Он точно всего лишь принц? Кинжал и роза

Пролог

Холод вернул меня к реальности — не тот внутренний лед, что успел стать частью меня, а вполне физический, пронизывающий до костей морозный ветер. Он гулял по палубе грузового судна «Морской Призрак», впиваясь в кожу тысячами невидимых игл и заставляя содрогаться даже сквозь грубую, чужую ткань плаща. Эту последнюю, горькую связь с прошлым — плащ, пропахший дешёвым сукном, потом предыдущего владельца и призрачной свободой, оплаченной кровью, — я купила на последние жалкие монеты из того самого кошелька.

Стояла на самом носу, вцепившись ободранными, всё ещё ноющими пальцами в обледеневшие перила. Судно, подпрыгивая на стылых свинцовых волнах, с грохотом рассекало воду, а солёные брызги хлестали прямо в лицо. Не отворачивалась, напротив — подставлялась им, позволяя воде стекать по щекам густыми, холодными ручьями. Возможно, эта ледяная влага сможет смыть не только городскую пыль и засохшую кровь из царапин, но и саму память. Память о его руках, о губах, о голосе, звучавшем с такой нежностью всего за несколько часов до того, как он решил меня уничтожить.

И тогда, под заунывный вой ветра и скрип измождённых снастей, нахлынула память — непрошеная и жестокая:

«Тёмный парк. Оглушительная тишина, разрываемая лишь прерывистым, хриплым дыханием. Адская, рвущая плоть боль в груди, напоминающая о сломанных рёбрах и разорванных мышцах с каждым новым ударом сердца. Древний, неумолимый инстинкт гнал вперёд, заставляя отталкиваться окровавленными ладонями от холодной земли, ползти, выбираться из чащи на задворки спящего города.

Эти улочки были лишены сияния магических шаров; здесь царили иные запахи — гниющих отбросов, дешёвого перегара и густого, почти осязаемого отчаяния. Движение больше походило на мучительное блуждание: приходилось опираться на стены, в глазах стоял густой туман, а в ушах не умолкал навязчивый звон. Помощь была необходима — любая, любой ценой.

И она нашлась. Вернее, нашлось нечто, что можно было принять за помощь. Убогая лавчонка с покосившейся вывеской «Диковинки и снадобья». Дверь едва не снесла с петель, ввалившись внутрь. За прилавком сидел тощий человечек с глазами-бусинками; его взгляд, уставший и равнодушный, встретившись с моим, остолбенел, а челюсть отвисла в немом изумлении. Вид, должно быть, был поистине пугающим: окровавленное пугало в лохмотьях, с волосами, спутанными с листьями и землёй, лицом в ссадинах. А в глазах, наверное, пылал тот самый дикий, животный огонь последнего отчаяния. Мужичонка явно не ожидал посетителей в столь ранний, предрассветный час.

— Ограбление, — прохрипел чужой, разбитый голос, который едва можно было признать своим. — Помогите.

На прилавок с глухим стуком швырнулся полупустой кошелёк Дамиэна — тот самый изящный кожаный мешочек, что ещё недавно казался символом нового начала. Затем, превозмогая странную, щемящую боль в запястье, пришлось с силой стянуть серебряный браслет. «Шарира Озз-Сто». Некогда артефакт, спасавший жизнь, теперь превратился в холодный, потускневший кусок металла, лишённый малейшей искры магии. Его жалобный звон о деревянную столешницу прозвучал как окончательный приговор.

— Лечение и деньги... Всё, что можете дать, — прозвучало не просьбой, а ультиматумом, выжатым из последних сил.

Торговец, не отрывая круглых, испуганных глаз, медленно кивнул. Пробормотав что-то невнятное, он скрылся в задних помещениях, чтобы вскоре вернуться с кривым стариканом, от которого разило болотной тиной и мерзкой смесью спирта с блевотиной. Тот, избегая встретиться взглядом, провёл дрожащими руками над грудной клеткой, бормоча хриплые, неразборчивые слова. Стянув верхнюю одежду, он не преминул при этом грубо облапать тело, но боль была настолько всепоглощающей, что уже не оставалось сил сопротивляться. Липкая, отвратительно пахнущая паста, которую он наложил, сделала своё дело — острая, живая агония начала отступать, сменяясь оглушительной, ватной слабостью. Проведя ладонями по телу, с удивлением обнаружила, что ребра вправились, а конечности вновь гнулись как положено. Ноги едва держали, но торговец сунул в руку горсть мелких, потёртых монет.

— Это… за браслет, — пробормотал он, отводя взгляд. — Делай что хочешь. Но, ради всех богов, больше тут не появляйся.

— Ну что ты, Гриз, пусть уж девчушка останется, мы её согреем, — старикан демонстративно рыгнул и погладил себя между ног.

Этот жест заставил мгновенно выскользнуть за дверь лавчонки, на улицу. Выбравшись наружу, в полубессознательном состоянии побрела к порту, щурясь от первых слепящих солнечных лучей. В гавани пришлось подковылять к первому попавшемуся кораблю, что уводил прочь от ненавистных шпилей столицы Лунной Империи. «Морской Призрак». Название показалось зловеще подходящим».

Ветер резко рванул, едва не лишив равновесия, и пальцы с новой силой впились в обледеневшие перила. Возвращение в настоящее оказалось резким и болезненным. Взгляд упал на руки — кожа на костяшках была содрана до мяса, а под ногтями застыли тёмные следы грязи и запёкшейся крови. Собственной крови. Таков был итог — цена выживания.

Медленно выставила ладони вперед, подхватывая леденящие брызги, с силой выплёскивающиеся на борт. Ледяная вода омыла руки, лицо и шею, смывая не только физические следы пережитого кошмара.

Голова поднялась сама собой, взгляд устремился к линии горизонта. Там, где ещё несколько часов назад сияли огни дворца и высились причудливые башни Лунной столицы, теперь лежала пустая, серая полоса, разделяющая небо и воду. Призрачный силуэт растаял, словно мираж, не оставив и следа. Остался лишь бескрайний, холодный океан. Лунный океан, как удалось выяснить в гавани. Будто вся эта проклятая империя умудрилась приватизировать саму воду и назвать её в свою честь...

Картинки и доп инфа

Предыдущая часть — https://litnet.com/shrt/Ul3B

Рилет

Карта Империя - Авалория

Альтернативная обложка

Порог нового мира. Глава 1.1

Просыпаться приходилось медленно, нехотя, будто выныривала с густого, вязкого дна Лунного океана, по которому нас несло утлое корыто. Первым всегда возвращалось обоняние. Не сладковатый флёр магии, не запах воска и старины, а тяжёлый, насыщенный коктейль из солёной сырости, человеческого пота, прогорклого масла и сладковатых перетёртых трав вперемешку с приправами. Этот аромат исходил от Рилет, вернее, от её бесчисленных карманов и мешочков, став новым якорем реальности. Пахло жизнью — грязной, неидеальной, но жизнью.

Потом возвращалась боль — глухая, разлитая ноющая боль во всём теле, словно меня и впрямь переехали катком. Но острее всего напоминала о себе грудь. Лишь недавно исцелённые рёбра, всё ещё срастаясь, отзывались тупым гулом при каждом вдохе, а одно, самое непослушное, кололо в боку, заставляя вздрагивать и задерживать дыхание. Лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к внутреннему оркестру страдания. Он был предпочтительнее той тишины, где рождались призраки.

ЕГО рука, взметнувшаяся в прощальном жесте. «Устал от тебя».

Резко открыла глаза, впиваясь взглядом в потолок-пол верхней койки. Дерево, почерневшее от времени и влаги, испещрённое трещинами и чьими-то давними попытками выцарапать имя. Реальность. Вот она. Скрип корпуса «Морского Призрака», мерный гул где-то в глубине, похожий на сердцебиение спящего зверя, сопение и бормотание спящих людей. Двое суток в этом трюме научили различать их звуки. Семейная пара на соседних койках дышала синхронно, в унисон. Их девочка, та самая, с деревянной лошадкой, тихо посапывала, зарывшись в одеяло. Четверо артистов, сбившись в кучу, храпели вразнобой, создавая причудливый, почти музыкальный диссонанс. Одноглазый здоровяк с обожжённой солнцем кожей спал молча и неподвижно, словно каменная глыба.

А в самом дальнем углу, за столом, сидели они — два старика в потрёпанных, но некогда дорогих мантиях. Казалось, они не спали вовсе; их пальцы с жёлтыми, когтистыми ногтями беспрестанно, с маниакальным упорством, перебирали странные металлические диски, испещрённые значками. Шёпот, похожий на сухой шелест мёртвых листьев, стал постоянным фоном, белым шумом этого подводного царства.

Потянулась, ощутив знакомое тянущее чувство в мышцах, и села, опершись спиной о прохладную влажную стену. Движение всё ещё давалось с трудом, но это была уже не та всепоглощающая агония, что сковала в парке у подножия горы. Зелье Рилет творило чудеса. Небольшой стеклянный пузырёк, теперь пустой, лежал под подушкой — словно талисман, первая крупица доверия в мире, где доверять стало смертельно опасно.

— А, проснулась наша загадочная незнакомка! — звонкий голос Рилет разрезал утреннюю дремоту трюма.

Она стояла передо мной, держа две деревянные миски. В одной плавала серая, неаппетитная похлёбка с кусочками солёной рыбы, в другой лежали два черствых сухаря. Но на её лице сияла улыбка — столь широкая и искренняя, что даже эта скудная пища казалась желанным пиром.

— Держи, — она протянула одну из мисок. — Подкрепись. До Авалории ещё двое суток, а на голодный желудок и тоска сильнее, и мысли всякие лезут. Я так считаю.

Молча взяла миску, кивнув в знак благодарности. Тупая, настойчивая волна голода заставила забыть о брезгливости. Ела медленно, ощущая каждый комок хлеба, каждое волокно жёсткой рыбы. Это была пища беглеца, пища выживания — совсем не та фастфудная дрянь из супермаркетов, что поглощалась когда-то в другом мире, в жизни, казавшейся теперь нереально далёкой.

Рилет устроилась напротив, на краю своей койки, и принялась за еду с тем же неистощимым энтузиазмом, с каким делала всё остальное.

— Ну что, — начала она, облизывая ложку, — раз уж мы партнёры, давай расскажу, куда тебя, можно сказать, заманила. Чтобы представляла, на что подписываешься.

Отложила пустую миску и обняла колени, стараясь не спровоцировать новый приступ боли в рёбрах. Её энергия была заразительной, но и утомительной — словно яркий солнечный луч, внезапно пробившийся в тёмное подземелье.

— Авалория, — произнесла Рилет с придыханием, и карие глаза заблестели. — Великое королевство! Только не жди сияющих башен и парящих в небе карет. Представь себе гигантскую, слегка заржавевшую сцену для рыцарского романа. Со всеми этими замками, турнирами, дамами в высоких головных уборах и рыцарями, что начищают доспехи до блеска, лишь бы скрыть дыры и вмятины. Всё есть, но всё немного… бутафорское. Я так считаю.

Слушала — и почему-то на душе становилось спокойнее. В её описании не было лживой сказочности, лишь трезвый, немного ироничный взгляд.

— Главное, что нужно знать, — её голос понизился, став доверительным, — магия там не просто дурной тон. Она вне закона. Удел тёмных сил, колдунов и еретиков.

Невольно вспомнилась столица Лунной Империи, где магия была повсюду — в уличных фонарях, в экипажах, в самом воздухе. Она была основой власти, статуса, самой жизни.

— Но… как? — не удержалась. — Ведь даже для самых простых вещей…

— А вот так, — перебила она, подняв палец. — Простейшие манипуляции для быта — вскипятить воду или починить горшок — терпят. Скрипя зубами, морщась, но терпят. Без этого совсем туго. Но любая боевая магия, проклятья, попытки влиять на разум или тело другого — прямой путь на костёр. Я так считаю. Так оно и есть.

Она помолчала, давая осознать сказанное. Страна без магии. Вернее, страна, где магия стала изгоем. Для меня, выросшей в сером, лишённом чудес мире и затем попавшей в самую гущу магической империи, это казалось странным и непривычным.

Глава 1.2

Время в трюме тянулось густо и тягуче, превращаясь в плотную, почти осязаемую субстанцию, которой не просто дышали — в ней существовали. Воздух был насыщен звуками: ритмичным скрипом корпуса, храпом, детским лепетом, сдержанными разговорами. А над всем этим, словно назойливая муха, жужжал неумолкающий шёпот двух стариков.

Он давно стал таким же фоном, как и гул океана за бортом. Но к исходу второго дня в этом шёпоте проступили новые, тревожные нотки. Сдержанное бормотание переросло в отрывистые, шипящие фразы. Сидела на своей койке, пытаясь сосредоточиться на собственном дыхании, чтобы боль в боку оставалась просто фоном, а не главной скрипкой в оркестре агонии. Но шёпот настойчиво пробивался сквозь все барьеры.

— …абсолютно неверная интерпретация рун! — прошипел один, с седой клинообразной бородкой. Его пальцы, похожие на высохшие корни, с такой силой вцепились в металлический диск, что костяшки побелели. — Ты игнорируешь базовые принципы резонанса!

— Это ты всегда был слепцом, Алрик! — возразил второй, рыжебородый, с горящими фанатичным огнём глазами. — Цепляешься за догмы, как старый пёс за обглоданную кость! Нужен новый подход! Сквозное прочтение!

Имя «Алрик» прозвучало, словно щелчок бича. Непроизвольно вздрогнула. В Лунной Империи к именам непременно прилагались титулы. Здесь же, в убогой каюте, это было просто имя — одного из двух старых, никому не нужных магов, сбежавших, как и я. Сбежавших. Слово снова больно укололо. Нет, выбросили. Разница казалась принципиальной.

Рилет, сидевшая напротив и чистившая замысловатый механизм тонким шилом, подняла голову. На её лице застыло выражение живейшего интереса — она обожала зрелища.

— Ой, кажется, наши учёные крокодилы сейчас друг друга поедят, — с довольным видом прошептала она, подмигнув. — Держу пари, первым бросится седой? Я так считаю!

Ответить не успела. Напряжение, копившееся часами, наконец нашло выход. Рыжебородый старик с рёвом, неожиданно громким для его тщедушного тела, вскочил, смахивая со стола драгоценные диски.

— Довольно! Я больше не намерен терпеть твоё скудоумие!

Металлические кружочки с грохотом покатились по грязному полу, звеня и подпрыгивая, словно обезумевшие. Наступила секунда ошеломлённой тишины — и тут же её разорвал истошный крик седого Алрика.

— Осквернитель! Безмозглый вандал!

Он, словно коршун, набросился на оппонента. Это не была драка, а немощное, жалкое и оттого ещё более страшное месиво. Они сцепились, хватая друг друга за ветхие мантии, царапая лица дрожащими пальцами; их старческие голоса выли, наполняя воздух такой ненавистью, что он, казалось, задымился.

Реакция в трюме оказалась мгновенной. Семейная пара с девочкой вжалась в стену — мать прикрыла ребёнка собой, а отец выставил вперёд руки, будто мог остановить безумие жестом. Бродячие артисты разом замолкли, их беззаботные улыбки сменились масками страха и отвращения. Одноглазый здоровяк, до этого методично точивший свой изогнутый нож, с тяжёлым вздохом отложил точильный камень. Его единственный глаз холодно, без суеты, оценил ситуацию.

А Рилет… пришла в неописуемый восторг.

— Давай, дед! — крикнула она, подскакивая на месте. — В челюсть ему! Вот так! О, классный заход! Держи его! Ха-ха!

Ведя себя так, будто наблюдала за захватывающим представлением на городской площади, а не за жалкой потасовкой двух стариков на грани инфаркта. Её смех, живой и искренний, резал слух, создавая жутковатый диссонанс с происходящим.

Здоровяк грузно поднялся и в два шага оказался рядом с дерущимися. Не кричал, не уговаривал — просто действовал с безразличной эффективностью машины. Одной мощной рукой оттащил рыжебородого, швырнув его, как тряпичную куклу, к стене. Второй — прижал седого Алрика к столу с такой силой, что тот захрипел и замер.

— Успокойтесь, старые псы, — прозвучал его голос, низкий и хриплый, налитый непоколебимой уверенностью, от которой даже Рилет на секунду притихла. — Или вы хотите, чтобы нас за шум высадили на необитаемом острове? Меня такое не устраивает.

И тогда он, не меняясь в лице, нанёс короткий, сокрушительный удар кулаком в солнечное сплетение рыжебородому. Тот не закричал — из него просто вырвался странный свистящий звук, после чего он, сложившись пополам, безвольно осел на пол, давясь беззвучным хрипом.

Всё внутри замерло. Мир сузился до одного этого человека — огромного, сильного, неумолимого. Его оранжевая от солнца кожа, единственный холодный глаз, спокойная, почти ленивая мощь. И в памяти, ярко и болезненно, словно удар ножом, вспыхнул другой образ.

Кайл. Его широкая спина в чёрном мундире, грубоватые, но честные черты, сила, которую он использовал, чтобы защищать. Сначала — Империю. Потом — меня. Он был таким же мощным, таким же физически доминирующим, но его сила… была иной. Не этой безразличной, почти бытовой жестокостью. Он был солдатом. А этот… палачом.

«Он… тоже был таким… сильным…» — пронеслось в голове, и воспоминание обожгло изнутри не болью, а стыдом. Стыдом за то, что не удалось его спасти, что позволила обмануть себя, что сейчас нынешняя я снова чувствует животный, первобытный страх.

Не осознавая собственных движений, поднялась на ноги. Кровь отхлынула от лица, в ушах зазвенело. Смотрела на здоровяка, который теперь, ухмыляясь, наблюдал за вторым стариком, и видела не спасителя, восстановившего порядок, а ещё одно воплощение мира, где правят сильные. Мира, где такие, как я, ломаются.

Глава 1.3

Пролежала, повернувшись к стене, не зная, сколько времени прошло. Часы в трюме текли иначе — не подчиняясь смене дня и ночи, они измерялись лишь раздачей еды и сменой вахт. Сначала просто лежала, пытаясь загнать обратно, в самый тёмный уголок памяти, те образы, что вырвались наружу. Кайл. Его лицо, его руки, неловкий поцелуй в последние секунды. Его грубая честность, оказавшаяся подлинной в отличие от отполированной лжи Дамиэна. И этот здоровяк… его удар был столь же окончательным, беспощадным. Мир, где сила решает всё. Казалось, удалось сбежать от него, но он был везде. Просто в Лунной Империи его заворачивали в шёлк и усыпали перламутром, а здесь он представал голым и грубым.

Но постепенно волна паники и острой боли начала отступать, оставляя после себя лишь привычную, леденящую усталость и осадок стыда. Стыда за собственную слабость. Рилет ничего плохого не сделала. Она была… собой. Шумной, прямой, возможно, бестактной, но не злой. Поделилась зельем, едой, предложила руку помощи. А в ответ получила реакцию перепуганного зверька.

В трюме стояла неестественная тишина. Даже старики-маги не шелестели дисками. Ссора и последовавшее затишье повисли в воздухе тяжёлым, неловким покрывалом. Слышно было, как Рилет тихо возится на своей койке, стараясь не шуметь. Это осознание заставляло чувствовать себя ещё гаже.

Собрав волю в кулак, медленно, преодолевая сопротивление тела и разума, повернулась и села. Рилет сидела, скрестив ноги, и нанизывала на тонкий кожаный шнур причудливые костяные бусины. Взгляд её встретился с моим, и в карих глазах не читалось ни упрёка, ни раздражения — лишь лёгкая, вопросительная тень.

— Прости, — выдохнула я, и голос прозвучал сипло. — Это не твоя вина. Просто… старые раны.

Рилет отложила работу и махнула рукой, словно отмахиваясь от надоедливой мошки.

— Да ладно, бывает. Сама слишком люблю поболтать и вляпываться в чужие истории. Я так считаю. — Улыбка её на этот раз была сдержанной, осторожной. — У каждого свои демоны. Не лезу в душу с грязными сапогами, по крайней мере, стараюсь.

Она смотрела на меня, и в этом взгляде читалось приглашение — не к исповеди, а просто к разговору, чему-то нейтральному. И так отчаянно захотелось его принять, чтобы доказать себе, что ещё не полностью разбита, что внутри осталось не только боль и страх.

— Я видела у тебя карту, — прозвучало негромко, с кивком на её жилет с миллионом карманов. — Можешь… рассказать?

Лицо её снова озарилось привычным энтузиазмом.

— Ещё бы! — Ловко достала из внутреннего кармана сложенный в несколько раз толстый лист пергамента, потёртый на сгибах до белизны, и развернула на коленях. — Самое интересное в мире — это не люди, а карты. Люди врут. А карты… карты просто хранят информацию. Я так считаю.

Подвинулась ближе, чтобы разглядеть. Карта была испещрена причудливыми линиями, изображениями гор, лесов и странных существ на полях. Буквы казались незнакомыми, угловатыми, и это давало удобный повод скрыть правду — не всю, но часть.

— Это… красиво, — прозвучало осторожно, пока палец скользил по изгибу побережья. — Меня учили грамоте совсем недавно. И карты… читать не умею.

Это была не совсем ложь. Карты этого мира и впрямь оставались загадкой. А признаться, что прибыла из мира, где не было ни магии, ни королей, — казалось слишком рискованным. Слишком рано. Слишком опасно.

Рилет не выразила ни малейшего удивления, лишь кивнула, будто услышала самое обычное дело.

— Ничего страшного. Всему можно научиться. Смотри. — Её палец с коротко остриженным ногтем ткнул в южную часть материка, в хаос мелких островов. — Вот тут, видишь? Моё место. Южные Острова.

Произнесла это с такой теплотой и гордостью, будто говорила о рае.

— Это не королевство, — голос приобрёл лекторские, заговорщицкие нотки, — а вольные города на огромном архипелаге. Представь: сотни островов, больших и маленьких. И на каждом — свой порядок. Никаких королей, никаких вечных династий. В одном городе правит совет купеческих гильдий, в другом — собрание капитанов, в третьем… — хитро подмигнула, — ну, скажем так, совет самых ушлых и быстрых парней, которых обычно зовут пиратами. Что уж скрывать.

Слушала, и ум, заржавевший от боли и предательства, начал потихоньку шевелиться. Это было непохоже ни на что из прежнего опыта — ни на жёсткую иерархию Лунной Империи, ни на запутанные социальные лифты родного мира.

— Но… как это работает? — сорвался вопрос. — Без центральной власти? Без кого-то, кто устанавливает общие законы?

— А зачем? — Рилет искренне удивилась. — У каждого города свои законы. Главный закон — выгода. Там процветает торговля, азартные игры и, конечно, моё любимое — поиск артефактов в древних руинах, которых на островах видимо-невидимо. Там ценят не титулы и не родословные в палубу корабля длиной. Ценят остроумие, скорость и… — она звонко щёлкнула пальцами у самого носа, — вес кошелька. Никто не смотрит свысока, если нет магии или голубой крови. Главное — быть интересным или полезным.

Мир, построенный на практичности, а не на происхождении или силе магии. Звучало… привлекательно. И невероятно.

— А кто арбитр в спорах между гильдиями? Или между гильдией и этими… «ушлыми парнями»? — не удержалась, чувствуя, как просыпаются старые инстинкты криминалиста. Любая система, даже самая вольная, держится на правилах и санкциях.

Глава 1.4

Последние часы в трюме текли иначе. Неуловимая, но ощутимая перемена витала в спёртом воздухе. Прежняя апатия и покорность судьбе сменились нервозным ожиданием. Давление тесноты и гнетущих воспоминаний никуда не делось, но теперь ему противостояло нечто новое — цель. Пусть призрачная и опасная, но цель.

Пассажиры, до того бывшие просто тенями, обрели плоть и голос. Семейная пара торопливо собирала нехитрые пожитки, заворачивая в чистую тряпицу деревянную лошадку девочки. Артисты, уже не столь беспечные, проверяли струны на лютнях и перепаковывали пёстрые костюмы. Даже старики-маги, с тех пор как их усмирили, сидели тихо, но теперь их тишина была наполнена не злобой, а сосредоточенностью. Они перебирали диски уже не в пылу спора, а с видом учёных, готовящих инструменты к важному эксперименту. Одноглазый здоровяк наблюдал за суетой из своего угла, его единственный глаз безучастно скользил по окружающим. Он был скалой, вокруг которой кипели волны.

Мы с Рилет сидели на её койке, обсуждая практические детали. Вернее, обсуждала она, а я слушала, впитывая информацию, как губка.

— Остановимся в «Ржавом Якоре», в портовом городе Стек-он-Тент, куда мы и прибудем, — говорила она, завязывая мелкие монеты в отдельный мешочек. — Харчевня на отшибе, у самых городских стен. Не пафосно, недорого, и там не задают лишних вопросов. Я там останавливаюсь всегда. Хозяин — свой человек.

— А как затеряться в толпе? — прозвучало тихо. Мысль о том, чтобы снова оказаться среди людей, среди шума и суеты, вызывала дрожь. Но теперь это была не только дрожь страха, но и предвкушение — предвкушение маскировки.

— Сложнее, — Рилет покачала головой. — В Стек-он-Тенте ещё сможем, но в столице, на турнире, все на виду. Однако мы с тобой будем не аристократами, а прислугой. Точнее, я — торговка, а ты — моя помощница. Нас будут видеть, но не замечать. Как мебель. Ты же умеешь быть незаметной, я видела.

Кивнула. Да, этому навыку научила жизнь. Сначала — работа в полиции, где приходилось сливаться с толпой. Потом — попадание в другой мир и выживание в Империи. А теперь… теперь это должно было стать второй кожей.

В этот момент в каюту с грохотом спустился юнга — веснушчатый подросток с обветренным лицом. Сложив ладони рупором, он протрубил на весь трюм:

— Эй, земноводные! Прибудем в Авалорию через пару часов! Собирайте пожитки и готовьтесь к высадке! Капитан не будет ждать, пока вы свои узлы завяжете!

Слова подействовали, словно удар хлыста. Даже те, кто до этого сохранял видимость спокойствия, засуетились. Воздух сгустился от общего напряжения.

Рилет спрыгнула с койки и подтащила из-под неё свой массивный, видавший виды рюкзак, набитый так, что, казалось, вот-вот лопнут швы. Расстегнув один из боковых карманов, она вытащила оттуда небольшую сумку из прочного вощёного полотна с длинным ремнём.

— Держи, — протянула она её. — Будешь хранить там свои находки. Или что захочешь. У каждого партнёра должен быть свой инструментарий. Я так считаю.

Взяла сумку. Она оказалась лёгкой, почти невесомой, но в грубой фактуре чувствовалась надёжность. Это был не подарок из жалости, а атрибут, знак того, что теперь есть роль и место. Перекинула ремень через плечо, слегка сдвинув плащ, и сумка мягко легла на бедро. Она стала первой собственной вещью в новой стране, в этом новом начале.

— Пойдём наверх, — сказала Рилет, взваливая рюкзак на одно плечо с такой лёгкостью, будто он был набит пухом. — Увидишь королевство во всей его суровой красе.

Подъём по трапу из трюма напоминал рождение. Из гнетущей темноты, насыщенной запахами тел и затхлости, мы вынырнули в ослепительный, холодный мир. Резкий ветер с моря ударил в лицо, заставив зажмуриться и сделать глубокий, жадный вдох. Воздух оказался иным — чистым, солёным, острым. Он обжигал лёгкие, смывая остатки трюмной спёртости.

Расправила плечи, встречая его порывы. Больше не хотелось смывать прошлое. Оно должно было остаться — не как открытая рана, а как шрам, напоминание и топливо.

И тогда увидела её. Авалорию. И портовый город Стек-он-Тент.

Он возник на горизонте не сияющим миражом, как Лунная столица с её пляшущими перламутровыми башнями, а твёрдой, неоспоримой реальностью. Суровые, серокаменные стены вздымались из воды, мощные и неприступные. Никаких изогнутых шпилей, напоминающих языки холодного пламени — только прямые, функциональные линии, зубчатые парапеты и грозные башни с узкими бойницами. За стенами виднелись простые, прочные здания с островерхими крышами, сложенные из тёмного камня. Ничего лишнего, ничего, что говорило бы о роскоши или магии. Это был мир, построенный на силе стали, выносливости и, вероятно, упрямстве. Мир без блеска. И в этом заключалась его странная, аскетичная красота.

Стояла у борта, вцепившись в обледеневшие перила — уже не от слабости, а чтобы ощутить их твёрдость. Внутри бушевало противоречие чувств: страх перед неизвестностью сжимал желудок ледяным комом, горечь предательства подступала к горлу тошнотворным привкусом, а ярость к Дамиэну пульсировала в висках, требуя отмщения. Но поверх всего этого, словно стальной каркас, проступала твёрдая решимость.

«Ты думал, что стёр меня с лица земли, Дамиэн. Счёл отработанным материалом, ненужным хламом. Но ты ошибся. Не уничтожил — выковал. Выковал из наивной дуры нечто иное. Ты подарил самую страшную правду, и теперь она станет моим щитом и оружием. Ты — Лорд Теней, архитектор лжи. А я… я стану тенью, которая придёт за тобой. Не сегодня и не завтра. Но я приду»

Ржавый Якорь. Глава 2.1

Трап «Морского Призрака» с глухим, жалобным скрипом лёг на гнилые, почерневшие доски причала. Казалось, сам корабль с неохотой отпускал нас в это новое существование, пропахшее дёгтем и солёным распадом. Я замерла на последней ступеньке, вцепившись в липкие от морской соли и чужих прикосновений перила — будто это была последняя нить, связывающая с хоть каким-то подобием прошлого. Прошлого, которое теперь казалось не просто иным миром, а выдуманной, слишком яркой сказкой.

— Ну, поехали, партнёр, — бодрый голос Рилет прозвучал сзади, подталкивая вперёд.

Сделала шаг — и мир обрушился.

Не грохотом битвы и не леденящим душу шёпотом Тени, а во сто крат более отвратительной реальностью. Если столица Лунной Империи была выточена из перламутра и алмазов, дышала магией и блистала холодной, стерильной чистотой, то Стек-он-Тент представлял собой её гниющую, вонючую изнанку.

Мостки под ногами не просто скрипели — они хлюпали и прогибались, сквозь щели в гнилой древесине проступала мутная, маслянистая вода, вбиравшая в себя всю грязь порта. Воздух, ещё недавно казавшийся на палубе свежим и солёным, здесь сгустился в почти осязаемую субстанцию — густую смесь тухлой рыбы, человеческих испражнений, дёгтя, прогорклого масла и едкой смолы. Сквозь эту вонь пробивался сладковатый, тошнотворный дух гниющей древесины и ещё что-то, отдалённо напоминавшее запах давно немытых тел. Волна вони буквально ошпарила, пустой и измученный желудок судорожно сжался, к горлу подкатил тошнотворный ком. Пришлось зажмуриться, делая короткий, прерывистый вдох, отчего спазм лишь усилился. Это был не просто контраст — настоящее падение в канализацию после бала в хрустальном дворце.

Открыв глаза, увидела людей. В Лунной столице грузчики, если и попадались на глаза, носили униформу и работали размеренно, их движения часто сопровождались мягким свечением магических артефактов. Здесь же копошилась серая, утробная масса — люди в лохмотьях неопределённого цвета, сгорбленные под неподъёмными тюками и ящиками. Их лица, опалённые солнцем и вымотанные до полного отупения, казались безжизненными масками с пустыми глазами. Они молча, с животной покорностью, перетаскивали грузы, мышцы напрягались до дрожи, а спины гнулись под непосильной ношей. Никакой магии — только пот, мозоли и надрывы. Зрелище оказалось настолько жалким и отталкивающим, что захотелось отвернуться, но взгляд цеплялся за эти живые воплощения безысходности, и с ужасом ловила себя на мысли, что скоро, возможно, стану одним из них.

— Не залипай, — Рилет ткнула локтем в бок, заставив вздрогнуть. — Выглядишь как принцесса на скотном дворе. Привлекаешь внимание. Двигайся.

Она уверенно повела сквозь хаос, и её рука на предплечье стала единственной точкой опоры в этом катящемся в ад мире. Пришлось двигаться по зыбким мосткам, обходя лужи неопознанной жижи и груды мусора. Кругом стоял оглушительный гам — крики грузчиков, ругань матросов, скрип лебёдок, детский плач и отчаянный лай собак. После звенящей, почти стерильной тишины Имперского дворца этот шум давил на уши, вгоняя в состояние постоянной тревоги.

Рилет привела к концу очереди из таких же оглушённых пассажиров, выстроившихся перед массивными, окованными железом городскими воротами. Рядом ютилась небольшая контора — деревянная будка с заляпанным грязью окошком. И тут я их увидела.

Стража.

Их было пятеро. Добротные, но без изысков кольчуги, поверх которых накинуты плащи яркого, почти кричащего синего цвета с вышитым золотой нитью гербом Авалории — вздыбленный единорог. Плащи были новыми, чистыми, и этот показной, неестественный блеск на фоне всеобщей грязи и убожества резал глаз. Мозг, всё ещё дышащий памятью о прошлой жизни, мгновенно выдал ассоциацию: мигалки на полицейских машинах. Такой же сигнал, такое же предупреждение: «Власть. Не подходи. Подчиняйся».

Они стояли без шлемов, и это делало их ещё более отталкиваемыми. Волосы, мокрые от пота, прилипли ко лбам, лица обветрены и загорелы, а в глазах читалась не просто настороженность — привычная, уставшая недружелюбность. Смотрели они на нас, пассажиров, не как на людей, а как на потенциальную проблему, на скот, которого требуется пропустить через сито.

Их капитан отличался от подчинённых лишь простым стальным шлемом. Без украшений, сугубо функциональный, он отполированной до матового блеска тульёй с незамысловатым гребнем с ужасающей точностью напомнил… старый эмалированный тазик. Тот самый, выцветший голубой таз, в котором отец когда-то грел воду летом на даче. Вспомнилась его холодная эмаль под пальцами, солнечные зайчики, прыгавшие по дну… Эта бытовая, уютная ассоциация из жизни, которой больше не существовало, накатила волной ностальгической тоски и осознания собственного падения, отчего перехватило дыхание. Стояла на гнилых досках вонючего порта, дрожа от страха и отвращения, а в голове — папин тазик. Всё это оказалось настолько нелепым и унизительным, что глаза наполнились предательскими слезами. Пришлось сглотнуть ком в горле, сжать кулаки, впиваясь ногтями в ладони, — боль возвращала в настоящее.

К воротам подошёл капитан «Морского Призрака». Его обветренное и бесстрастное лицо выражало лишь одно — желание поскорее избавиться от груза. Он протянул старшему стражнику свёрток пергамента. Тот лениво развернул его, пробежался глазами по списку.

— Алрик фон Бек! Малькольм де Треви! — его голос, хриплый и громкий, прорезал гул порта.

В толпе пассажиров возникло лёгкое движение — из нашей группы вышли те самые двое стариков-магов. На фоне этой грубой реальности они выглядели ещё более жалкими и потерянными: потрёпанные мантии безвольно висели мешками, а в глазах застыл немой испуг.

Глава 2.2

Наконец стража закончила свою работу, пропустив сквозь массивные, скрипящие ворота. Когда миновали их толстую каменную кладку, охватило странное ощущение — будто провалились сквозь дно одной реальности в другую, куда более тесную и душную. Портовый смрад остался позади, но его сменил не свежий воздух, а густой, застойный дух улиц, пропахший пылью, древесным дымом, кислым пивом и той особой затхлостью, что исходит от вековых камней, никогда не знавших ни магии, ни просто добротной уборки.

И тогда обрушилось второе шокирующее откровение, не менее сильное, чем вонь порта. Дежавю. Гнетущее, почти нереальное.

Шла по узкой, извилистой улочке, и дыхание перехватывало уже не от запахов, а от узнавания. Видела это. Видела сотни раз — на экране телевизора, в темноте кинотеатра, на мониторе старого компьютера. Фахверковые дома. Именно такие, с тёмными, кривыми балками, перекрещивающимися на беленых, но давно посеревших от грязи и времени стенах. Они жались друг к другу так тесно, что их островерхие крыши, покрытые мхом и ветхой дранкой, почти смыкались над головой, превращая улицу в подобие тёмного, грязного ущелья. Под ногами скрипел и ухал неровный булыжник мостовой, уложенный с таким варварским безразличием к стопам прохожих, что каждая кость отзывалась ноющей болью. Так и ждалось, что вот-вот из-за угла появится камера, а кричащий режиссёр остановит съёмку, недовольный игрой статистов.

Но камеры не было. Это был не «Голливуд». Это был Стек-он-Тент. И здесь не было постановочной чистоты, уютно дымящихся труб и румяных торговок в накрахмаленных чепцах. Здесь, в щелях между булыжниками, гнили объедки, и по ним сновали жирные, наглые крысы, не утруждавшие себя бегством при нашем приближении. Тощие собаки с пустыми глазами лениво рылись в кучах мусора, выброшенного прямо под стены домов. Из окон верхних этажей то и дело выплёскивали содержимое ночных горшков, и бдительность приходилось проявлять не только под ногами, но и сверху. Воздух звенел не от магии, а от гула голосов, скрипа телег, стука молотков и вездесущего детского плача. Это была не декорация. Это была реальность — грубая, неприглядная и пропахшая нищетой настолько сильно, что этот запах въедался в одежду, в кожу, в самые лёгкие.

Взгляд, отточенный годами осмотра мест преступлений, автоматически сканировал окружение, выхватывая детали и складывая их в единую, безрадостную картину. Вот кузница — не стерильная лаборатория по обработке металла, как в Империи, где маги-кузнецы, наверняка, направляли потоки энергии, заставляя металл изгибаться по своей воле. Здесь могучего, потного мужчину с обожжёнными предплечьями требования заказчиков заставляли тянуть рычаг громадных кожаных мехов, раздувая угли в горне до белого каления. Его лицо искажала гримаса напряжения, каждое движение требовало титанических сил. Звук молота, ударяющего по раскалённой заготовке, был не мелодичным звоном, а оглушительным, грубым грохотом, от которого дрожала уличная пыль.

Вот торговая площадь — не сияющие рядами магазинчики с волшебными безделушками, а хаотичное нагромождение прилавков и лотков под рваными тентами. Торговка с лицом, похожим на печёное яблоко, не просто стояла, а надрывалась, выкрикивая названия своего товара: увядших овощей и тусклой рыбы. Голос звучал хрипло от постоянного напряжения, а в глазах читалась не надежда на прибыль, а отчаянная борьба за кусок хлеба. Дети, не похожие на ухоженных отпрысков имперской знати, гоняли по грязи самодельный обруч, сбитый из палки и старого обода. Их одежда была грубой и заплатанной, а на лицах — не детская беззаботность, а ранняя, взрослая озабоченность.

И повсюду — тотальное, абсолютное отсутствие магии. Никаких парящих стеклянных шаров, чей мягкий свет превращал ночь в Лунной столице в день. Лишь затухшие после ночи факелы в железных скобах на стенах. Никаких экипажей, запряжённых светлячками, с их бесшумным и грациозным движением. Только неуклюжие, скрипучие телеги, влекомые замученными, тощими лошадьми с исхлёстанными бичом крупами. Их колёса с грохотом перекатывались по булыжнику, и казалось, будто сам город стонет от этой пытки. Эта бытовая, примитивная реальность казалась неестественной, ущербной. Мир будто опустел, лишившись души и музыки, оставив лишь монотонную, тяжёлую какофонию ручного труда.

Сквозь эту какофонию на себе ощущались взгляды — тяжёлые, липкие, оценивающие. Горожане, спешившие по своим делам со сгорбленными спинами, замедляли шаг, провожая глазами. Их взоры скользили по моей простой тёмной одежде, ещё хранившей следы бегства, задерживались на бледном, нездешнем лице, в котором, наверное, читались неприкрытый ужас и отчуждение. Ловила себя на том, что инстинктивно опускаю глаза, вжимаю голову в плечи, стараюсь казаться меньше, уже, незаметнее. Старый рефлекс, выработанный ещё в детстве, чтобы не привлекать внимания хулиганов во дворе, и отточенный до совершенства в коридорах Имперского дворца, где каждый взгляд мог нести угрозу. Снова превращалась в тень, пытаясь раствориться в этих давящих каменных стенах.

Рилет же шла рядом, словно мы гуляли по солнечной набережной её Южных Островов. Яркая, пёстрая одежда, жилет с миллионом карманов, свободная, раскованная походка — всё это было вызовом. Вызовом серости, унынию, этим подозрительным взглядам. На смуглом, веснушчатом лице играла лёгкая, почти беззаботная улыбка. Я понимала, что это маска, щит, но как же искусно она его держала! Кивала встречным торговцам — коротко и деловито, будто была здесь своей, — а её карие глаза, живые и внимательные, сканировали окружение с профессиональным интересом коллекционера, а не со страхом чужака.

Контраст между сжавшейся в комок фигурой и её развёрнутыми плечами был настолько разительным, что в какой-то момент не выдержала. Наклонившись так, чтобы губы оказались у самого уха, прошептала, и голос прозвучал сипло от сдерживаемых эмоций:
— Кажется, я попала в плохой исторический роман. Самый дешёвый, с дурной режиссурой и немытой массовкой.

Глава 2.3

«Рыжий Якорь» возник перед нами не как здание, а как естественное продолжение города — тёмное, приземистое, вросшее в землю и в самую суть окружающей действительности. Он не выделялся, не пытался привлечь к себе внимания, а просто был, подобно старой, покрытой шрамами скале, о которую веками разбивались волны городской жизни. Двухэтажное строение, почерневшее от вековой копоти и непогоды, стояло в самом конце узкого, слепого переулка, упирающегося в городскую стену. Его название на криво висящей, проржавевшей от дождей вывеске оказалось не метафорой — он и впрямь был ржавым якорем, последним пристанищем для тех, кому некуда было падать дальше.

Рилет, не колеблясь, толкнула низкую, подбитую железом дверь, и нас окутал новый, но столь же густой и специфический коктейль запахов — не городская вонь и не портовый смрад, а тяжёлый дух старого дерева, перебродившего алкоголя, жареного жира и застарелого пота. Воздух стоял тёплым, почти горячим, и неподвижным, словно его выдохнули и забыли здесь много лет назад.

Помещение таверны тонуло в полумраке. Скудный свет, пробивавшийся сквозь маленькие, запылённые окна, едва разгонял тени, цеплявшиеся за углы. Несколько грубо сколоченных столов и лавок стояли пустыми — сейчас был не час наплыва посетителей. Где-то в глубине потрескивали дрова в камине, отбрасывая на стены беспокойные оранжевые блики.

За стойкой, сработанной из цельного, когда-то массивного, а ныне истёртого до блеска куска древесины, стоял человек. Пока Рилет направлялась к нему, взгляд зафиксировался на этой фигуре, проводя молниеносный, почти автоматический анализ. Мужчина лет пятидесяти, но выглядевший старше — широкий в кости, с мощными плечами, выдававшими былую силу, теперь осевшую под лёгкой дряблостью. Его лицо напоминало выветренный гранит: грубые, резкие черты, глубокие морщины, прорезавшие лоб и щёки будто следы от ударов топора. Волосы, густые и седые, были коротко острижены. Но главным оказались глаза — небольшие, глубоко посаженные, цвета мокрого камня. В них не читалось ни любопытства, ни приветствия, лишь всепонимающая, уставшая проницательность, от которой становилось не по себе. Этот человек видел не просто двух женщин — нашу усталость, чужеродность, страх и грязь. Видел насквозь, без тени осуждения.

— Гаррет! Старый грешник, — Рилет бросила ему свою ослепительную, пустую улыбку, подойдя к стойке. — Место для двух скромных торговок найдётся?

Гаррет не ответил на улыбку. Его тонкие, бледные губы не дрогнули. Медленно перевёл взгляд, и показалось, будто он взвешивает, оценивает степень риска, принесённую с собой.

— Рилет… Комната под крышей. Три серебряных в неделю. За двоих, — его голос прозвучал низко и хрипло, словно скрип ржавых петель. Ни гостеприимства, ни враждебности — только бизнес.

— Два, — тут же парировала Рилет, положив на стойку ладонь. — И ужин в придачу. Знаю твои цены, старый скряга. Я так считаю.

Они смотрели друг на друга несколько секунд — солнечный, подвижный сгусток энергии и гранитная глыба. Воздух между ними, казалось, загустел.

— Два с половиной. Без ужина. Воды принесу, — наконец изрёк Гаррет.

— Имеешь меня как хочешь… — Рилет выдохнула, и её плечи чуть расслабились. Достала из одного из бесчисленных карманов несколько потёртых монет, отсчитала их. Звук металла о дерево прозвучал оглушительно громко в давящей тишине зала.

Гаррет взял монеты, не пересчитывая, и кивком указал на узкую, тёмную лестницу в углу.
— Знаешь дорогу.

Больше он на нас не смотрел, повернувшись и начав вытирать уже и без того сияющую стойку тряпкой. Наше присутствие для него исчерпалось — мы стали товаром, оплаченным по справедливой цене.

Подъём по лестнице напоминал восхождение в чердачное чистилище. Ступени скрипели и прогибались под ногами, в воздухе витал запах пыли, мышей и сухой гнили. Рилет шла впереди, а её искажённая, огромная тень плясала на стенах от единственной свечи, вмурованной в стену в железном подсвечнике.

Комната оказалась именно такой, какой и должна была быть: тесная, с низким, скошенным потолком, в который едва не пришлось стукнуться головой. Две узкие, грубые кровати, застеленные потертыми, но чистыми одеялами серого цвета. Небольшой стол с единственным табуретом. И одно-единственное маленькое окно, настолько запылённое и покрытое паутиной, что сквозь него лишь угадывались смутные очертания противоположной стены и клочок блеклого неба.

Рилет с облегчённым вздохом сбросила с плеча свой массивный рюкзак, и тот с глухим стуком рухнул на пол.
— Ну, вот мы и «дома», — произнесла она, сделав акцент на последнем слове, и в голосе прозвучала неподдельная усталость.

Я же молча подошла к кровати у дальней стены и села на край. Солома под тонким тюфяком затрещала, а деревянные доски слегка подались. Поза была до боли знакомой — та самая, в которой сидела в своей комнате прислуги в Имперском дворце всего несколько дней назад. Но тогда в груди теплилось лёгкое, щекочущее нервы волнение и сладкая боль в мышцах после ночи с Дамиэном. Теперь же внутри оставалась лишь ледяная, оглушающая пустота. Облегчение от того, что добрались до крыши над головой, смешивалось с горечью падения и осознанием полной потери контроля над собственной жизнью.

Пальцы, лежавшие на коленях, сами собой пришли в движение. Указательный палец правой руки нашёл на доске, из которой был сколочен каркас кровати, небольшую щербинку — выщерблину, оставленную временем или чьим-то таким же беспокойным ногтем. Подушечка начала водить по этому неровному краю, потом ковырять его ногтем. Дерево было шершавым, твёрдым. Это простое, монотонное действие успокаивало, позволяя не думать и не чувствовать, уходить в себя — в глухую, тёмную шахту собственных мыслей, где обитали одни призраки. Призрак Кайла с его пустыми глазами. Призрак Валуа, безумного и жалкого, уводимого из зала суда. И главный призрак — с лицом принца и душой монстра.