Она забыла, кто такая

Глава 1. Кофе с пеплом

Если вы проснулись с ощущением, будто ночью кто-то выгреб из камина пригоршню сажи и затолкал вам в горло — не ждите ничего хорошего ни от этого дня, ни от жизни вообще. Сказал бы кто-нибудь Анне эти слова, если бы только оставил невзначай записку на прикроватной тумбе или подкинул письмо в ящик стола – она была бы хоть немного готова к тому, что произойдет с ней потом. Впрочем, ее предупреждали, хоть и сильно позже. Но в той точке времени, где оказалась Анна, прошлое и будущее жмутся друг к другу, как мокрые воробьи на медном проводе. Но кому есть дело до мокрых воробьев в мартовском Петербурге?

Анна села, глотнула воздух. Комната была темна и неподвижна, только телефон мигал слабым светом. На экране — 08:18. Осталось мало времени: умыться, влить в себя чашку кофе и бежать в архив.

На кухонном диване сопел бывший муж Юра. Жилистая нога с беспокойными кривыми пальцами торчала из-под пледа, загораживая вход, как шлагбаум. Анна по-хозяйски сложила ногу на диван и расправила на спящем скомканный в районе бедер плед. Юра завозился.

— Доброе утро, — проскрипел он, потирая глаза.

Анна засыпала зерна в кофемолку, просыпав горсть мимо чаши.

— Кому как, — вздохнула она и положила палец на кнопку. — Прости.

Кофемолка взвыла, как раненый зверь. Юра поморщился, но на лице Анны не дрогнул ни один мускул. Когда шоу ржавой пилы закончилось, она насыпала две ложки кофе в турку, снова просыпав небольшую горсть мимо. Поставила на плиту, повернула рычаг. Конфорка зацокала и вспыхнула газовым пламенем. И только после этого она повернулась к Юре, который за это время успел пристроиться на подоконнике рядом с диваном и прикурить тонкий «Некст».

Кофемолка взвыла, как раненый зверь. Юра поморщился, но на лице Анны не дрогнул ни один мускул. Когда шоу ржавой пилы закончилось, она насыпала две ложки кофе в турку, снова просыпав небольшую горсть мимо. Поставила на плиту, повернула рычаг. Конфорка зацокала и вспыхнула газовым пламенем. И только после этого она повернулась к Юре, который за это время успел пристроиться на подоконнике рядом с диваном и прикурить тонкий «Некст». Анна подошла и взяла из его рук сигарету.

— Тебе надо завязывать с курением на голодный желудок, — она затянулась и вернула сигарету обратно. — Прости меня, Юр. Что выдернула вчера. Со мной такое впервые. Я не знала, кому звонить. Если только в дурку.

Анна подошла и посмотрела в окно.

— Тебе надо завязывать с курением на голодный желудок, — она взяла из его рук сигарету, затянулась и вернула обратно. — Прости меня, Юр. Что выдернула вчера. Со мной такое впервые. Я не знала, кому звонить. Если только в дурку.

— Перестань, за ночные кошмары еще никого на учет не ставили, — он махнул рукой, подчеркивая обыденность истеричных всхлипов бывшей жены в трубке в два часа ночи.

— Меня пугает, что это длится уже третью ночь. И с каждым разом они все реальнее.

— Может это что-то вроде панических атак? Я слышал, сейчас такое у каждого второго. Кому-то же из нас они должны были достаться.

Анна улыбнулась и смерила Юру взглядом. Надпись на его черной футболке гласила:

The mountains are calling. And I must go.

Ей пришла мысль, что Юра никогда не был в горах. Кажется, он вообще никогда не был заграницей. Но при этом она не знает ни одного человека, кому эти слова подходили бы больше, чем ему.

Кофе резко зашипел и вырвался через край, залил горькой пеной плиту и мгновенно погасил пламя. Анна рывком дикой рыси кинулась к плите, схватила турку и поставила на столешницу.

— Чёрт, — она отдёрнула руку.

Юра сразу оказался рядом и аккуратно взял её запястье.

— Обожглась? Есть что-нибудь в морозилке?

— Всё нормально. — Анна мягко высвободила руку. — Подержу под холодной водой и все.

Она включила кран и сунула под него руку.

— Ань, — он будто хотел сказать что-то, что долго хочет сорваться с языка, но никак не сорвется.

Она не откликнулась и продолжала смотреть на воду. Повисла невнятная тишина.

— Сегодня опять в архив? — Юра перевел тему, которую так и не решился открыть.

— Да. Сегодня планирую остаться допоздна. Хочется поскорее закончить с этим.

— Думаешь, кошмары из-за этих писем?

— Не знаю. Возможно.

Анна и Юра работали в Институте истории и культуры, в отделе архивных исследований. На днях ей поручили провести предварительную экспертизу найденного ящика с документами. XVIII век, женская переписка, принадлежавшая балерине Екатерине Вороновой. С первого взгляда — нецензурные пустяки. Любовь, ревность, клятвы, бесплотные девичьи фантазии. Сперва у Анны возникло безобидное дежавю, будто она уже читала все это раньше. Наверное, в юности, в глупых любовных романах для подростков. Но вскоре чувство переросло в необъяснимую тревогу, которая усиливалась с наступлением ночи.

— Возможно, на тебя просто действует сам архив. Говорят, месяц там приравнивается к году в сумасшедшем доме, — сказал Юра.

— Может быть. Люди там и правда работают странные.

Анна устало улыбнулась и отхлебнула из глиняной кружки, куда Юра успел перелить кофе из турки, пока ее рука была под водой. Она поморщилась — на языке остался горький привкус, — тот же, что и полчаса назад после кошмара, — будто кто-то подмешал ей пепел в кофе.

— Все мы, историки, с причудами, — сказал Юра. — Профессиональная деформация от общения с мертвыми.

— Наверное, поэтому мы и развелись. В семье должен быть хоть кто-то нормальный.

Юра усмехнулся, но Анна будто бы не шутила.

— Ладно, мне пора. Запасной ключ в верхнем ящике комода, у двери. Запри, пожалуйста, дверь, когда будешь уходить.

— Понял, Анна Львовна, — он отдал честь двумя пальцами. — Мне прийти вечером? Вдруг у тебя опять…

— Не надо, — отрезала она резко, но тут же смягчила тон. —Ты же не можешь до конца жизни носиться с моими проблемами. У тебя есть своя жизнь. А мне нужно учиться справляться самой.

Глава 2. Архив

Тусклые лампы мигали и гудели под потолком архива. Холодный воздух пах пылью, сухими чернилами и старой тканью — и чем-то ещё, едва уловимым, сладковатым, болезненно знакомым. Анна притормозила у поста охраны, пытаясь вспомнить, где прежде чувствовала этот запах, но он уже растворился, не оставив памяти зацепок.

Она показала пропуск, прошла по длинному коридору, где стены были заставлены металлическими шкафами — ровные ряды, надгробья без имён. Тишина стояла густая, вязкая. На столе у окна её уже ждал серый архивный ящик, перевязанный бечёвкой: неровный узелок, словно завязанный дрожащими в отчаянии пальцами.

Анна надела перчатки и села. Сердце билось чаще обычного, будто торопило — как это бывает после жженого кофе на голодный желудок. Она потянула за бечёвку — перевязь хрустнула, крышка распахнулась.

Письма лежали густым плотным слоем, пожелтевшими телами друг на друге, как мёртвые птицы под снегом. Бумага выглядела хрупкой, крошащейся, но запах был неожиданно живым — снова тот, что она почувствовала на входе. Лавандовый, тёплый, будто только что распахнули дверь в гримёрку старого театра.

Анна вдохнула глубже — и в воздухе что-то дрогнуло. Перед глазами вспыхнуло короткое, острое видение: белый круг света на досках сцены, шелест атласа, горячий воздух, рев зала. Лицо в профиль — размазанное, почти прозрачное, но глаза горят, как угли. Анна хлопнула ресницами — и сцена растворилась.

— Какой-то фильм вспомнился, что ли? — спросила она сама у себя шепотом.

Она взяла верхнее письмо и раскрыла. Строки были написаны тонкими чернилами, почерк нервный и наклонённый, как травинки под ветром.

«…он сказал, что забвение — это милость. Но с ним я будто забываю, кто я такая. Если это милость, пусть Господь возьмёт её обратно».

Перечитала. Она была уверена, что видела это письмо вчера, но ощущения изменились —будто текст стал тяжелее, гуще, ближе к телу.

Скрип двери разрезал тишину. Анна вздрогнула и обернулась.

В проёме стоял мужчина с прямым, резким лицом, будто вырезанным из мрамора. Крошечные капли воды усеивали его с головы до ног — гладкие темные волосы, черное пальто кожаные ботинки и пол вокруг них. Он принес с улицы холод и запах мокрого камня – и от этого в архиве повеяло свежестью.

— Анна Львовна? — спросил он.

Она молча кивнула.

— Полозов Андрей Алексеевич, куратор фонда, — он подошёл ближе, не торопясь. — Мне сказали, вы работаете с коллекцией Вороновой.

Он протянул руку — она сняла перчатку и пожала его пальцы. Ладонь была холодная, сухая. Внутри что-то болезненно дёрнулось.

— Да. С понедельника, — ответила она. — Экспертиза предварительная. Попробую определить ценность комплекса.

— Ценность всегда субъективна, — Полозов произнес эту простую мысль так, будто кто-то должен был ее за ним записать. — Иногда важнее не то, что написано, а зачем.

Анна выдохнула глухую короткую усмешку — беззлобную, но ироничную.

— Я рассмешил вас?

— Нет, просто не люблю патетику. Предпочитаю факты.

— Это забавно, — сказал он тихо. — Раньше вы были другой.

— Раньше? — Анна удивлённо подняла брови. — Не помню, чтобы мы встречались.

Он смотрел на нее, будто не сказал ничего необычного. Анне показалось, что он что-то ищет в её глазах.

— Вы уверены? — спросил Полозов.

Мраморное лицо не дрогнуло. А вот уверенность Анны пошатнулась – хоть она и старалась не подать вида, но дрожащий контур зрачков ее выдавал. Зато теперь Полозов дал ей право рассмотреть себя получше — и она им воспользовалась. Вспоминая, где они виделись раньше, она мысленно перебирала события прошлого. Но человека по имени Андрей Полозов не было ни в одном из них. И все же, на его вопрос она не могла ответить утвердительно.

— Простите. Наверное, мне показалось, — сказал он спустя недолгую, но вязкую паузу.

Он мягко улыбнулся и жесткие линии его силуэта будто тоже смягчились. Анне показалось, что даже воздух, еще мгновение назад холодный и натянутый — разрядился и потеплел.

«Язык тела, как у картежника или политика», — подумала Анна позже, прокручивая эту встречу в памяти по пути домой.

Полозов взял одно из писем. Не то, что было у неё в руках, а следующее, из пачки.

— Если понадобятся дополнительные материалы — обращайтесь, — продолжил он. — Я буду в соседнем кабинете. С этими письмами нужно быть осторожнее.

Она не успела спросить, что он имеет в виду — он уже повернулся и вышел. Дверь тихо закрылась.

Наступила тишина — такая полная, что Анна услышала собственный пульс.

Она снова взглянула на письмо. Прямо под последней строкой, аккуратно, тем же почерком, но чуть темнее, чем вчера, появилась новая фраза. Анна была абсолютно уверена, что её не было.

«Он всегда приходит прежде, чем случится непоправимое…»

Её пальцы задрожали. Она моргнула — и на секунду показалось, что буквы дрогнули, будто написаны свежими чернилами.

Глава 3. Письма без контекста

В фойе Института стоял автомат с кофе — черный пластиковый гроб с облезлой серебряной панелью. Он не работал уже семь лет, но никто его не выбрасывал. Сначала говорили, что придёт мастер. Потом говорить перестали, но продолжали верить. А потом просто привыкли, что он просто есть, как чучело волка в краеведческом музее.

Каждое утро кто-нибудь всё равно пытался нажимать на кнопку «латте». Сегодня этим «кто-нибудь» оказалась Анна.

Она смотрела, как экран автомата вспыхнул зелёным. Из внутренностей машины вывалился одинокий пластиковый стаканчик и покатился по полу, оставляя дребезжащий след.

— Аннушка, ну ты чего? Он же не работает, — рядом остановилась секретарь отдела, Татьяна Андреевна, маленькая женщина с прической-одуванчиком и пакетом, полным банками с домашней аджикой, которые она постоянно кому-то приносила.

Анна обернулась с пустым взглядом, будто только что очнулась после гипноза, и вежливо улыбнулась.

— Показалось, что в нем появились признаки жизни.

— Да ну что вы, — махнула рукой Татьяна. — Он как наша аспирантура. Только делает вид.

И ушла, звякая банками.

Анна осталась с автоматом один на один. И вдруг ей показалось, что от автомата потянуло гарью, а экран моргнул еще раз. Очень быстро — как мигает лампочка, когда в доме делают проводку. Она моргнула в ответ, но автомат погас уже навсегда.

В конце бледно-желтого коридора Анну ждал профессор Брагин, заведующий кафедрой истории XVIII века. Дверь была приоткрыта. Она постучала кончиком пальца.

— Входите, Анна Львовна, — раздался изнутри голос, низкий и уверенный, как голос диктора старого радио.

Брагин сидел за массивным столом, заваленным книгами и картотечными ящиками. Ему было не больше пятидесяти, и глаза его были светлыми и ясными, а ум – острым и цепким. Но его длинные коричневые пальцы будто старели быстрее, чем он сам. Вероятно потому, что им слишком часто приходилось отпирать ржавые замки истории. Брагин аккуратно, как десертную ложечку, держал ими лупу и рассматривал хрупкий желтый документ, прищуривая глаза через толстые линзы очков.

— Вы хотели меня видеть, — сказала Анна.

— Хотел, — он откинулся в кресле и переплёл крючковатые пальцы. — Расскажите, как продвигается работа.

Анна колебалась. Она знала, что не нужно говорить про запах лаванды, про кошмары, про дрожь воздуха. Но ей нечего было сказать, кроме этого.

— Медленно, — наконец ответила она. — Письма сложные. Эмоциональные. Но пока, если честно, ничего исключительного.

— Пока, — повторил он, будто ставя закладку в её словах. — Понимаю. Но вы должны знать: этот комплекс — потенциально одна из самых значимых находок за последние десятилетия.

— Письма балерины? — Анна приподняла брови. — С художественной ценностью… возможно. Но научной?

Брагин едва заметно усмехнулся уголком рта — не так, как улыбаются, когда шутят, а как улыбаются, когда уже знают правильный ответ.

— Да-да, именно письма балерины. Но дело не в романтической переписке, Анна Львовна. Воронова была связана с очень влиятельной фигурой своего времени. И с одним событием, которое тогда вызвало большой резонанс. То, что нам удалось идентифицировать автора писем, — уже редкость. Но если удастся восстановить обстоятельства её гибели… Исторический след может быть значимым.

Он выждал паузу.

— Для института это возможность, которая не повторится. — Он говорил мягко, вежливо, но каждое слово ложилось точно, как гвозди. — Мы боремся за финансирование, за право вести дальнейшие исследования. Если вы справитесь — это будет весомая статья в общий актив. Для всех нас.

Анна кивнула, но руки у неё дрогнули под столом.

— Я постараюсь, — сказала она.

Брагин наклонил голову чуть набок — жест, похожий на внимательность, но слишком выверенный, чтобы быть искренним.

— Нам нужно быть уверенными, Анна Львовна. — Он говорил тихо, почти заботливо. —Такие материалы не ждут, и их заберут другие, если мы позволим себе сомневаться.

Анну обдало холодом, хотя в кабинете было тепло.

— Анна Львовна, — он смягчил тон, будто заметив собственную резкость. — Архив — штука непростая. Особенно, когда речь идёт о сильных эмоциях. Хотите — возьмите небольшой перерыв. Но не затягивайте, прошу. Время очень чувствительно к промедлению.

Он улыбнулся — без тени укора.

Она поднялась, и в этот момент рукав рубашки чуть сдвинулся, обнажив запястье. На коже, там, где утром обожглась, проступила странная отметина — не ожог, а будто след чернил. Тонкая чёрная линия, похожая на штрих, который ставят на письмах, чтобы отметить место, где нужно сделать паузу.

Анна резко опустила рукав.

Брагин ничего не заметил.

— Жду ваших записей к концу недели, — сказал он, уже опускаясь к бумагам.

Анна кивнула и вышла.

Коридор встретил её сухим сквозняком и слабым звоном вентиляции. На секунду ей показалось, что воздух рябит — как экран старого телевизора, когда пропадает сигнал.

Анна подошла к большому окну, и стекло выдохнуло холодом. Во дворе медленно кружил редкий мокрый снег, липнущий к асфальту. У входа в институт стоял Юра. Он кого-то ждал.

Через минуту к нему подбежала девушка в пальто цвета сгущеного молока. Юра улыбнулся — той своей редкой, мягкой улыбкой, от которой всегда светлело внутри, — и обнял её. Они тихо рассмеялись. Девушка подняла воротник и что-то сказала, и её смех прозвенел — лёгкий, широкий, как ветер с вершины, на которую Анна никогда не забиралась.

Девушка не была похожа на нее. Не была красивее, и некрасивее тоже. Но Анне показалось, что это версия ее самой. Та, кем могла быть она, если бы у нее не сводило запястья, когда кто-то кладет ей руку на плечо или хочет обнять. Если бы в солнечный день она распахивала окна, а не опускала шторы. Если бы она верила, что кофе в автомате появится. Если бы мир не казался ей угрозой.

Она ожидала почувствовать боль. Но внутри было тихо, ровно и пусто — как в зале театра за минуту до того, как вспыхнет кулиса.

Глава 4. Дым и лаванда

У дверей архива курил круглый мужчина в куртке цвета капиллярной крови. Дымящийся флаг Японии, раскаленная бомба с подожжённым фитилем. Ветер трепал рыжие волосы, в стакан без крышки капал дождь, руки покраснели и обветрились от холода. Но ему это не мешало. Безусловное умиротворение. Прочная внутренняя опора, непоколебимая основательность. Этот человек будто стоял здесь, чтобы напоминать сотрудникам архива, что за пределами зыбких коридоров прошлого есть монолитная реальность.

В архиве настоящее рассыпалось, стоило переступить порог. Там душила тугая тишина, будто где-то репетировали музыку, которую никто не слышал. Свет в лампах дрожал, пуская по стенам и столам нервную рябь. Уже неделю Анну мучили кошмары, от чего здесь ее не покидало ощущение, будто мир вокруг — продолжение затянувшегося сна.

Анна провела рукой по крышке серого ящика. Бумага под пальцами была сухая, но от прикосновения отозвалась теплом. Она наклонилась ближе — запах лаванды ударил остро, как спирт в царапине.

Анна надела перчатки и принялась за работу.

«Ты думаешь, прошлое неподвижно, как старый дом. Но это ложь. Оно живет, двигается, ищет выход. Движется так быстро, что я уже не понимаю, где я и кто я. Я чувствую лишь приближение опасности. И знаю, что должна предупредить. Время, стены, лица – они будто бы безграничны, они везде. Но в то же время сдавливают меня. Возможно меня вообще нет»

— Что за чушь…

Она не понимала ни смысла, ни адресата этих строк, но почему-то от них внутри все заледенело. Кого и о чем Екатерина пыталась предупредить?

Она вспомнила о письме, в котором в прошлый раз будто бы была дописана новая строка. В тот день она списала увиденное на истощенную кошмарами психику и усталость. Но теперь взгляд вновь скользнул по коробке с уже обработанными конвертами. Ей хотелось открыть письмо еще раз, убедиться, что с ним все в порядке, что это всего лишь ее воображение. Но не знала, что успокоило бы ее: то, что эти слова все еще написаны, или наоборот — если их нет и никогда не было?

Анна откинулась на стуле и вновь посмотрела на коробку. Смотрела долго и вдумчиво, взвешивая что-то.

— Черт, что за глупость, — наконец сказала она и резким движением подвинула коробку к себе.

Она узнала конверт сразу, хоть он и мало чем отличался от остальных: бумага, истончившаяся на сгибах, пятна старых чернил. Но один край был чуть тронут огнем — будто кто-то подносил к нему спичку и тут же одернул, передумав сжигать. Анна открыла конверт и пробежала глазами по тексту. Последняя строчка была на месте, но будто звучала иначе:

«Он всегда приходит прежде, чем случится непоправимое…

Я снова чувствую дым»

— Дым?

Анна нахмурилась, вспоминая дословно, что было написано в прошлый раз. По спине скользнул холод. Она вздрогнула, и воздух за спиной изменился — будто кто-то резко переставил мебель. Не шаг, не скрип — просто присутствие, как спад давления перед грозой.

— Вам не холодно, Анна Львовна?

Анна обернулась.

Полозов стоял рядом — так близко, что ей пришлось отступить на полшага. Без пальто, в темном свитере, который подчёркивал прямую линию плеч. Ей показалось, что по его щеке скользнула тонкая полоска воды, будто он только что шагнул под навес с дождливой улицы. Моргнула — и след исчез, как шальная тень.

— Все в порядке. Не услышала, как вы вошли, — сказала Анна слишком быстро.

— Я давно здесь.

Звук его голоса эхом обнял стены кабинета, будто в этом «давно» упакована вечность. От него пахло сухой древесиной, холодным железом и дождем — запах старого театра, оставшегося без зрителей.

— Вы продолжаете работать с Вороновой, — сказал он, не спрашивая.

— Да. Сегодня… — она замялась, — сегодня почему-то тяжело.

Он не ответил сразу — просто провёл взглядом по её лицу.

— Сны? — наконец спросил он тихо.

Анна кивнула, едва заметно. Признание неожиданно облегчило дыхание.

— Это нормально, здесь такое случается, — сказал Полозов. — Архивы достают из нас то, что прячем глубже всего.

Интонация не была ни мягкой, ни сочувственной. Холодная, хирургическая констатация.

— Нормально? Нормально, когда… — она запнулась, прикусила слово. — Когда тебе каждую ночь снится пожар и кажется, будто ты сама в нем горишь?

Полозов слегка наклонил голову. Он слушал ее внимательно, но еще внимательнее — смотрел. Наблюдал за движением ее губ, ловил искры эмоций в глазах.

— Не беспокойтесь, Анна Львовна, — сказал он. — Это всего лишь сны. Многие через это проходят, не придавайте им избыточного значения.

Анна сжала конверт сильнее. Бумага хрустнула в пальцах.

— Есть ощущение, что эти письма… — Анна вдохнула, пытаясь подобрать слово. — Пишут прямо сейчас.

Он поднял брови чуть-чуть — почти неуловимо.

— Вероятно, вы просто слишком долго читаете этот текст. Привыкли к лексике. Молодые историки часто теряют границы между прошлым и настоящим.

— Дело не в лексике… — она хотела сказать ему о дописанных строках, но поняла, что все равно не сможет ничего доказать. — Вы чувствуете запах?

Она протянула Полозову конверт. Он не взял его. Только чуть склонил голову, продолжая смотреть ей в глаза.

В ту же секунду в воздухе что-то щёлкнуло — лампа над столом вспыхнула и мигнула. Анна резко повернула голову: свет дрожал, как пламя свечи в сквозняке.

Она снова посмотрела на письмо — и ей на миг показалось, что чернила сверкнули влажным блеском. Текст не изменился, но Анна заметила неосторожную линию в углу листа, будто перо сорвалось с руки.

Полозов не отводил взгляда.

— Я чувствую только запах вашего парфюма.

— А лаванда? —спросила она.

Он улыбнулся.

— Точно. А я все голову ломал, что это за ноты. Лаванда. Необычный выбор.

Их взгляды столкнулись, как два лезвия. Полозов медленно выпрямился.

— Может быть, вас волнует что-то еще?

Глава 5. Черноплодка

За три года в Петербурге Анна так и не привыкла, что билеты в общественном транспорте надо сохранять до конца поездки. В ее родном городе автобусов не было — только междугородний маршрут в областной центр. Там все было просто: заплатила водителю, смяла билет и бросила на дно сумки. В Петербурге из-за этой привычки Анна часто раздражала контролеров, пока искала в куче мусора нужную бумажку.

— Девушка, билетик, — раздалось сверху.

Рядом выросла приземистая фигура в багровой жилетке «Горэлектротранса» с черными пружинами вместо волос. Анна автоматически погрузила руку в сумку, вглубь рыхлого археологического слоя из чеков и фантиков. Привычным извиняющимся взглядом она смотрела на контролершу, но в этот раз грозные глаза Цербера вмиг наполнились благоговением на грани восторга.

— Вы… — мечтательно то ли спросила, то ли предположила контролерша.

— Я? — переспросила Анна.

— Представляете, только вчера взяли с супругом билеты на «Эолову арфу».

В подтверждение своего изумления (хоть и неясно, по какому поводу) она положила распахнутую ладонь на грудь, и Анна заметила крупные кольца с янтарем и яшмой, изящными и очевидно недешевыми. Да и сами пальцы были белыми едва тронутые возрастом, будто женщина не работала ни дня в своей жизни.

– Я вас поздравляю, — выдавила Анна с недоумением.

По крыше что-то громыхнуло, свет в салоне погас и через секунду загорелся вновь. Трамвай остановился.

— Приехали! — послышалось из кабины водителя.

Анна посмотрела в окно – ее остановка. Удачно. Снова повернулась к контролерше, чтобы продолжить беседу, но та уже растворилась в толпе пассажиров.

— С ума все что ли посходили сегодня, — проговорила Анна и вышла из трамвая.

Возле дома грелся белый фургончик с помятой дверью – светлое пятно в сумрачной тьме двора с блеклыми фонарями. Вокруг расхаживала соседка Василиса, поколачивая по шинам грязным ботинком. Все соседи знали: если потянуть ее за шиворот серой куртки, обязательно прочитаешь какую-нибудь дорогую надпись. Анна общалась с ней почти каждый день, но до сих пор не знала, кем она работала и почему, при очевидной состоятельности, Василиса ездит на битом фургончике. Она производила впечатление человека, у которого все идет по плану. Это так притягивало и утешало, что никому не было интересно, что это за план.

— Слышишь, стучит? — Василиса наклонилась к капоту, прислушиваясь к двигателю. Она никогда не здоровалась с Анной, просто начинала разговор с середины.

— Я ничего в этом не понимаю, — ответила Анна, для приличия тоже чуть склонившись над машиной.

— Да кто тут понимает. Проще в автосервисе раскладушку поставить.

Она распрямилась и широко улыбнулась Анне.

— Ну ты чего, Анют? Смурная какая-то.

— Плохо сплю, — Анна пожала плечами.

Василиса наклонила голову и прищурилась.

— Мне тут первая свекровь зелья своего наварила, из черноплодки. Сыновья у нее поганые получаются, зато наливки варит волшебные. Стопочка на ночь — и сплю, как младенец.

Василиса улыбнулась еще шире, льдистые голубые глаза сверкнули искрами, прядь светлых волос упала на лицо из небрежного пучка на макушке. Потрясающей красоты женщина, алмаз в алюминиевой оправе.

— Спасибо, может зайду сегодня, — Анна устало улыбнулась в ответ.

Василиса присмотрелась еще пристальнее.

— Не, мать. У тебя лицо в цвет моей куртки. Надо краски нагнать. Садись.

Она открыла пассажирскую дверь. Анна удивилась, как легко подчинилась. Будто белый фургон и горечь черноплодной рябины — единственное, что способно вернуть себя в чувство.

Василиса достала из кузова полуторалитровую пластиковую бутылку с фиолетовой-черной жидкостью.

— Пей, прям из горла. Не бойся, она не крепкая.

Анна открутила крышку, вдохнула.

— Я тут с Юрой в подъезде столкнулась, — сказала Василиса.

— Мы Юрой мы просто дружим, — ответила Анна, предугадывая вопросы. — Он просто приезжал…помочь. Мне было нехорошо.

— Ну да, дружите. Что-то мне подсказывает, что он так не думает.

Обе женщины усмехнулись. Анна повела пальцем по крышке на бутылки, будто наматывая мысль на палец – то ли подбирала слова, то ли обдумывала, стоит ли вообще что-то говорить.

— Я так хотела, чтобы он меня отпустил, — наконец, заговорила она. — А теперь, когда он это сделал, мне стало страшно.

— Тебе просто надо другого мужика найти. Есть кто на примете?

Бутылка хрустнула в руках Анны.

— Ну ты еще спроси, нравится ли мне кто-нибудь в школе, – сказала она с доброй усмешкой.

Они засмеялись.

— Ой, ладно, — Василиса махнула рукой. — Клещами из тебя ничего не вытащишь. Не хочешь — не говори. Пей давай и домой отсыпаться.

Анна сделала глоток. Наливка действительно была хороша — терпкая, сладкая, чуть вяжущая. Вкус был знакомым, как бабушкино варенье летом в деревне, как воспоминание о запеканке из школьной столовой. Только вот откуда она знала именно этот вкус — вспомнить не могла. Она отхлебнула еще глоток, побольше. Наливка обожгла горло.

— Хороша, скажи?

Анна кивнула и ощутила, как кровь подступила к щекам. Воздух стал густой, как горячий сироп. Лобовое стекло дрогнуло, и Анна увидела отражение. Не свое. Высокий пучок, украшенный нитью жемчуга. Узкое лицо. Белая талькованная кожа.

В нос ударил запах гари, салон затянуло дымом. Анна машинально схватила ручку двери и тут же одернула — пластик был раскаленным, на грани плавления, как ручка сковороды в духовке.

— Аня, ты чего? —Василиса взяла ее за плечо.

Анна обернулась и дым рассеялся. Запаха не было. В лобовом стекле не было видно отражения. Только грязный снег, освещенный фарами. Василиса потянулась к пассажирской двери и потрогала ручку.

— Ты белку что ли поймала?

Анна механически кивнула.

— Давно не пила. Говорят, с таблетками мешать нельзя.

— Какими таблетками?

— Да любыми.

Василиса моргнула, Анна моргнула в ответ. Ни один мускул на их лицах не дрогнул.