится.

— Тотошка, — ржёт ещё один парень. — Ну всё, брат, теперь не отвертишься, будешь у нас Тотошкой.

— А вы у нас кто? — Вхожу в раж.

— Эльдар.

— Аста, а нормальные имена у твоих соседей имеются? — Смеюсь ещё громче. Мне уже кажется, что они надо мной издеваются и просто наобум называются. — Ну в принципе всё сходится. Алладин, Тотошка и Элли. Сказочная компания у вас, молодые люди!

— Хорошо, что я просто Федя, — на террасе сверху мелькает белый ежик. Лица по-прежнему не вижу, но вижу татуировки и голос очень знакомый у парня. Сложив дважды два, понимаю, что это известный рэпер.

— О, а Вы скромничаете, просто Федя. Я Вас узнала! — Поднимаю в приветствии бокал и заливаюсь румянцем. Вот так соседи у Асты. — Астуль, я слепая курица, но это же Фара?

— Да, — шепчет мне подруга.

— Рыбка, это не я. Просто очень похож.

— Хорошо, просто Федя. Я всё равно никого из вас толком не вижу. Забыла свои очки в такси.

— Зато нам всё очень хорошо видно, — усмехается Эльдар.

— И что же Вам видно, Элли? — Прищуриваюсь, пытаясь рассмотреть эту сказочную компашку, но тщетно. Ещё и отблески от закатного солнца усложняют задачу.

— Вижу, что вам пора подняться к нам и не срывать зря голос, — слишком уверенно клеит нас парень для восемнадцати лет.

— Момент, — встаю с кресла, видя, что мне звонит служба поддержки такси. — Отвечу на звонок и вернусь к обсуждению.

Допиваю свой бокал вина и показываю Асте, чтобы подлила ещё. Приехать к ней в гости было лучшей идеей. Общаться с её соседями куда приятнее, нежели выяснять отношения с Ильей. Посуду как-нибудь в другой раз соберём.

— Да! Добрый вечер! — Принимаю звонок. Прохожу в квартиру, сбрасываю с себя жакет, Аста не включила кондиционеры и в квартире слишком душно. Вспоминаю про маленький балкон в спальне и выхожу на него. Менеджер из службы поддержки просит описать ситуацию и общается со мной так, будто не обладает никакой информацией. — Гулуа Тамара Гиоргиевна.

— Назовите, пожалуйста, номер, который привязан к вашему аккаунту, — раздражает меня менеджер. Он же сам звонит мне на него. Вздыхаю и диктую ему свой номер.

Еще минут пятнадцать мы выясняем, как мне передать очки, и я наконец возвращаюсь к Асте.

— Я с Давидом поговорю и вернусь, — шепчет мне Аста, прикрывая динамик телефона, и убегает внутрь квартиры. — Посиди тут.

Закуриваю, усаживаюсь на кресло и слышу сверху знакомый голос с восточным акцентом.

— Марьяна, я был бы очень рад, если бы ты полетела со мной в Лондон, — доносится до меня обрывок разговора, и я возмущённо закидываю в себя рокфор. Я даже не запомнила его имени, а меня уже бесит ниоткуда взявшаяся Марьяна. Бесстыже подслушиваю их разговор и морщусь. У девки такая примитивная речь и противная манера разговора, что я возмущаюсь. У него что, вообще вкуса нет? С каждым глотком моё недовольство только растёт. Пф! Нашёл кого в Лондон приглашать…

Глава 3

Я замираю на секунду, а потом заливаюсь хриплым, искренним смехом, от которого слезятся глаза.

— Мужчина, не вводите меня в заблуждение! — с трудом отвечаю.

— Женщина, я просто так ничего не ввожу. Тамара, я серьёзно! Выходите за меня замуж! — Молодой человек аж перекидывается через ограду, опираясь на перила.

— М-да… Много было желающих пристроиться на мои грузинские харчи. Но таких ушлых и шустрых гастарбайтеров я ещё не встречала. Вам нужна московская прописка?

Сверху наступает мёртвая тишина. Эльдар издаёт астматический звук, не то старается не задохнуться от сдерживаемого смеха, не то от возмущения.

— Га… что? — медленно переспрашивает Алладин. В его голосе нет ни злости, ни насмешки. Только недоумение. Он просто не понимает.

— Ахи*, — Элли поднимает с перил своего приятеля.

*Ахи (араб. أخي) — обращение «мой брат».

— Халас*, — отмахивается от него Алладин. — Платон, что это значит?

*«Халас» (خلص) — «хватит», «стоп» или «довольно!» (перев. араб).

Тотошка что-то быстро и тихо говорит на незнакомом языке. Скорее всего, арабском. Видимо, переводит суть, а не буквальный смысл. И с каждым его словом Алладин будто вырастает на глазах. Его плечи расправляются, подбородок приподнимается. Его тело принимает отстранённую, незыблемую, даже я бы сказала, царственную позу.

С интересом наблюдаем за всем этим с Астой и молча пьём вино.

— Я понял, — наконец говорит Алладин, и его голос теряет всю свою бархатистость и теплоту, становясь холодным и скользким, как отполированный мрамор. — Так, значит, я для вас, Тамара, — гастарбайтер. Весьма познавательно. Благодарю за просвещение. Прошу прощения за беспокойство.

Он разворачивается и отходит от перил бесшумно, как тень.

Я остаюсь сидеть с бокалом, чувствуя, как по спине струится липкий, холодный пот. Вот это энергетика! Одной, казалось бы, незначительной фразой он не просто обиделся — он изменил атмосферу. Его уход ощущается как внезапное падение атмосферного давления перед бурей.

— Такой смешной, — пытаюсь отшутиться перед Астой и скрыть своё истинное состояние, но даже сама слышу, как фальшиво звучит мой голос.

— Зря Вы так с ним, — сверху доносится голос Тотошки, и его предостерегающий тон меня обратно распыляет. — Серьёзно.

— И что теперь будет? Он меня отшлёпает? — Выдавливаю смешок.

— А ты этого только и ждёшь, — усмехается Эльдар.

— Как Вы тонко меня чувствуете, Элли! — Чокаюсь с ним в воздухе бокалом и игриво веду бровью. Играю на публику, потому что внутри едкая пустота.

— Ахи, — произносит Эльдар непонятное слово. — Пять минут, сейчас я спущусь за ней и притащу её сюда.

— Элли, а Вы не боитесь, что моё торнадо Вас засосёт?

Не успеваю договорить, как сверху раздаётся оглушительный звон бьющегося стекла и сдавленное рычание. Парни резко отскакивают от перил, и я слышу, как у них хлопает тяжёлая дверь. Терраса пентхауса мгновенно пустеет.

— Довела парня, — строго, без улыбки, говорит Аста.

— Очень странный, — выдыхаю я, глядя на стремительно темнеющее небо. — И чертовски интересный. Он хоть симпатичный?

Аста поворачивается ко мне, и на её лице наконец прорывается улыбка, снимая напряжение.

— Более чем, — смеётся она. — Но всё уже. Поздно. Ты его в гастарбайтеры записала. Думаю, реванша не будет.

Я пожимаю плечами, делая вид, что мне всё равно, но внутри этот её вердикт «поздно» почему-то отзывается едва заметным щемящим чувством. Не сожалением. Нет. Скорее… любопытством к тому, что могло бы быть, если бы я вела себя иначе. Но вела бы я себя иначе?

Мне становится зябко, и я прохожу в квартиру, чтобы взять плед и свой жакет.

Возвращаюсь к Асте, она разожгла свечи, а я до сих пор чувствую, как напряжение с балкона сверху всё еще висит в воздухе.

— Интересно, чей это пентхаус? — спрашиваю я, не отрывая взгляда от теперь уже тёмных окон верхнего этажа.

— Пустует почти всегда, — пожимает плечами Аста. — У собственников какая-то еврейская фамилия. Я так поняла, это квартира родителей Эльдара. Видимо, сегодня у мальчиков тусовка.

Делаю глоток, но вино кажется уже тёплым и кисловатым.

— А этот… Алладин, — начинаю я, вертя бокал в пальцах. — Он кто по национальности?

— Араб, — пожимает плечами Аста. — Очевидно же.

— Ну какой именно араб? — не сдаюсь. — Из Эмиратов? Египта? Сирии? Почему в Лондоне живёт? Беженец, что ли? И что вообще в Москве делает?

— Томуль, — Аста улыбается, и в её улыбке скользит что-то неуловимое, почти насмешливое. — На беженца он не похож. Ни капли.

— Бывают разные, — отмахиваюсь я. — Когда я училась в Англии, у нас были стипендиаты вполне интеллигентные. Они старались присосаться к успешным ребятам со связями. Цепляются за любую возможность, чтобы вырваться.

— Не знаю, я до тебя с ними всего ничего поболтала, — Аста потирает виски, и её лицо искажает гримаса. — Голова раскалывается. Прости, я, наверное, сегодня не лучшая компания.

— Да ничего, — вздыхаю я, поднимаясь с кресла. Чувствую внезапную усталость во всём теле. — Мне надо, в конце концов, разобраться с Ильёй. Буду собираться.

— И что? Расстанешься с ним? — в её голосе звучит скорее любопытство, чем сочувствие.

— Не знаю. Просто… поняла, что хочу лёгкости. Никаких обязательств. Потусить, посмеяться. А потом, может быть, по-настоящему влюбиться. Не хочу ничего серьёзного. Знаешь, будто я даже рада, что всё так сложилось.

В этот момент в вечерней тишине разрывается звонок моего телефона. Таксист. Говорит, что сейчас подвезёт очки.

Помогаю Асте занести всё в квартиру и прощаюсь, обещая заехать посреди недели.

Внизу забираю у водителя свой футляр с очками и сажусь в новое такси, что ждёт у подъезда.

Дверь захлопывается с глухим звуком, отрезая меня от прошедшего вечера. Вроде ничего не делала, посидели всего ничего, а я устала и не могу избавиться от странного послевкусия. Прикладываюсь виском к холодному стеклу и вздрагиваю от уведомления.

Визуалы

Мои хорошие, много всего интересного буду выкладывать в своём тг-канале Яна Ланская|Современные любовные романы. (Можно просто в яндексе набрать Яна Ланская телеграм и всплывёт ссылка)

Тома.

Глава 4

Размышляю доли секунд и всё-таки открываю сообщение. Фотография.

На фоне невероятно красивой мечети стоит мужчина. Сфотографирован со спины. Оценить можно только силуэт, широкие плечи и высокий рост. Он в традиционном наряде чёрного цвета. Казалось бы, ничего особенного, но осанка, полная абсолютного, немого достоинства, говорит об этом мужчине больше тысячи слов.

Ясно. Очень ясно.

Я смотрю на виднеющийся из арки белоснежный минарет, устремлённый в голубое небо, и непроизвольно усмехаюсь. Тихий, хриплый смешок вырывается у меня в полутьме такси. В голову лезет дурацкий мем, и я не могу отвязаться от этого образа. Тамара Гиоргиевна, какая же вы всё-таки испорченная женщина! Всё испохабите!

— Ну конечно, — шепчу я себе. — Символично. «Ты ушла, а у меня всё равно стоит». Очень тонко, Алладин. Очень по-восточному.

Он, разумеется, ждёт, что я взорвусь от любопытства. Попрошу фото в анфас. Спрошу, где это. Начну диалог.

Я сворачиваю Telegram. Откладываю телефон в сторону, на сиденье. Смотрю в окно на мелькающие огни.

Молчание же тоже ответ. И иногда — самый обидный.

Пусть ждёт. Пусть гадает. Поняла ли. Зацепило ли. Мой ход — не делать хода. По крайней мере, не сейчас.

Но в уголке губ всё равно держится непрошеная усмешка. Он пытается играть в шахматы, а я всегда предпочитала покер. И блеф — моё любимое оружие, мистер Асад.

Я ещё секунду смотрю на тёмный экран, хватаю телефон и набираю Асту.

— Ты дала ему мой номер? — спрашиваю без предисловий, едва она берёт трубку.

— Кому?

— Алладину!

— Нет, как? — её голос звучит искренне удивлённо. — Я уже легла. Раздобыл, значит. Настойчивый. Интересно, как.

— Без понятия. Прислал фотку. Себя с минаретом, — говорю я, и в голосе прорывается смесь раздражения и азарта.

— О, Боже, — Аста заливается смехом в трубку. — Ну, он явно не намерен отступать. Ты ответила?

— Нет, — бросаю коротко и чувствую странное удовлетворение. — Пусть потомится.

— Осторожнее с такими, Томуль, — в её голосе вдруг звучит лёгкая, непривычная серьёзность. — Играешь с огнём.

— Огонь здесь я, — парирую. — Ладно, посмотрим. Спокойной ночи!

Всю дорогу прокручиваю в голове прошедший вечер и постоянно посматриваю на телефон.

Захожу в квартиру в состоянии полной безмятежности. Скидываю туфли и направляюсь на кухню, беру бутылку воды и иду в гостиную. Илья развалился на диване и смотрит телевизор. На журнальном столике пустая тарелка с харчо и коробка с хачапури.

— Томуль! — Илья собирается и освобождает мне место. — Как Аста?

— Нормально. В порядке. Как тебе харчо?

— Очень вкусный. Рекордно-вкусный. Ты лучшая! Я хачапури с Обручева заказал. Хочешь?

— Нет. У меня интервальное окно закрылось. Шестнадцать часов голода.

Из телевизора доносится имя “Асад”, и я резко поворачиваюсь к экрану. Усмехаюсь и встряхиваю головой. Знаки, повсюду знаки. Прислушиваюсь. Это какая-то передача про Сирию. Забавное совпадение.

— Томуль, а что с твоим голосом? Простыла? — Заботливо спрашивает Илья.

— Нет, — улыбаюсь. — Сорвала.

— Как сорвала?

— С четырьмя горячими парнями.

— В смысле?

— В прямом. У Асты новые соседи — восемнадцатилетние мальчики. Я не удержалась и трахнула всех, — говорю абсолютно равнодушным тоном и с холодным удовлетворением отслеживаю, как он бледнеет. — Шучу.

— Это не смешно, — сквозь зубы говорит Илья. — Что за шутки у тебя вообще?

— Прости, как ты ещё не научилась шутить.

— Тома! Ты что-то хочешь мне сказать? — Илья щёлкает пультом и вырубает телевизор. Впивается в меня колючим взглядом.

— Я? Нет. Ты мне уже сам всё сказал. И показал.

— Да о чём ты? — Вскакивает с дивана.

— Не прикидывайся дурачком, — бросаю через плечо, направляясь в спальню. — Ты же специально мне дал телефон, чтобы я наконец спалила твоё маленькое тайское приключение?

— Бляяядь, — выдыхает Илья, и в этом звуке не раскаяние, а раздражённое признание. — Томуль, я не знаю, что на меня нашло. Больше это не повторится. Прости.

— Да всё нормально. Мне всё равно, — захожу в гардеробную и выкатываю свой чемодан.

— Что ты делаешь? — Подскакивает ко мне Илья.

— Планирую собрать вещи и поехать к себе. Очевидно же.

— Том! Ну ты серьёзно?

— Как видишь, — раскрываю чемодан и аккуратно, с непривычной мне скрупулёзностью начинаю складывать вещи.

— Томуль, — дотрагивается до меня. — Подожди, успокойся. Давай поговорим.

— Илья, я спокойна. Ты же видишь. Даже голос на тебя не повышаю. И мы уже разговариваем.

— Хочешь сказать, мы расстанемся из-за этого?

— А ты не на это рассчитывал? — Отрываюсь от вешалок и смотрю на него.

— Я… Нет. Конечно, не этого, — растерянно бормочет Илья. — Тома, подумай. Ты же сама говорила, что не приемлешь никакой ревности, никаких сцен. А тут… Из-за какого-то глупого массажа? Ты же не ревнивая!

Я перестаю складывать вещи и медленно поворачиваюсь к нему. В его глазах искреннее недоумение. Он действительно не понимает.

— Илья, дело не в ревности, — говорю я тихо и очень чётко. — Дело в доверии. А ещё в элементарной искренности и уважении. Если тебе чего-то не хватало, ты мог это озвучить. Я вообще-то ходила на курсы вагимагии и владею сотней техник эротического массажа. А тебе захотелось ладошки тайки. По пути ко мне. После одиннадцати дней разлуки. Это не про ревность. Это про то, что ты чмошник. Я такого не заслуживаю. И всё.

Он отшатывается, будто я ударила его. В его взгляде появляется злость. Пусть на себя злится!

— Охренеть, — выдыхает он. — Вот в этом вся ты! Бесчувственная. Мне даже сейчас, глядя на тебя, кажется, что тебе плевать. Совсем. Никаких эмоций. Я для тебя вообще что-нибудь значу?

Я смотрю на него, на его разгорячённое, обиженное лицо, и чувствую только глубокую усталость.

— Не перекладывай на меня вину за свой проёб, — говорю спокойно, почти с улыбкой. — Если у меня нет истерики, это не значит, что мне плевать. Это значит, что я уже всё для себя решила.

Глава 5

Слова Ильи вылетают как пуля. В комнате наступает тишина, но долго сдерживать я себя не могу. Сначала из меня прорывается сдавленный хрип, а потом настоящий, громкий, почти истерический смех. Я закидываю голову, и слёзы от смеха катятся по щекам.

— О, Господи, — выдыхаю я, вытирая глаза. — Второе предложение за вечер. Что за день такой плодотворный? Знаешь, я, пожалуй, даже на первое охотнее отвечу.

— Прекрати издеваться! — рычит Илья, то белея от непонимания, то багровея от злости. — Я серьёзно!

Илья резко разворачивается, бросается к своему отсеку в гардеробной, яростно перебирает свои пиджаки и из одного выуживает футляр. Замирает с ним в руке, как с гранатой с вырванной чекой. Дышит тяжело.

Я перестаю смеяться. Созрел всё-таки. Готовился. Надо же.

Он подходит ко мне и протягивает шёлковую коробочку. Медленно, почти неохотно, открываю крышку.

Солидный бриллиант в классической оправе. Интересно, когда собирался сделать предложение? Выуживаю, примеряю.

— Велико, — демонстрирую, что он конкретно ошибся с размером. Кольцо болтается на безымянном пальце и впору только на мой большой. — Не судьба.

— Это не проблема. Можно же уменьшить! — Он сдаёт и начинает паниковать.

— Можно, — соглашаюсь, снимаю кольцо и убираю обратно в футляр. — Но не нужно.

— Том, ну прекрати! — Он хватает меня за локоть, но я резко освобождаю руку. — Я понимаю, что тебе обидно, но не пори горячку. Хочешь, я переночую в отеле, а ты успокоишься, подумаешь. Я не буду на тебя давить. А потом мы поговорим?

— Может мне просто сходить к Максу Исаеву? — Спрашиваю, сгребая парфюм в сумку.

— Это психолог? — Растерянно спрашивает.

— Это сквиртолог. Справедливо? Ты к тайке, я к Максу.

— Том, хватит стебаться, — Его раздражение прорывается сквозь раскаяние.

— Тогда что? Отстрапонить тебя?

— Ты нормальная вообще? — Отшатывается от меня, как от чумной.

— Нет, так нет, — начинаю смеяться снова. — Всё, Илюш! Правда скучно. Мне даже ругаться с тобой неинтересно. Любовь живёт три года, я отлюбила, ты отлюбил. Уверена, найдётся классная девушка для тебя с толстыми пальчиками, и ты будешь счастлив!

— У тебя кто-то есть? — Осеняет Илью, и в его глазах вспыхивает совсем не ревность, скорее уязвленное самолюбие.

— Нет, — спокойно отвечаю, подхватывая чемодан. — Ой! Косметику собрать забыла. Момент.

— Да, Тома! — Несётся за мной в ванную Илья. — Любимая! Прости, пожалуйста, прости!

— Да я не обижаюсь, Илюш. — говорю я, сметая кремы. — Я делаю выводы. Правда, всё к лучшему. Согласись, скучновато было последний год.

— Тома! Серьёзные отношения не про веселье! Брак не аттракцион!

Я отрываюсь от тюбиков и поднимаю взгляд, смотрю на него в отражение зеркала. Моё лицо спокойно, а его искажено паникой.

— А кто сказал, что я хочу брак и серьёзные отношения? — спрашиваю я тихо.

— Но мы же живём вместе! Это подразумевает брак! — Он разводит руками, будто это аксиома, не требующая доказательств.

— Мне просто было с тобой хорошо. Кайф прошёл, я съезжаю. Всё просто, Илюш.

— Тома! — Его голос срывается. — А как же Санторини? Миконос? Мы же всё забронировали…

— Я полечу, — Я поворачиваюсь к нему в последний раз. Улыбаюсь. По-настоящему. Без злости и выхожу из ванной. Из квартиры и из его жизни.

В такси я откидываюсь на сиденье, открываю окно и вдыхаю полной грудью. И наконец чувствую свободу. Полную и головокружительную. Она смывает усталость, злость, всё. Я лёгкая, как пух. Всё позади. Всё кончено.

Моя квартира встречает меня тишиной и предвкушением нового этапа в жизни. Я бросаю чемодан посреди гостиной и смеюсь. Просто так. Теперь я могу жить как хочу. Есть когда и что захочу. Не убираться, если лень. Уезжать без отчётов. Приводить кого и когда захочу.

Утром я о таком даже и мечтать не смела. Боже, храни тайские салоны!

Решаю, что повод особенный и можно нарушить моё интервальное голодание. Наливаю себе бокал «Самегрело», достаю из сумки пачку сигарет и выхожу на балкон. Ночь московская, прохладная, искрящаяся огнями. Я делаю первую затяжку и чувствую, как внутри всё поёт.

Пару затяжек и меня начинает распирать от любопытства. Оно распаляется само собой. Я вообще не могу это контролировать.

Хватаю телефон, захожу в социальную сеть и нахожу страницу Фары. Три фото. Все с концертов. Цокаю от раздражения. Захожу в подписки. Почти две тысячи. Пролистываю… Бабы. Сплошь полуголые бабы, оттюнингованные бабы с взглядом в никуда.

— Просто Федя, да вы блядун! — проносится у меня в голове, и я снова смеюсь, уже одна в тишине.

Ищу Асада. Ничего. Платона. Ничего. Эльдара. Тоже пустота. Смотрю отметки Фары — фанатская чепуха, селфи с поклонниками. Ни одной зацепки.

Разочарование накатывает лёгкой, досадной волной. Все эти таинственные мальчики с балкона растворяются в цифровом небытии, как мираж.

Я делаю последний глоток вина, гашу сигарету и замираю с телефоном в руке.

— Вот если бы он написал сейчас… — говорю вслух и замираю, остаток мысли звучит на удивление ясно и про себя. Прямо сейчас. Я бы, пожалуй… позвала его в гости. Просто так. Из любопытства.

Но экран молчит.

Я выдыхаю. Откладываю телефон. Новая глава началась, а первая её страница всё ещё пуста.

Глава 6

Просыпаюсь разбитая от прорывающегося сквозь сладкий сон рингтона. Телефон, хоть и на беззвучном, надоедливо звенит. Значит, мама. Или папа. Тянусь за ним, не разлепляя глаз.

— Алло? — Хриплю и прокашливаюсь.

— Томик, — папин тёплый голос. — Я в Москве. Встречаемся через час.

Ни «привет», ни «как спалось». Констатация факта и приказ. Но мне это в нём нравится.

— На завтрак? — бубню я, зарываясь лицом в подушку.

— Тома, уже час дня. На обед.

Открываю один глаз. Действительно, тонкая полоска света под шторой слишком слишком яркая для утра.

— В «Два»?

— В «Два».

Папа не прощается. Не нужно.

Поднимаюсь, как подводная лодка со дна. Душ, аспирин-экспресс. Вызываю такси. Мне даже не надо уточнять куда. Мы всегда встречаемся с папой в «Генацвале» на Арбате. Одеваюсь строго: белый брючный костюм от Totême, чёрная прозрачная водолазка, чёрные лодочки. Гладкий, низкий пучок. Никаких украшений, кроме часов. Папа ценит скромность и лаконичность.

Радуюсь, когда приезжаю без опоздания. В «Генацвале» меня узнают сразу. Улыбки становятся чуть шире, спины чуть прямее.

— Тамара Гиоргиевна! Прошу, — хостесс провожает меня к нашему неизменному столику посреди зала.

Папы ещё нет. Сажусь, заказываю минералку с лимоном. Жду.

Он приходит через десять минут. И когда он входит, в зале на секунду становится тише. Не то чтобы все замолкают, нет. Просто звук как будто приглушается, уступая ему пространство. Все знают, кто это. Гиорги Леванович. И меня прёт от этого чувства. От этой тишины, которая звучит громче оваций.

— Томусик! — Улыбается папа и раскрывает объятия.

Встаю. Он обнимает меня, и я тону в знакомом неповторимом аромате: дорогого табака, кожи, мяты, его парфюма и папы.

— Гиорги Леванович, кажется, вы ещё поправились, — говорю я, отстраняясь и осматривая его. — Когда ты уже меня послушаешь и начнёшь голодать?

— Грузину такое говорить нельзя, дочка, — папа хрипло смеётся, усаживаясь. — Это не жир. Это запас уважения.

— Запас уважения у тебя на счетах Zürcher Kantonalbank, — подкалываю его. — Давай-давай, быть толстым не модно.

Папа строго грозит мне пальцем, но в его глазах искрится любовь.

Папа делает заказ, как всегда, за двоих и на десятерых. Пока ждём, разговаривает по телефону и извиняется передо мной взглядом.

— Надолго прилетел? — спрашиваю, как он заканчивает болтать.

— Вечером обратно. Дела кое-какие. Как ты?

— Рассталась с Ильёй.

Папа перестаёт разминать лаваш. Поднимает на меня взгляд. В его карих глазах микс из беспокойства, оценки ущерба и угрозы.

— Почему? Обидел тебя? — пауза, тяжёлая и холодная, как айсберг. — В живых оставляем?

— Оставляем, — смеюсь. — Всё проще. Он сделал мне предложение. А мне это… не нужно.

— И мне это не нужно, — папа фыркает, снова принимаясь за лаваш. — Хватит дурью маяться. И так я закрывал глаза на твои шалости.

— Это на какие? — Закатываю глаза. Вечная песня.

— Как на работе? — меняет тему, не считая нужным отвечать на мои выпады.

— Всё достало, — честно признаюсь. — Поняла, что книжный бизнес России мне не спасти. И начальник достал. Возомнил о себе…

— Наверное, и субординацию соблюдать надо, Томик? — Громко смеётся папа.

— Дэ, — брезгливо морщусь. — Я не создана для подчинения.

— Потому что пора семейным делом заняться.

— Буду твоим замом? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал невинно.

— Томик, какие вопросы? — папа улыбается, и в улыбке читается вся отцовская хитрость. — Лет через цать. Когда научишься подчиняться и работать.

Цокаю языком. Так я и знала.

— Ага… Ещё скажи, что я поеду к тебе в Нефтекамск батрачить?

— Можешь и в Москве поработать, — парирует он. — У меня тут офис есть, если ты забыла.

— Там твои старшие дочери уже обосновались, — фыркаю я.

Он снова смеётся, и в этом смехе — согласие. Он прекрасно знает, что я не вынесу ежедневной конкуренции с сёстрами.

— Доедай быстрее, — поторапливает меня папа и смотрит на часы. — У нас дела.

— Какие дела? — настороженно спрашиваю я.

— Нужно навестить одного уважаемого человека. В госпитале.

Доедаем, дожидаемся заказа с собой и спускаемся из ресторана. Папин водитель ждёт у подъезда.

— Эдик, заедем в Бакулева, — бросает водителю папа.

— Кого навещать-то? — не сдаюсь я.

— Сына премьер-министра Грузии. Попал в аварию.

Закатываю глаза так, что, кажется, вижу собственный мозг.

— Пап, ты что, решил меня с ним свести? В больничной палате? Это даже для тебя слишком.

Он только усмехается в ответ.

Приезжаем в госпиталь. На этаже грузин больше, чем в Батуми в сезон. Шум, гомон, запах кофе и надушенных мужчин. Папа растворяется в толпе знакомых. Я послушно стою рядом, как дорогая ваза, которую привезли показать. Ничего не понимаю из их быстрой речи, просто скучаю и ловлю на себе оценивающие взгляды.

Наконец заходим в отдельную палату. Там ещё больше людей. Ну разве так можно? Человек больной, а они устроили тут сходку. А по очереди навещать нельзя? Обязательно вся диаспора должна припереться в одно время? Раздражают эти порядки.

Папа передаёт огромную корзину с едой, говорит что-то ободряющее по-грузински. Я улыбаюсь молодому человеку с перебинтованной головой и ногой. Ну, красавчик в принципе, но всё равно чувствую себя, как на допотопных смотринах. Смотри, сынок, вот тебе невеста. Здорова, зубы целы, из хорошей семьи.

Выходим из больницы, когда уже вечереет.

— Мне пора на самолёт, — говорит папа. — Проводишь?

— Провожу, — киваю. Всё детство у меня прошло в проводах. Встречи с папой в машине, пока его везут из Внуково-3 в Домодедово на дальние рейсы. Это наша традиция и время только для меня.

В машине, пока мчим в аэропорт, я не выдерживаю.

— Ты устроил спектакль. Пусть даже не мечтает! Я за грузина замуж не выйду! Я маме клялась! Никаких кавказцев, — ругаюсь на папу, не стесняясь водителя.

Глава 7

— Добрый день, Тамара! — Приветствует меня любезная хостес в салоне красоты. — Пройдёмте. Владимир Вас уже ожидает. Могу предложить что-то из нашего меню?

— Нет, спасибо! Если что-то захочу, я скажу, — прохожу в парикмахерский зал и занимаю своё кресло. — Вальдемар, здравствуйте!

— Мадам Гулуа! — Смеётся мой мастер. — Так, я смотрю, у меня для тебя аж три часа отведено. Что делать будем? Не краситься же ты удумала?

— В следующий раз. Хочу каре, вот такое, — провожу рукой, отступая на пару сантиметров от подбородка. — На удлинение.

— Ты что? Это преступление против природы! Такую роскошь я стричь не буду, даже не надейся! Ухаживаю, ухаживаю за ними, чтобы обкромсать? Хочешь каре, иди к Аркадию. Я не прикоснусь к ножницам! — Встаёт в позу Владимир.

— Ну, я очень хочу. Вот такое, — показываю фотографию из Пинтереста и умоляю его глазами.

— С чего вдруг? Рассталась с парнем?

— Да, — довольная подтверждаю. — Уже почти как три недели я абсолютно свободная девушка. Так что я серьёзно подумала, это не спонтанное решение.

— Ты даже не страдаешь! Я же вижу! Зачем тебе каре?

— Хочу чего-то нового.

— Давай затонирую тебя в более холодный и тёмный оттенок. Я давно предлагал.

— Мне пойдёт? Я не буду слишком мрачной? А волосы не испортятся?

— Мадам Гулуа, Вы мне не доверяете? Я Вас хоть раз подвёл?

— Нет…

— Ну и всё. На твоих волосах долго не продержится, не переживай. Щадяще всё.

Не могу сказать, что я любительница подпускать чужих к своему телу, даже на массаж не хожу, но Володины пальцы и нежные прикосновения я обожаю и с наслаждением отдаюсь в его власть.

Когда мы переходим к заключительному этапу и Володя делает мне уход, нам приносят кофе, и я накидываюсь на кокосовую конфету после тридцати шести часов голода, как варвар на баранью ножку.

— О… Что-то в этот раз тяжело мне далось интервальное окно, — будто бы оправдываюсь не понятно за что.

— Так почему ты разошлась с парнем? Вы сколько вместе были? Три года?

— Да, чуть больше. Он мне изменил.

— Как спалила? — Пододвигает ко мне стул ближе и внимает.

— Делала перевод с его карты и увидела в списаниях тайский массаж и перевод тайке.

— Ну, — морщится Володя, — это не измена. Многие и оральный секс за измену не считают. Да что уж там, и в презервативе многие не засчитывают. Но ты нормально? Справляешься?

— Пф, — смеюсь, — это про него, а не про меня. По большому счёту мне плевать. Ну подрочили ему, и что? Просто зацепилась за это, нашла предлог. Бывает, живёшь, вроде всё ровно, и как бы не замечаешь моменты, на что-то закрываешь глаза, всё приедается. Плывёшь по течению и не осознаёшь, что хочешь совсем другого. Затягивает.

— Да, есть такое.

— Знаешь? Мне кажется, что в возрасте с двадцати до двадцати пяти не нужно заводить серьёзные отношения. Мы так быстро в этот период меняемся. Он очень важный, ключевой. Вроде год назад хотели одного, а потом ты что-то в себе понимаешь и осознаёшь, что вы уже не в одну сторону смотрите. Но вроде привычка, и всё хорошо на поверхности, а глубинно вы уже давно разошлись. — Замечаю, что Володя меня вообще не слушает и свайпает активно в телефоне. — Ты меня не слышишь? Чем ты там занимаешься?

— О, прости. В Твинби залип.

— Это что? — Тут же прощаю его игнор, заинтересовавшись.

— Приложение знакомств. Типа Тиндера. Вот, смотри, — Володя наклоняется ко мне и показывает обилие девушек, которых лайкает или сливает в утиль.

— А ты по девочкам?

— Ну спасибо! Я за тобой два года назад вообще-то несколько месяцев ухаживал.

— Да? — Вытаращиваюсь на него. Во-первых, он классик, что для меня удивительно. Во-вторых, он реально на что-то рассчитывал?! — Не заметила, прости.

Он смеётся и продолжает мне рассказывать про приложение и свои недавние знакомства, и я загораюсь. Никогда в жизни я не сидела в Тиндере и подобных приложениях, всегда знакомилась со всеми в общих компаниях, а тут такое поле непаханное. Как интересно… Вот на Миконосе я и оторвусь за все годы целомудрия! Боже, храни таек! Как всё удачно сложилось! У меня же самый прекрасный возраст, надо ударно потусоваться перед тем, как стать взрослой и осознанной.

Выпархиваю из салона, и майское солнце бьёт прямо в глаза. Я щурюсь и улыбаюсь. Ветерок играет моими новыми, тёмными, невероятно шёлковыми волосами. В отражении витрины мелькает настоящая сучка — стильная, резкая, с глазами, в которых горит азарт. Это я. И мне это дико нравится.

Набираю Асту одним движением.

— Астуль! Я прекрасна, голодна и свободна. Как насчёт посиделок в «Багеби»?

— Любимица! Давай! К Давиду пришёл репетитор, он меня бесит, с удовольствием смоюсь. Когда?

— Ну ты собрана? Тебе сколько ехать? Я из «Бимонта» только вышла.

— Час, Томуль, и я буду!

— Это значит два, ну ничего, успею напиться!

Её смех в трубке — лучшее подтверждение, что день задался, и я с улыбкой разъединяю звонок.

До галереи Церетели решаю дойти пешком, впитывая последние дни мая. Воздух пахнет сиренью и беззаботностью. Я иду, пью раф и ловлю на себе взгляды. Сегодня я собираю их с удовольствием и даже не опускаю взгляд, как делала это раньше, будучи «в отношениях».

Когда Аста наконец подъезжает в ресторан, она, увидев меня, медленно, с театральным изумлением опускает очки.

— Томми… Обалдеть! Ты выглядишь потрясающе. Этот цвет — это твой цвет. Словно тебя вытащили наружу!

— Цель достигнута, — смеюсь я, садясь. — Теперь я готова покорять Миконос. Или хотя бы Москву.

Непринуждённая беседа течёт, как ручеёк. После майских праздников у меня было неожиданно много работы, все выходные у мамы на даче, а Аста налаживала новый быт. Она рассказывает мне про мытарства с разводом, я делюсь офисными сплетнями.

— А Илья? — осторожно спрашивает Аста.

— Стал шёлковым, — пожимаю я плечами, разламывая хачапури. — Цветы, подарки, сладкие голосовые. Даже телефон-клон своего прислал, чтобы я могла в любой момент проверить его. Жест отчаяния.

Глава 8

Гражданская война мгновенно заканчивается победой светлой стороны. Ревность, уязвлённость, обида — всё это разбивается о простые слова: «Он каждый наш разговор сводит к тебе».

— Правда? — спрашиваю я, и голос звучит уже без фальши. — И что ты ему рассказываешь про меня?

— Почти ничего, — пожимает плечами Аста. — Личную жизнь твою не обсуждаем. Я даже не заикнулась про Илью и всю эту ситуацию. Он вскользь интересовался, чем ты занимаешься, что любишь, где училась. Но в основном просто спрашивает: «Как там Тамара? Надеюсь, ваша любимица в здравии» и всё такое. Уверена, ты ему очень понравилась. Из примечательного: интересовался, любишь ли ты Лондон. Тома, вы с ним идеальный дуэт. Я правда уже влюблена в вашу пару. Тебе именно такой и нужен.

— Какой бред, — закатываю глаза. — Аста Дауровна, будьте любезны прекратить из себя строить Розу Сябитову! Мне этот моджахед абсолютно неинтересен, и не надо с ним меня обсуждать. Нравится тебе с ним переписываться, пожалуйста, но не обо мне. Если парню нравится девушка, он за ней ухаживает. А этот кадр даже не пишет, а через подругу что-то там пробивает. Максимально мутный тип. Он тебя никуда не вербует, кстати? Не зовёт тебя ещё в свою Сирию?

— Том, — Аста заливается смехом. — С чего ты вообще взяла, что он сириец? Он бедуин. Он мне рассказал, что арабы делятся на бедуинов, это как бы египтяне, эмиратцы, саудиты, кувейтцы, ну, в общем, все эти нефтяные страны. И на феллахов — оседлых фермеров. Это палестинцы, сирийцы, ливанцы. Но вообще это всё один народ и одна нация. Хотя у арабского полно диалектов. В общем, он бедуин.

— Ну, ещё лучше, — брезгливо фыркаю. — Кочевник. Сегодня здесь, завтра там. С верблюдами своими носятся туда-сюда.

— Может, всё-таки ответишь ему? — осторожно предлагает Аста.

— Ещё чего! — огрызаюсь я, но уже без прежней горячности. — Размечтался! Зачем он мне нужен вообще? Время тратить. Неинтересно абсолютно. Пусть со своими шахерезадами общается!

— Всё, всё, не лезу, — Аста поднимает руки в защитном жесте, её лицо расплывается в улыбке. — А то ты меня сейчас сожрёшь прямо здесь, с хачапури вприкуску. Кстати, я говорила, что на всё лето еду в Сухум? Приезжай в гости хоть на недельку.

— Не знаю… У меня всего две недели отпуска. Может, вообще уволиться? Зачем мне эта работа? Даже мои расходы на такси не покрывает.

— Увольняйся! И приезжай ко мне! А то я со своими с ума сойду со скуки!

Только я хочу сказать, что Сухум — совсем не место моей мечты, как на её телефоне снова вспыхивает уведомление. Аста бросает взгляд и вдруг разражается таким громким, искренним хохотом, что несколько человек за соседними столиками оборачиваются.

— Ну всё, сознавайся! — требую я, улыбаюсь сама, заражаясь её смехом.

— Ты не поверишь, — выдыхает она, вытирая слезу. — Халид просит незаметно сфотографировать тебя и прислать ему. Прямо сейчас. Говорит, что «соскучился по её дерзкому лицу».

— Астуль, — моя улыбка мгновенно слетает с лица, и я становлюсь серьёзной. — Слушай меня внимательно. Я запрещаю тебе с ним общаться. Совсем! Прекращай эту переписку. Он псих какой-то. Ты что, не слышала историй, как эти арабы девушек воруют? Он наверняка уже пробил, кто у меня папа, и теперь решил меня похитить. Точно моджахед!

— Тома, — Аста смотрит на меня с неподдельным изумлением, а потом снова начинает смеяться, но уже нервно. — Да что с тобой? Вот выдумщица! Ну посуди сама, мы же с ним познакомились в моём доме. Он был с Фарой. А ты знаешь, что Эльдар — сын Авербаха? Припоминаешь фамилию? А Платон вообще-то Пастернак! Который адвокат. Они все учились в одной суперкрутой школе в Англии. Это не банда похитителей, это золотая молодёжь. И Халид мальчик не простой. Это чувствуется.

Я качаю головой. Логика Асты безупречна, но внутри сидит стойкое, иррациональное чувство опасности.

— Мне плевать, в какой школе они учились, — говорю я твёрдо, отодвигая тарелку. — Моджахед. Подозрительный. Нафиг нужен. Точка.

Аста вздыхает, видно, что спорить она не будет. Но я-то знаю этот её взгляд. Она уже завербована этим арабом и отключила разум.

Ухожу в туалет, а когда возвращаюсь, Аста тактично переводит тему и начинает рассказывать то про Сухум, то про Давида, а меня внезапно пронзает чёткое, почти физическое воспоминание. Тот самый холодок по спине на балконе. И та самая мысль, ясная, как вспышка: «Он будет сходить по мне с ума».

На секунду я замираю. Так оно и есть. Он сходит. Только не так, как я представляла — не с цветами и признаниями у ног. Он сходит с ума стратегически, методично, через мою лучшую подругу, запрашивая мои фотографии. Это не романтика. Это какая-то охота.

Я резко отгоняю от себя эту мысль. Нет. Это не про меня. И вообще это я охотница. И сейчас мне нужна лёгкость. Свидание с диджеем, Миконос, Тиндер, а не какой-то загадочный бедуин, который даже писать нормально не умеет.