Опальная Принцесса

Пролог

Величественный Зал Первого Восхода в Императорском дворце сиял так, будто самому солнцу стало тесно на небе и оно снизошло, чтобы принять участие в торжестве. Гигантские купола, расписанные фресками с изображениями подвигов великих предков-драконов, терялись в дымке, сотканной из ароматов ночных цветов, дорогих духов и воска тысяч свечей. Их свет дробился в хрустальных подвесках люстр, отражался в отполированном до зеркального блеска мраморе пола и золотых элементах убранства, заливая все вокруг тёплым, живым сиянием.

Золотые драконы и их знатные гости парили в этом море света, словно диковинные рыбы в аквариуме из самоцветов. Шёлк и бархат мужских камзолов, струящиеся платья дам, расшитые драгоценными камнями. Воздух гудел от сдержанного смеха, мелодий струнного оркестра и шёпота, в котором тонул мерный шелест шагов.

В центре этого великолепия, у подножия императорского трона, находились виновники торжества. Юная Оливия, младшая дочь Императора Октавия II, казалась хрупким, нежным цветком. Её светлые, почти белоснежные волосы были убраны жемчужной нитью, а огромные глаза-хризолиты сияли смесью робости и счастья. Рядом с ней стоял молодой лорд Констанс. Высокий, статный, с платиновыми волосами и пронзительным взглядом. Само воплощение амбициозной мощи Золотых Драконов. Его рука уверенно покоилась на руке венценосной невесты.

Чуть поодаль, в тени колоннады, стояла старшая сестра – принцесса Виоланта. Её красота была иного рода. Не мягкой и лучезарной, а вызывающе яркой, величественной. Платье, цвета тёмного золота, подчёркивало насмешливый блеск в глазах, а на губах застыла слабая, почти невидимая улыбка. В ней читалось не участие в общей радости, а глухое презрение к предстоящему союзу. Старшая принцесса наблюдала за отцом, Императором Октавием II, чья могучая фигура, в белоснежных с золотом одеждах, казалась воплощением самой имперской власти.

И вот музыка смолкла. Гул голосов затих, сменившись почтительным, напряжённым молчанием. Октавий II поднялся с трона. Его лицо, испещрённое морщинами мудрости и власти, было озарено редкой улыбкой. Он обвёл взглядом зал, в глазах горела не только отеческая любовь, но и триумф стратега, удачно расставившего фигуры на великой шахматной доске судьбы.

— Друзья мои! — голос Императора – глубокий и властный – без труда заполнил собой всё пространство зала. — Сегодня мы собрались не только для того, чтобы воздать хвалу красоте и юности. Сегодня мы становимся свидетелями рождения нового союза, который укрепит стены нашего дома и прольёт свой свет на будущее всей Империи! Мой выбор пал на достойнейшего из…

Император на мгновение замолчал, его солнечный взгляд с нежностью коснулся лица младшей дочери. Он сделал вдох, чтобы произнести судьбоносные слова о помолвке.

Но в этот миг массивные двери из чёрного дерева с грохотом распахнулись, ударив о стены. В проёме, на фоне темноты коридора, стояла фигура.

Воин из личной гвардии наследника Империи.

Его некогда белый плащ был изорван и пропитан грязью и чем-то тёмным, бурым. Доспехи превратились в сплошные вмятины и царапины. С лица свисали пряди волос, утратившие свой золотой блеск, слипшиеся от пота и грязи. И его глаза… Глаза, которые должны были сиять, как у всех Золотых Драконов, были потухшими... Полными такой животной, нечеловеческой паники, что у всех присутствующих перехватило дыхание.

Он, шатаясь, прошёл несколько шагов по сияющему полу, оставляя за собой кровавые следы, и рухнул на колени. Его тело сотрясала дрожь.

— Ваше Величество… — голос воина сорвался, он сглотнул, пытаясь выговорить невыносимое. — Принц Август… На перевале Молчаливых Скал… нападение. Не разбойники… Магия была… чужая, тёмная. Они ждали. Целились только в него. Мы… мы не смогли…

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Сначала тишина была оглушительной. Потом кто-то из дам тихо ахнул. Хрустальный бокал выскользнул из чьих-то пальцев и разбился о мраморный пол. Звон был пронзительным, как погребальный колокол.

Массивные створки дверей снова медленно, со скрипом отворились, впустив не праздничный шум, а гнетущую тишину.

В бальном зале появились двое стражников в золотых доспехах. На импровизированных носилках из сломанных копий, они несли тело, облаченое в парадные, но теперь изорванные и залитые грязью и багровыми пятнами одежды. Лицо убитого, бледное и безжизненное, с открытыми, пустыми глазами, было обращено к расписному потолку.

Словно невидимый ледяной клинок пронзил зал. Гнетущую тишину разорвал крик принцессы Оливии. Высокий, пронзительный, полный такого чистого, детского ужаса, что по коже у присутствующих побежали мурашки. Её огромные глаза наполнились слезами.

Виоланта не издала ни звука. Она стояла недвижимо, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Всего на мгновение, столь краткое, что его заметил бы лишь самый внимательный наблюдатель, в глубине её насмешливого взгляда мелькнуло что-то иное: не триумф, а скорее леденящее душу удовлетворение. Но тут же веки дрогнули, и взгляд снова стал холодным и отстранённым.

Констанс, чья рука всего мгновение назад лежала на руке невесты, не дрогнул. Его лицо застыло в суровой маске скорби, но пронзительные глаза были сухими и ясными. В них, поверх головы рыдающей Оливии, он уже видел не рухнувший союз, а новые, внезапно открывшиеся перспективы. Он оценивал вакуум власти, перекраивал в уме планы. Его амбиции, хоть и получили удар, не были сломлены. Они лишь сменили мишень.

У Императора из глаз ушло солнце. Его сияющие золотом зрачки померкли, стали плоскими и безжизненными, как у потухшей звезды. Он не сгорбился, не вскрикнул. Он просто… погас. Рука, которую он поднял для благословения, медленно опустилась, и он безвольно осел на трон, превратившись из живого божества в старика, раздавленного невыносимой тяжестью.

Зал Первого Восхода погрузился во мрак. Свет, казалось, был выжат из воздуха, оставив после себя лишь запах тления, страха и безысходности. Бал, бывший символом жизни и преемственности, умер, не успев начаться. Аэтерия погрузилась в траур. И в этой внезапной, оглушительной тишине, среди потухшего золота глаз и разбитых надежд, рождалась новая, страшная и непредсказуемая эпоха.

Глава 1

Пыль веков пахнет сладковато-горько, как засохшие травы и ветхая кожа. Провожу пальцем по шероховатой странице древнего фолианта, вглядываясь в выцветшие чернила. Читаю о том, как давно вымерший клан Лазурных Драконов обращал дикую энергию горных рек в кристаллы силы. Вокруг меня – мой истинный дворец: башни из книг, свитков и рунических карт, возвышающиеся на столе, на полу, на подоконниках. Здесь, в моих личных покоях, пахнет знанием и старой бумагой, а не удушающими ароматами духов и лоснящейся лестью тронного зала.

Дверь с резким, неприличным треском распахивается, врывая в мой выверенный, тихий мир вихрь шёлка, тяжёлых духов и безудержного возбуждения. Даже не поднимаю головы. Только она может так ворваться. Моя сестра. Блистательная принцесса Ясмина ди Спаркс. Любимица народа, гордость родителей и живое украшение императорского дома.

— Лерика! Ты никогда не поверишь!

Она замирает посреди комнаты, её новое платье цвета утренней зари, расшитое сотнями крошечных хрусталиков, медленно опадает на пол широким колоколом. Моя сестра прекрасна, как отполированный самородок. Её волосы – жидкая платина, ниспадающая идеальными волнами, а глаза цвета тёплого янтаря, сияют сейчас таким необузданным восторгом, что больно смотреть.

— Отец только что сказал! — она подбегает к моему столу, и её пахучее облако духов решительно перебивает запах старинных книг.— Он даёт согласие! Помолвка будет! Я и Кориан!

Ясмина произносит его имя так, словно это сакральное заклинание, способное одним махом превратить свинец в чистое золото. Медленно отрываю взгляд от сложной диаграммы энергетических потоков. Её лицо сияет лучезарным, почти детским восторгом.

— Кориан ди Айленд, — имя звучит на моих губах нарочито холодно и отстранённо, как сухая историческая справка. — Наследник Ледяных Драконов. Интересный стратегический ход.

— О, перестань! — Ясмина машет изящной ручкой, смахивая невидимую пылинку с края моего стола и морща свой идеальный, прямой нос при виде ближайшей стопки испещрённых заметками пергаментов.— Это не про «выгодно»! Это про нас! Ты же видела его на турнире? Как он держит копье? А его глаза… они как озера в горах, холодные и такие чистые!

Сестрёнка вздыхает, мечтательно закатывая глаза. Смотрю на неё, на эту готовую вспыхнуть и осветить всё вокруг искру чистого счастья, и чувствую лишь тяжёлую, знакомую усталость.

— Взгляд у него и правда холодный, — отвечаю ей, возвращаясь к своим чертежам. — Расчëтливый.

— Ты просто не понимаешь. Это настоящее! — отрезает Ясмина, беззлобно. Её сияющий взгляд скользит по мне, по моему простыму, не украшенному драгоценностями платью, по волосам цвета бледного жемчуга, собранным в небрежный, низкий узел, из которого вечно выбиваются пряди. — Кстати, о чём ты вообще думаешь, закопавшись тут? Сегодня же бал в честь подписания договора с Измиром. Весь двор будет там! Все важные дома! А ты… ты даже не начала готовиться. Как всегда, увязла в своих пыльных книгах и этих ужасных схемах.

Она произносит «пыльные книги» с той же лёгкой, брезгливой интонацией, с какой могла бы сказать «сопливые улитки». Откидываюсь на спинку старого деревянного стула, и он жалобно, громко скрипит, протестуя.

— Я устала, Ясмина.

— Устала? Но ты же даже никуда не ходила! Весь день просидела в этой каморке! — её брови взлетают к идеальной линии чёлки.

— Я устала блестеть, — говорю тихо, глядя не на неё, а на золотистые частички пыли, танцующие в толстом луче послеобеденного света. — Во дворце каждый день бал. Каждый вечер приём. Просто поводы меняются. Сегодня – Измир, завтра – объявление твоей помолвки, послезавтра будет что-то ещё..

Ясмина смотрит на меня с искренним, абсолютным непониманием. Для неё весь мир – это огромный, сверкающий бальный зал, и она физически не может представить, что кто-то добровольно предпочтёт ему тишину библиотеки.

— Ну что ж, твой выбор, — говорит сестра, уже поворачиваясь к выходу, её разум, её сердце уже унеслись прочь, к будущему подвенечному платью, к будущему блеску в глазах жениха, к будущим овациям.— Сиди тут со своими чернильными пятнами. А я пойду блестеть! За нас обеих!

Она вылетает из комнаты так же стремительно и шумно, как и ворвалась, оставив после себя лишь сладкий, навязчивый шлейф духов, вибрацию нарушенного спокойствия и тягостное ощущение тревоги. Снова поворачиваюсь к своему фолианту. Но слова уже плывут перед глазами, не складываясь в смысл. Восторженная болтовня Ясмины, кажется, все ещё висит в комнате, как и назойливый запах её духов. Мне нужен воздух. Настоящий. Не этот спёртый, пропитанный интригами воздух дворца.

Подхожу к широкому подоконнику. Каменная плита под ним поддаётся с тихим щелчком после точного нажатия в нужную точку. Внутри, на бархатной подложке, лежит небольшая, но увесистая деревянная шкатулка, пахнущая сандалом и тайной. Мой личный арсенал свободы.

Сначала волосы. Беру щепотку серого порошка, растираю его между ладонями и с усилием втираю в пряди у корней волос. Они послушно темнеют на глазах, теряют свой белый, почти снежный оттенок, превращаясь в самый заурядный светло-русый. Капли для глаз жгут слизистую, но я даже не моргаю. Золото, что плещется в моих глазах от рождения, тускнеет, сменяясь простым, невыразительным карим цветом. Последний штрих, холодная металлическая пластина медальона на груди. Он ложится на кожу лёгкой тяжестью, и я чувствую, как сворачивается, прячется внутрь та дикая, солнечная энергия, что выдаёт во мне Золотого дракона. Теперь я просто человек. Тень.

Надеваю простое, грубоватое серое платье, шерстяной платок. Я проделывала это тысячу раз. Мою временную пропажу не заметят. Здесь, во дворце у младшей принцессы только одна обязанность – никому не мешать. Даже отцу с матерью. Мы видимся на редких, официальных приёмах, и в их глазах я всегда читаю лишь лёгкое удивление: «А, и ты здесь».

Верный шар-шпион, крошечная сфера из полированного обсидиана, уже жужжит у двери. Выпускаю его в коридор. Он плавно, бесшумно катится по вощёному паркету, тормозит у поворота, застывает на мгновение и движется дальше. Путь свободен.

Глава 2

Прохожу за Ивором по знакомому коридору, который пахнет полировочным воском и сушёными травами. Старый дворецкий беззвучно открывает высокую дверь из тёмного дуба, украшенную резными виноградными лозами, пропуская меня вперёд.

Зимний сад. Воздух здесь густой, влажный и живой, пахнет тёплой землёй, цветущим жасмином и горьковатой цедрой цитрусовых деревьев. Под высоким стеклянным куполом, в глубоком плетёном кресле сидит моя тётушка Оливия. Младшая дочь покойного Императора Октавия Второго, официально удалившаяся от дел.

Её волосы, такие же светлые, как мои, убраны в простой узел. На плечи наброшена шаль нежного, лилового цвета из тончайшей шерсти. Она откладывает в сторону книгу и её лицо, хранящее следы былой, нежной красоты, озаряется улыбкой. Настоящей, тёплой, не той, что застывает ледяными масками на лицах при дворе.

— Нина, дорогая моя, — голос Оливии тихий и мелодичный — Подойди ближе, дай на тебя посмотреть.

Повинуюсь и её тонкие, прохладные, но удивительно сильные руки мягко сжимают мои, ощупывая пальцы.

— Ивор, будь добр, попроси Элис принести для нас чай. С жасмином и персиком. И медовых пряников, тех, что Нина любит.

Мы усаживаемся в плетёные кресла, затенённые широкими, кожистыми листьями пальмы. Беседуем о пустяках. О внезапном похолодании. О новых, капризных сортах алых роз, что она пытается вырастить у южной стены. Чувствую себя актрисой на сцене, пока рядом Элис, тихая и невыразительная, расставляет тонкие фарфоровые чашки с позолотой. Оливия не доверяет никому. Даже собственным, проверенным годами слугам. Она живёт отшельницей, затворницей в собственном доме, с тех пор как несколько лет назад добровольно покинула золочёную клетку дворца. Её доверие – самая редкая и защищённая валюта во всей Империи.

Наконец, Элис с лёгким поклоном удаляется, и в саду воцаряется плотная, живая тишина, нарушаемая лишь ленивым жужжанием пчелы за стеклом и тихим потрескиванием поленьев в камине.

Оливия поворачивается ко мне, отодвигая чашку, и её взгляд, обычно задумчивый, становится острым, проницательным. Все светские маски разом слетают, обнажая стальной ум и тревожную нежность.

— Ну, как ты, дитя?

— Устала, — отвечаю ей, и это самая чистая правда. — Устала притворяться, что мне небезразлично это вечное кружение вокруг трона. Устала от сладкого яда лести и зависти в глазах. Устала быть бледным призраком на пиру других.

Она кивает, не спуская с меня пронзительного взгляда, и медленно поднимается.

— Пойдём, дорогая. Сидение здесь только усилит твою хандру. Тебя ждёт нечто более интересное, чем мои старые розы.

Сердце замирает у меня в груди, а затем начинает биться чаще, будто пытаясь вырваться из клетки рёбер. Лаборатория. Моё истинное святилище. Мы спускаемся по узкой винтовой лестнице, глубоко под дом. Воздух с каждым шагом становится прохладнее, суше. Пахнет озоном, маслом, полированным металлом и слабым, едва уловимым ароматом застывших силовых заклинаний. Захожу первой, проводя ладонью по шероховатой, прохладной каменной стене у входа. Пальцы сами находят знакомую, почти невидимую вмятину. Лёгкое, точное давление, и невидимый полог абсолютной тишины мягко опускается на комнату, поглощая любые звуки, любое возможное эхо. Теперь мы в полной, абсолютной безопасности. Теперь я могу, наконец, выдохнуть и дышать полной грудью, не оглядываясь.

Комната, просторная и высокая, залита мягким, ровным светом десятка светящихся сфер, парящих под самым сводчатым потолком. Столы, грубо сколоченные из добротного дуба, завалены чертежами, закопчёнными тигелями, недоделанными артефактами и книгами. О, Боги, книги!

— Привезли новые, — Оливия кидает выразительный взгляд на внушительную, аккуратную стопку на моем главном рабочем столе. Её губы трогает лёгкая улыбка. — Те, что ты заказывала. Не стала пока уносить их в библиотеку. Подумала, ты захочешь первой прикоснуться.

Она опускается в потрёпанное, но удобное кожаное кресло в углу, рядом с полками, уставленными образцами руд и кристаллов, и наблюдает за мной с тихим, глубоким удовольствием.

— Спасибо, тётушка, — едва слышу сама себя. Моё внимание уже приковано к фолиантам. Подхожу, сметая с верхнего тома тонкую серебряную паутинку. Кожаный переплёт потрескался от времени, но золото тиснения всё ещё слабо сияет в искусственном свете. — «Летопись Восьми Великих Кланов: от Рассвета до Сумерек», — читаю шёпотом. Осторожно открываю массивный переплёт и знакомый запах старого пергамента, сладковатый, горький и бесконечно манящий, бьёт мне в нос, смывая остатки дворцовой суеты.

Погружаюсь в строки, в летопись забытых войн и расторгнутых союзов, в тайные клятвы и тщательно скрытые слабости, которые могли бы в мгновение ока перевернуть всю хрупкую конструкцию Империи.

— Ты так и не передумала? — голос Оливии, мягкий, но настойчивый, возвращает меня из глубины веков в реальность подвала.

Отрываюсь от книги, но не закрываю её, оставив ладонь на открытой странице.

— Нет. И не передумаю. Жаль, в этом году не успела подать документы… — Поднимаю на неё взгляд, и восторг от одних только мыслей переполняет меня, заставляя по-настоящему, широко улыбаться. — Но в следующем… в следующем Нина Росс, дочь торговца пряностями, станет адепткой факультета теоретической и прикладной артефакторики. Я уже изучила всю программу первого курса

Оливия улыбается в ответ, но в её глазах тревога.

— Поступать в столице… для тебя опасно, Лерика.

— Знаю, — делаю глубокий вздох — Потому думаю выбрать Даркхолл. Учёба сложнее, условия спартанские... Но зато там вряд ли будут искать беглую дочь Императора.

— Тогда уедем вместе, — говорит тëтушка решительно. — Я осталась в столице только из-за тебя. Куплю небольшой, уютный домик в Восточных Хребтах. А ты будешь навещать меня по выходным. Рассказывать студенческие сплетни, жаловаться на строгих преподавателей и привозить мне диковинные камни для сада.

Смеюсь, и мой смех, легкий, свободный, живым эхом отражается в каменных стенах лаборатории.

Глава 3

Солнечный свет, пробивается сквозь виноградные лозы, увивающие беседку, и отбрасывает кружевные тени на страницы книги. Я почти ушла в мир древних рунических шифров, как вдруг лёгкий ветерок донёс до меня знакомый, сладковатый смех и шелест юбок. Глубоко вздыхаю, чувствуя, как ускользает хрупкая нить концентрации. Мой покой безнадёжно нарушен.

— Вот ты где! — Голос Ясмины, звонкий и нарочито-укоризненный, разрезает тишину, словно хрустальный колокольчик. — Мы тебя по всему саду обыскались! Посмотри, кто к нам пожаловал!

С неохотой отрываю взгляд от книги, чувствуя, как знакомое, тягучее напряжение сковывает плечи. Из-за спины Ясмины появляется наша кузина Элиона ди Флэми, урождённая ди Спаркс. Родная племянница нашего отца-императора и жена Главы Клана Огненных Драконов. Её платье, цвета расплавленного золота – шедевр портновского искусства – подчёркивает каждый изгиб идеальной фигуры. А улыбка – безупречный, отполированный годами тренировок инструмент.

— Лерика, дорогая! — голос кузины стекает, как сладкий мёд. — Я так рада тебя видеть. Ты просто цветёшь в этом уединении.

— Элиона, — киваю, не утруждая себя даже намёком на улыбку. — Какими судьбами?

Девушки вплывают в беседку, наполняя её запахом дорогих духов. Их свита – десяток фрейлин в платьях постельных тонов – тут же окружает нас трепетным, молчаливым полукругом. Ясмина, сияя, распоряжается:

— Эмми, Клара! Организуйте для нас чай. И чтобы пирожные были, те самые, с лимонным кремом и безе! Скорее!

Фрейлины немедленно устремляются исполнять приказ. Сестра плюхается на скамью рядом со мной. Элиона изящно устраивается напротив, поправляя бесшумно струящиеся складки своего платья, с видом королевы, снизошедшей до визита к подданным.

— Ты не представляешь, что случилось в Огненном клане! — Ясмина хватает меня за руку, её пальцы холодны от возбуждения, а глаза горят от жажды поделиться сенсацией.

Медленно, но твёрдо высвобождаю свою руку.

— Почему же? Кристалл рода не признал Кассиана наследником.

В беседке наступает густая, звенящая тишина. Даже ветерок в листьях замер. Ясмина смотрит на меня с открытым ртом.

— Слуги шепчутся, — пожимаю плечами, отвечая на немой вопрос. Перевожу взгляд на Элиону. — А ты как? Держишься?

Она трагически заламывает руки. Идеальный, отточенный до автоматизма жест, призванный вызывать сочувствие.

— Ужасно, дорогая. Просто невыносимо. Но мои личные чувства – это ничто... — кузина наклоняется вперёд, искусно понижая голос до интимного, доверительного шёпота, который, тем не менее, отлично слышен всем в радиусе десяти шагов. — Натаниэль строго-настрого запретил мне рассказывать... Но вам, как семье, я могу довериться... — она делает драматическую паузу, заставляя фрейлин замереть в ещё более почтительном трепете. — Кристалл был осквернён! Магией крови...

Медленно поднимаю бровь, окидывая взглядом побледневших девиц. Одна из них даже прикрыла рот ладошкой, и в её глазах читается неподдельный ужас. «Большая тайна». Которая к закату солнца станет достоянием всего двора. И Элиона, эта гарпия в золотой чешуе, не может этого не понимать. Это не доверительный разговор трех сестричек. Кузине нужен скандал...

— Натаниэль тоже приехал? — вмешивается Ясмина, её взгляд полон сочувствия.

— Нет, остался разбираться с делами клана, а меня... меня отослал сюда, — голос Элионы искусно дрожит, словно от подавленных рыданий. Она опускает взгляд, рассматривая свои идеально ухоженные руки. — Оставаться там... было опасно.

— А Кассиан? — спрашиваю, не сводя с неё холодного, анализирующего взгляда. — Где твой сын?

Кузина делает лёгкое, воздушное движение плечом, будто сбрасывая невидимую пылинку.

— С отцом, конечно. Где же ещё?

Медленно откладываю книгу в сторону. Кожаный переплёт с глухим стуком касается прохладного камня скамьи.

— Прости мою непонятливость, — стараюсь, что бы голос звучал ровно, но язвительные нотки всё же проскакивают. — Если в клане так опасно, что тебя пришлось отослать в столицу.... Зачем ты оставила там своего единственного сына?

Элиона замирает на секунду, и я успеваю поймать на её лице быстрое, как вспышка молнии, раздражение. Оно исчезает так же мгновенно, как и появилось, растворяясь в сладкой маске.

— Ему безопаснее рядом с отцом, — выдаёт она заученную фразу. — Натаниэль защитит нашего мальчика. Он... он настоящая скала.

— А тебя, значит, эта скала защитить не в состоянии? — не унимаюсь, чувствуя, как во рту появляется горьковатый привкус. Всегда чувствовала к Элионе глухую, инстинктивную неприязнь. В отличие от Ясмины. Для сестры, наша старшая кузина – воплощение недостижимой элегантности и утончённого вкуса.

Элиона изображает, будто мои слова поразили её в самое сердце. Глаза наполняются слезами. Большими, идеально круглыми, которые начинают медленно катиться по щекам, не нарушая макияж. Настоящее искусство.

— Лерика, как можно быть такой жестокой! — немедленно вступается Ясмина, обнимая кузину за плечи и бросая на меня укоризненный взгляд. — Конечно, Натаниэль не позволил Элионе увезти Кассиана.

Кузина закрывает лицо изящными ладонями, её плечи мелко и театрально вздрагивают.

— Ах, мой мальчик... Мой Кассиан... Я так скучаю по нему... Так волнуюсь...

Не могу сдержать громкое, откровенное фырканье. Оно раздается в беседке, как выстрел. Мать, которая искренне переживает за своего ребёнка, не станет наслаждаться роскошью дворца, щебетать с фрейлинами и блистать на балах, пока её сын находится в эпицентре опасности.

Но говорить это бесполезно. Ясмина смотрит на меня с искренним недоумением и обидой, а Элиона продолжает свой спектакль, украдкой, следя за общей реакцией.

Я уже с трудом сдерживаю раздражение, которое поднимается горячей волной от желудка к горлу. Резко поднимаюсь с места, чувствуя, как ладони впиваются в мягкую ткань платья, сжимаясь в кулаки.

— Извините, у меня от всей этой... суеты, — делаю лёгкую, но многозначительную паузу, — голова разболелась.

Глава 4

Сердце колотится, как птица в клетке, ударяя в рёбра частыми, паническими толчками. Почти бегу по широкому, залитому солнцем коридору, но не к своим покоям, нет... Останавливаюсь лишь у резной дубовой двери в комнату сестры. Ладонь, липкая от холодного пота, сама тянется к тяжёлой, латунной ручке. Замираю, прислушиваюсь, затаив дыхание. Ни звука. Только бешено стучит кровь в висках. Аккуратно, с тихим, предательским скрипом, поворачиваю ручку и заглядываю в щель.

Пусто. Слава всем Драконьим Богам, пусто.

Вхожу, прикрыв за собой дверь. Воздух здесь пахнет иначе, чем в моей комнате. Сладкими духами Ясмины, пудрой и дорогими маслами для волос. Он густой, обволакивающий, удушливый. Подхожу к её огромному туалетному столику, уставленному хрустальными флаконами. Мои пальцы дрожат, когда я начинаю выдвигать ящики один за другим, стараясь не греметь бронзовыми ручками. Внутри шкатулки. Десятки шкатулок из слоновой кости, чёрного дерева, инкрустированные перламутром и драгоценными камнями.

Ловлю свое отражение в огромном, овальном зеркале. Бледное, с широкими от страха глазами. «Воровать, — шепчет во мне голос совести, острый и ясный. — Ты собираешься воровать у собственной сестры, Лерика».

«Одолжить! — яростно возражаю сама себе, хватая первую шкатулку. — Лишь одолжить на несколько часов. Нельзя попасться. Сегодня же заберу свой браслет у тëтушки и верну обратно. Она даже не заметит».

Лихорадочно перебираю сокровища сестры. Пальцы скользят по дорогому бархату, выуживая бриллиантовые подвески, изумрудные серьги, тяжёлые золотые колье. Всё не то. Отчаяние подкатывает к горлу горьким комом. Ну где же... И вот, на самом дне простой, ничем не примечательной деревянной шкатулки, нащупываю холодный металл. Сердце замирает. Вытаскиваю. Оно. Белое золото. Лимонный топаз, тускло поблёскивающий в полумраке.

Теперь самое главное. Хватаю маленькие позолоченные ножнички, валяющиеся тут же, среди щёток и шпилек. Рука дрожит так, что я едва могу удержать их. Кончиками лезвий, сжав зубы от усилия, поддеваю одно из тонких звеньев рядом с застёжкой. Чувствую, как металл напрягается, сопротивляется, а затем поддаётся с тихим, хрустящим щелчком. Застёжка безвольно повисает.

Прячу сломанный браслет в глубокий карман платья. Лихорадочно убираю шкатулки на место, стараясь восстановить идеальный порядок. Руки не слушаются, пальцы одеревенели. Сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Готово. Бросаюсь к двери, прислушиваюсь. Тишина.

Скольжу по коридору безмолвной тенью. Дверь в мои покои захлопывается за мной с глухим, финальным стуком. Прислоняюсь спиной к прохладному дереву, ощущая, как дрожат колени. Пытаюсь сделать глубокий вздох, но воздух не идёт, застревает где-то в горле. Грудь вздымается короткими, судорожными рывками. В ушах стоит оглушительный, пульсирующий гул собственной крови. Несколько секунд просто стою, закрыв глаза, пытаясь загнать обратно эту дикую, паническую дрожь, что бьёт меня изнутри, сотрясая всё тело, как в лихорадке.

Он у меня в кармане. Чужой браслет. Украденный. Тяжёлый комок холодного металла и липкой, едкой вины. Он жжёт ткань и давит на бедро, напоминая о себе с каждым ударом сердца. В горле стоит противный, медный привкус страха. Я никогда... я никогда раньше не позволяла себе такого. Никогда не опускалась до воровства. И где? В стенах собственного дома. У родной сестры!

Резкий стук в дверь заставляет меня вздрогнуть всем телом. Отталкиваюсь от неё, как ошпаренная. Сглатываю этот комок страха и расправляю платье, будто могу расправить вместе с ним и свои смятые нервы. Делаю глубокий вдох, пытаясь выровнять предательски сбившееся дыхание.

— Войдите, — собственный голос звучит на удивление ровно и безразлично.

Дверь открывается беззвучно, и на пороге, залитая светом из коридора, возникает Эрика. Силуэт прямой, как шпага. На лице – каменная, отполированная годами службы невозмутимость. Ни намёка на любопытство.

— Ваше высочество. Её Величество Императрица повелела...

— Я помню, — перебиваю фрейлину резче, чем планировала, и подхожу к прикроватному столику, где в художественном беспорядке разбросаны несколько безделушек. Притворяюсь, что ищу среди них. Пальцы натыкаются на холодный, неровный металл в кармане. Вытаскиваю браслет, сжимаю его в ладони, чувствуя, как острые края вмятины от сломанной застёжки впиваются в кожу.

— Вот, — протягиваю ей. Рука, к моему удивлению совсем не дрожит. — Будьте осторожны. Застёжка действительно ненадёжна.

Эрика берёт браслет с таким видом, будто принимает государственную печать или священную реликвию. Её длинные, холодные пальцы смыкаются на нём, полностью скрывая его от глаз.

— Конечно, Ваше Высочество.

Она кланяется, не сгибая спины, лишь чуть склонив голову и выходит. Замираю на месте, прислушиваясь к её удаляющимся шагам. Тяжёлые, мерные, неспешные. Они стихают за поворотом, растворяясь в гулкой тишине дворца.

Пора.

Уже не иду, а почти бегу к дальнему углу комнаты, к потайной нише подоконника, скрытой тяжёлой портьерой. Пальцы, всё ещё слегка дрожащие от пережитого, хватают баночку с серым, похожим на пепел порошком для волос. С силой, почти с яростью, втираю его в пряди, не глядя на своё отражение в тёмном стекле окна. Капли для глаз жгут слизистую, затуманивая зрение, я быстро моргаю, прогоняя навернувшиеся слёзы. Не от боли, нет... От остатков адреналина, от дикого клубка эмоций. Медальон на груди. Плоский, гладкий, холодный. Нащупываю его, прижимаю ладонью к коже под платьем, и чувствую, как драконья энергия, что с рождения бурлит у меня внутри, сжимается, затухает, превращаясь в крошечную, спящую, почти неощутимую звезду где-то в глубине. Готово.

Выскальзываю из покоев, прижимаясь к шершавым прохладным стенам. Становлюсь частью узора на гобеленах, продолжением длинных мрачных теней. Коридоры сегодня кажутся бесконечными, враждебными и полными невидимых угроз. Слышу знакомое, беззаботное щебетанье, смех и шелест шёлковых юбок. Прячусь в глубокой тени ниши со статуей кого-то предка. Замираю, стараясь не дышать. Мимо проходит Ясмина в окружении своей свиты, сияющая и беззаботная. Жду, пока их голоса и смех не растворятся вдали, и только тогда выдыхаю. Продолжаю свой путь, крадучись, как мышь под бесшумным взглядом совы.

Глава 5

Застываю в нише, вжавшись в холодный камень всем телом так, что, кажется, отпечатаюсь на нём навеки. Лоб прилип к шершавой, солоноватой от влаги поверхности, но я не чувствую ничего, кроме ледяного огня, пожирающего меня изнутри. Сердце отчаянно колотится, грозя разорвать грудную клетку и вырваться наружу. Пальцы судорожно впиваются в складки серого платья, сминая ткань. Чувствую, как трясётся не только руки, а всё моё существо, каждая клеточка, каждая нервная нить, натянутая до предела и готовящаяся лопнуть.

Элиона смотрит на мага крови без тени отвращения или страха. Только расчётливое, хищное ожидание. Будто наблюдает за ювелиром, огранщиком, который вот-вот придаст идеальную форму её новому, самому ценному украшению.

— Практически, Ваше Величество, — голос отступника шипящий, словно раскалённый металл, опущенный в воду. — Осталось лишь одно... завершающее жертвоприношение. И мощь клана Огненных будет с вами.

Ледяная волна прокатывается во мне, сковывая каждый мускул, впиваясь в кости острыми осколками ужаса. «Жертвоприношение». «Мощь клана Огненных». Слова, лишённые в их устах всякого священного ужаса, звучат как технические термины. Не могу пошевелиться, не могу оторвать взгляд от их лиц. Таких спокойных, деловитых, словно они обсуждают погоду или поставку провизии. Их страшные слова не просто повисают в воздухе – они впиваются в меня, как отравленные иглы, и яд с них медленно растекается по жилам, парализуя волю.

Мир сужается до щели в стене. Всё остальное – пыль, темнота, собственное предательское дыхание, которое я стараюсь заглушить.

— Подготовьте всё для ритуала, — звучит голос отца, привычный, властный, твёрдый... И от этого становится ещё в тысячу раз страшнее. — Я не могу больше ждать. Элиона, ты выполнила свою часть плана?

Моя кузина, эта золотая змея, усмехается уголком идеально очерченных губ. Её голос сладок, как старый, засахарившийся мёд, в котором тонут мухи.

— Не беспокойтесь, дядюшка. Раздор в клане моего мужа уже зреет. Когда Кристалл рода ди Флэми признает моего Кассиана единственным законным наследником… всё свершится. Я получу власть, а вы – верную поддержку Огненных драконов и их армий.

Земля буквально уходит из-под ног. Едва удерживаюсь, хватаясь за шершавый камень стены, чувствуя, как ногти гнутся и ломаются. Они не просто замышляют предательство или политическую интригу. Они собираются уничтожить целый клан изнутри. Подорвать его саму основу – священное наследие крови, волю Кристалла рода. Это хуже, чем убийство. Это кощунство. Предательство всего того, за что веками проливали кровь и гибли наши предки.

Когда проклятый маг и Элиона скрываются за дверью, оставляя после себя шлейф серы и лжи, я пытаюсь заставить себя бежать. Но ноги становятся ватными, предательски подкашиваются. Я пригвождена к месту леденящим душу страхом, который прорастает внутри меня колючим льдом, сковывает каждую мышцу.

Тишину в кабинете разрезает голос матери. Холодный, деловитый, лишённый каких либо эмоций. Ни тени сомнения, ни крупицы ужаса или раскаяния.

— Что дальше, Констанс?

— А дальше, очередь Ледяных, — отзывается отец. Слышу, как он подходит к столу, звякает хрустальной пробкой от графина. Буднично. Спокойно. — Я почти решил вопрос с ди Айлендом. Брак Ясмины и его наследника – следующий шаг. — Отец усмехается и делает глоток янтарного напитка.

Ясмина… В мыслях проносится её сияющий, беззаботный образ, её мечты о великой любви. Она ничего не подозревает. Видит в этом браке сказку, историю из романов. А они… они видят лишь «очередь». Очередную пешку на своей кровавой шахматной доске. У меня сводит желудок мучительным спазмом, горло сжимает, и я чуть не даю волю тошноте, подступившей к самому горлу...

— А ди Дарки? — снова раздаётся голос матери, ровный и аналитический.

— С Чёрными будет сложнее. Но когда на нашей стороне будет сила Ледяных и Огненных... Избавимся и от них, — отрезает отец. Его тон спокоен, размерен, как у садовника, планирующего, какие сорняки выполоть завтра, а какие через неделю. «Избавимся». Слово падает в тишину с тупым, костяным стуком.

И тогда мать произносит то, от чего у меня окончательно застывает кровь в жилах, превращаясь в лёд.

— Мы можем использовать Лерику. Выдать её за младшего ди Дарка, например. Она своевольна, конечно. Но витает в облаках. Необязательно её посвящать в наш план. Да, и никто не заподозрит в этой… книжной моли угрозу.

Меня выворачивает наизнанку. Прямо здесь, в пыльном полумраке тоннеля. Горло сжимает судорога, и кислая желчь обжигает язык. «Использовать». «Посвящать». «Книжная моль». Каждое слово – пощёчина. Пинок в бездну.

— Нет, — голос отца звучит резко, отрывисто. — На неё у меня другие планы.

Императрица взрывается. Её маска холодной, безупречной красоты трескается с оглушительным, сокрушительным грохотом, обнажая давнюю, ядовитую, разъедающую душу гангрену.

— Это потому, что она ЕЁ дочь? Да? Ты всегда к ней благоволил! Смотрел сквозь пальцы на все её выходки!

«Её дочь…» О чём она? Чья? Чья, я дочь? Мысль, бешено стучащая в висках, не находит выхода...

Отец резко оборачивается. Его лицо, обычно непроницаемое, искажается гримасой настоящей, животной ярости.

— Виоланта! Тысячу раз говорил тебе. Нет! Я не имею к ней никакого отношения! Лерику я принял в семью, потому что так приказал ТВОЙ отец! На минуточку, тогда ещё Император!

Мир не рушится. Он взрывается. Рассыпается на миллиард острых, блестящих осколков, которые впиваются в меня, в мою память, в моё прошлое, в саму мою суть... Камни вокруг плывут и вращаются, пол уходит из-под ног, и я цепляюсь за стену, чтобы просто не рухнуть. Воздух становится густым, как смола. Им невозможно дышать. Каждый вдох причиняет боль.

«Принял в семью…». « Приказал твой отец…».

Я… Я не их дочь. Я не принцесса по крови. Я не ди Спаркс. Все эти годы… их холодность, отстранённость, лёгкое презрение в глазах матери… Это не потому, что я их разочаровала? А потому, что я… чужая?

Глава 6

Мои ноги несут меня сами, помимо воли, по знакомым, выщербленным мостовым столицы. Не вижу лиц, не слышу криков торговцев и звона монет. Не чувствую запахов горячих лепёшек, жареного миндаля и пряностей, что обычно заставляют меня замедлить шаг. Улицы, бывшие тысячу раз свидетелями моих тайных побегов, сегодня – всего лишь размытое, серое пятно за пеленой слёз и шока.

Вот и знакомые белые ворота, утопающие в плюще. Вот дверь из тёмного дуба с бронзовым дверным кольцом в виде спящей совы. Поднимаю свинцовую руку, с силой сжимаю пальцами холодный металл. Стук получается слабым, жалобным, едва слышным. Из последних сил опираюсь о шершавый косяк, боясь, что вот-вот рухну здесь же, на пороге.

Щелчок замка, точный и не громкий. Дверь открывается, и в проёме возникает суховатая, строгая фигура Ивора.

— О, мисс Нина, здравствуйте, — его голос, как всегда бесстрастный и размеренный, сегодня кажется мне единственной надёжной нитью, связывающей с реальностью. — Проходите, пожалуйста.

Он бесшумно отступает в сторону, и я переступаю порог, ощущая под ногами знакомую неровность дубовой доски. Чувствую запах старого дерева, воска для полировки, сушёной лаванды и пыли с пергаментов. Запах спокойствия. Запах настоящего дома. Делаю короткий, прерывистый, судорожный вдох, и жуткий комок в горле немного ослабевает, позволяя глотнуть воздух.

— Госпожа сейчас занята. Пройдёмте в библиотеку. Потом, я доложу о вашем визите.

Медленно киваю в ответ, не в силах вымолвить ни слова. Бреду за ним по знакомому, ярко освещённому коридору. Наконец, вхожу в просторную, высокую комнату, залитую тёплым светом настольных ламп. Дверь закрывается за мной с тихим щелчком. И с этим звуком во мне что-то окончательно обрывается, лопается. Ноги мгновенно подкашиваются, и я падаю в ближайшее глубокое кожаное кресло у камина, зарывшись лицом в прохладную, пахнущую дымом кожу. Просто лежу, не в силах пошевелиться, пытаясь заставить себя делать хоть какие-то вдохи и выдохи.

Не знаю, сколько проходит времени. Может, минута, может, час. Время потеряло смысл. Дверь открывается бесшумно.

— Нина, дорогая! Какой приятный сюрприз… Я только что…

Голос Оливии, тёплый и мелодичный, обрывается на полуслове, едва она меня видит. Она замирает на пороге, её широкие глаза, цвета потускневшего старого золота, расширяются. Одним быстрым, отработанным движением она срывает с каминной полки небольшой резной шар из слоновой кости, сжимает его в руке. Чувствую лёгкую, но ощутимую волну магии, пробежавшую по коже мурашками, и воздух в комнате становится плотным, густым, будто заполняется невидимой ватой. Теперь нас не услышит никто.

Тётушка уже на коленях передо мной, её тонкие, но сильные руки охватывают мои плечи, осторожно, но крепко.

— Лерика... Дитя моё, что случилось? Ты вся дрожишь, как в лихорадке. Ты ледяная.

Её прикосновение, полное искренней, неподдельной тревоги, становится тем последним камнем, что обрушивает шаткую плотину. Во мне всё разрывается. Рыдания вырываются из горла, грубые, надрывные, душащие. Трясусь, вцепившись в складки её простого шерстяного платья, как утопающий в последнюю соломинку.

— Они… они… — задыхаюсь, слова рвутся обрывками, смешиваясь со слезами и слюной. — Я слышала… Кабинет… потайной ход… Маг крови! И… и заговор… против кланов… Огненных… Ледяных… Ясмину… меня…

Пытаюсь выговорить самое страшное, самое личное, но язык заплетается, отказывается служить. Оливия не перебивает, не торопит, просто гладит мою спину медленными, успокаивающими кругами, но её собственное лицо становится всё бледнее и суровее, черты заостряются.

— Они… сказали… что я не их дочь… — выдыхаю, наконец, и эти слова режут горло, как битое стекло. Её пальцы на мгновение замирают, впиваясь мне в плечи. — Сказали… «магия Благословения»… Что они используют меня… мою силу, мою кровь… для ритуалов… А потом… для наследника…

Меня снова начинает мутить, почти рвёт от физического отвращения и унижения. Оливия каменеет. Её ровное дыхание срывается, становится прерывистым.

— Кто? — мой собственный голос звучит хрипло, чуждо, словно доносится из соседней комнаты. С огромным усилием поднимаю на неё заплаканное, опухшее лицо. — Кто мои... родители? Ты знаешь… я вижу, что ты знаешь! Скажи мне!

Впиваюсь в неё взглядом, ищу в её глазах, в каждой морщинке вокруг них, правдивый ответ. И вдруг, как удар молнии в кромешной тьме, в моём разгорячённом, измученном мозге отдельные осколки воспоминаний, намёков, странностей складываются в одну чудовищную, но безупречно ясную картину.

Её разорванная помолвка много лет назад... Её добровольная ссылка, изгнание из двора... Её странная, неизменная, болезненная нежность ко мне, совсем не похожая на обычную тётушкину ласку... Её решительная, безоговорочная готовность уехать вслед за мной, куда угодно...

Слёзы мгновенно высыхают, словно их выжгло изнутри пламя нового понимания. Воцаряется ледяная, пронзительная, почти болезненная ясность. Всё встаёт на свои места с ужасающей точностью.

— Ты? — вырывается у меня шёпот, полный одновременно дикой надежды и всепоглощающего ужаса. Отстраняюсь, чтобы лучше видеть её лицо, каждую эмоцию, каждое движение мышц. — Это ты? Моя… Скажи мне... Скажи мне правду, сейчас же!

Оливия не отвечает. Она не произносит, ни да, ни нет. Но её глаза наполняются такой глубокой , вселенской скорбью, что всякая необходимость в словах отпадает. Она медленно, как будто каждое движение причиняет ей невыносимую физическую боль, поднимает руку и снова, очень бережно, гладит мои растрёпанные волосы. И этот жест, это молчание громче любого признания.

— Прости, — наконец выдыхает она. Её шёпот, тихий, разбитый, лишённый всех привычных красок. — Мне… мне не дали выбора. Никакого.

Эти простые слова добивают меня окончательно. Смотрю на неё, на свою опальную тётю... Нет... На свою настоящую, живую, страдающую мать. И мир переворачивается с ног на голову ещё раз.

— Почему? — это даже не вопрос. Это стон, полный боли всех накопившихся лет, всех обманов, всей убивающей меня правды, что вышла на свет.

Глава 7

Воздух на постоялом дворе «Три звезды» густой и спёртый. Он пахнет дешёвым супом, старым деревом и чужими жизнями. Запираю деревянную, хлипкую дверь на засов и прислоняюсь к ней спиной, впервые за несколько безумных, напряжённых часов, позволяя себе выдохнуть. В горле першит от пыли и прилипшего к нёбу страха.

Выскользнуть из дворца, вопреки ожиданиям, было на удивление легко. Бал в самом разгаре, все коридоры и посты были пропитаны громкой музыкой, дурацким смехом и запахом дорого вина. Я была просто ещё одной тенью, серым, невыразительным пятном, промелькнувшим в привычной суматохе служебных входов и чёрных лестниц. Идти сразу к тётyшке… к матери… было бы чистым, беспросветным безумием. Её дом проверят в первую очередь. И если Оливия внезапно, в тот же самый час, что пропала принцесса, соберётся в дорогу… это станет явным приговором для нас обеих.

Скинув с плеч грубый, поношенный плащ, с наслаждением чувствую прохладу маленькой, убогой комнатки. Единственное запылённое окно выходит на грязный, заваленный ящиками переулок. Отвязываю от пояса наволочку, служившую мне сумкой. Она бесформенно бухается на колченогую кровать. Внутри – несколько самых ценных книг из моей тайной коллекции, два простых платья, маскировочная шкатулка и три шара-шпиона, аккуратно завернутые в мягкую ткань. Украшения и тяжёлый кошелёк с монетами лежат у меня в потайных карманах – доверять их тряпичной сумке я не стала.

Спускаюсь вниз, в общую прокуренную залу, и заказываю у старой, уставшей служанки ужин в комнату. Простую похлёбку и чёрный хлеб. Ем, не чувствуя вкуса, прислушиваясь к любому звуку за дверью. Каждый скрип ступеней на лестнице, каждый отдалённый оклик или звон посуды снизу заставляет сердце на мгновение замирать, а затем биться с новой, бешеной силой.

Внезапно, в гнетущей, одинокой тишине комнаты, меня настигает осознание собственной чудовищной оплошности. Я не забрала браслет. Забыла о нём в панике. «Глупая, глупая!» – стучит в висках в такт бешено колотящемуся сердцу. Эта безделушка – не просто украшение. Это петля на шее для нас обеих. Если его найдут у Оливии… О последствиях даже думать страшно.

Рассвет застаёт меня уже одетой, сидящей на краю кровати. Я снова в своём сером, неприметном, уродливом платье. Волосы туго убраны под простой, поблёкший платок. Медальон холодной, давящей тяжестью лежит на груди, подавляя малейшие всплески ауры. Идти к Оливии сейчас, чистое самоубийство, но и оставлять браслет там нельзя. Город только просыпается, потягиваясь в тумане. Сливаюсь с толпой торговцев и ремесленников, но внутри всё сжимается в ледяной, колкий комок. Опасно. Безумно опасно. Но другого выхода нет.

Ивор бесшумно открывает дверь, почти сразу после моего стука. Как будто ждал.

— Мисс Нина, вы сегодня рано. Госпожа в гостиной.

Оливия действительно там. Вид у неё такой, будто она не спала всю ночь. Хотя, скорее всего, так оно и есть. Тёмные круги под глазами проступают сквозь бледную, почти прозрачную кожу. Пальцы нервно перебирают складки платья. Увидев меня, она чуть не подскакивает с места, но сдерживается, пока в комнате находится Элис, расставляющая на столе свежие, душистые фрезии.

— Нина, дорогая! Какая неожиданность! — голос Оливии звучит слишком бодро, с хрустальной, ломающейся фальшивой нотой. — Как поживает твой отец? Надеюсь, его торговые дела идут в гору?

Мы начинаем наш привычный, ни о чём не говорящий разговор. Я рассказываю о вымышленных делах вымышленного отца-торговца, она восхищается неожиданно тёплой погодой. Воздух в комнате трещит от невысказанного напряжения. Наконец, Элис, закончив свою работу, с лёгким, почти невесомым поклоном удаляется. Как только дверь за ней закрывается, я бросаюсь к Оливии, хватая её за холодные руки.

— Мой браслет, — выдыхаю, едва слышно. — Я забыла его здесь, в лаборатории. Его не должны найти. Ни при каких обстоятельствах.

Глаза матери расширяются от чистого, немого ужаса. Она всё понимает без лишних слов. Мы почти бежим вниз, в подвал, по холодным каменным ступеням.

Проклятый браслет лежит там, где я его и оставила. Хватаю его. Холодное белое золото обжигает пальцы. В глазах темнеет от ярости, страха и отвращения. Виоланта слишком испугалась, не заметив его на моей руке. Сейчас это кажется мне не просто подозрительным, а зловещим. При первой же возможности разберу его на винтики, расплавлю, сотру в пыль. Нужно понять, в чём его секрет.

— Мы должны ехать. Сейчас же, немедленно, — шепчет Оливия, возвращая меня в реальность. Её рука дрожит на моём плече, и эта дрожь передаётся мне. — Пока не поздно.

— Нет, — качаю головой, пряча браслет в самый глубокий карман. — Твой стремительный отъезд сразу выдаст нас. Нельзя, чтобы его связали с моим исчезновением. Нужно подождать пару дней. Может, неделю. Жить, как обычно.

Мы поднимаемся обратно в гостиную, пытаясь придать своим позам вид непринуждённости. Оливия наливает чай, но её рука дрожит так сильно, что фарфоровый носик чайника звенит, бьётся о край чашки.

И этот тонкий, жалкий звон внезапно тонет в оглушительном, сокрушительном грохоте. Массивная дубовая дверь в прихожей с такой силой бьётся о стену, что, кажется, по всему дому пошли трещины и посыпалась штукатурка.

— Где она?! — ревёт знакомый, ненавистный, хриплый от ярости голос, от которого кровь мгновенно стынет в жилах, превращаясь в лёд.

Из прихожей в гостиную, сметая всё на своём пути, врывается Эрон ди Спаркс. Старший брат Элионы. Первый советник, правая рука и родной племянник императора. Его массивная фигура, в сверкающем золотом мундире, кажется ещё больше. Лицо раскраснелось до багрового, глаза горят лихорадочным, нездоровым блеском. За его широкой спиной теснятся несколько стражников в сияющих, начищенной сталью, доспехах. Они заполняют собой весь проём двери, перекрывая единственный выход, становясь живой, непроницаемой стеной.

Инстинктивно отступаю за высокую спинку кожаного кресла. Опускаю голову, сгибаю спину. Стараюсь вжаться в стену, стать частью обстановки, незаметной, испуганной служанкой. Он не должен меня узнать. Медальон тяжело пульсирует на груди, скрывая не только ауру, но и размывая черты моего лица, делая их заурядными, не запоминающимися. Главное, чтобы он не всматривался.

Глава 8

Мир сужается до ударов моего сердца, гулко отдающихся в висках. Замираю, не смею дышать, чувствуя, как каждый мускул в теле напрягся до судорожной боли. Взгляд мой прикован к лицу Ивора. Его черты, обычно непроницаемые и бесстрастные, в этот миг кажутся высечёнными из старого, морёного дуба, неживыми и вечными.

Он почтительно, без тени подобострастия, склоняет голову в сторону Эрона.

— Всё верно, Ваша Светлость, — голос дворецкого не дрогнул ни на миг, звуча так же размеренно, чётко и спокойно, как всегда. — Мисс Росс, дочь моего старого, доброго знакомого, капитана дальнего плавания. Именно я имел честь порекомендовать её на должность компаньонки Её Высочества, дабы скрасить её уединение.

Внутри у меня что-то обрывается с тихим щелчком, и по всему телу разливается слабость, смешанная с оглушающим шоком. Ивор... он лжёт для меня. Прямо в лицо Первому Советнику Империи. Он подписывает себе смертный приговор одной этой безупречно произнесённой фразой. Рискует всем... Положением, свободой, жизнью.

Эрон несколько секунд молчит. Его тяжёлый, подозрительный взгляд буравит неподвижную фигуру дворецкого, а затем скользит по мне. Кажется, он ищет хоть какую-то трещину в этой истории, малейший признак паники, обмана, неуверенности в моих глазах.

— Ладно, — наконец бросает он, разочарованно махнув рукой. — Ступай. Выполняй распоряжение твоей госпожи.

Делаю ещё один низкий, дрожащий книксен и почти бегу из гостиной, чувствуя на спине его горящий, недоверчивый взгляд. Ноги ватные, предательски подкашиваются с каждым шагом. В узкой прихожей, пробираюсь мимо застывших, как изваяния, стражников в сияющих доспехах, устремляясь в сторону кухни.

— Элис, — выдыхаю, влетая в тёплое, пропахшее свежим хлебом, травами и дымом помещение. Мой собственный голос звучит хрипло, чуждо, будто принадлежит другому человеку. — Леди Оливия просит принести чай для неё и... её гостя. Успокаивающий.

Служанка, возившаяся у печи с ухватом, оборачивается и кивает, её доброе, простое, веснушчатое лицо озаряется привычной, открытой улыбкой.

— Я как раз заварила свежий, мятный, как ты любишь, — щебечет она, уже ловко хватая оловянный поднос и расставляя на нём тонкий фарфор с лёгким звоном. — Сейчас вернусь и приготовлю нам по кружечке. И пряники твои любимые, с мёдом, остались, я припрятала.

Она хватает поднос и выскальзывает из кухни, быстрая и лёгкая. Остаюсь одна в оглушающей тишине комнаты. Дышу глубоко и прерывисто, пытаясь загнать обратно чёрную, липкую волну паники, что подкатывает к горлу, угрожая вырваться наружу беззвучным криком. Бежать. Сейчас же, сию секунду, выскочить через чёрный ход, дверь для прислуги, и бежать, не оглядываясь, куда глаза глядят. Но разум, острый и холодный, вопит, что это – чистое самоубийство. Они уже здесь, вокруг дома. Любое резкое движение вызовет подозрения. Нужно играть роль. Дышать.

Слышу быстрые, лёгкие, почти танцующие шаги. Элис врывается обратно на кухню, её глаза круглые от возбуждения, щёки раскраснелись, как маковки.

— Нина! Боги, ты не представляешь! — она хватает меня за рукав, её пальцы горячие и цепкие. — Принцесса! Младшая принцесса Лерика... пропала! Словно сквозь землю провалилась!

Заставляю себя кивнуть, отводя взгляд к закопчённому дымоходу. Голос у меня звучит глухо и отчуждённо, даже для меня самой.

— Слышала.

— Как ты думаешь, куда она могла подеваться? — Элис не унимается, её голос звенит от любопытства. Она тянет меня к столику, усаживает на табурет, словно мы сейчас будем обсуждать последние сплетни с рынка.

Пожимаю плечами, разглядывая зазубренный край столешницы.

— Не знаю.

— Его Светлость только что допрашивал меня! — продолжает она, понижая голос до конспиративного шёпота. — Спрашивал, не появлялась ли тут принцесса. Он думает, что она... сбежала! — Элис фыркает, качая головой. — Бред, я думаю. Кто же добровольно сбегает из дворца? Это же сказка!

Во рту у меня встаёт горький, медный привкус. Сказка. Да. Сказка с позолоченными решётками и палачами в роли любящих родителей.

— Если даже она и сбежала, — говорю, поднимая на неё взгляд, — наверняка у неё были на то веские причины.

Элис замирает. Её глаза загораются новым, ещё более ярким, азартным огнём. Она наклоняется ко мне так близко, что чувствую запах мыла и крахмала от её платья.

—А вдруг... — она заговорщицки прикрывает рот ладошкой, хотя вокруг никого нет, — принцесса влюбилась! В кого-то неподходящего! Какого-нибудь простого стражника или... или бедного, но гениального поэта! И решила бежать ради великой любви! Бросить всё! — её голос становится мечтательным, сладким. — Это же так романтично... Как в старых балладах.

Не могу сдержать короткий, скептический хмык. Он вырывается резко и сухо, как треск ломающейся под ногой ветки.

— Ро-ман-ти-чно — повторяю по слогам. Это слово кажется мне таким же пустым и бесполезным, как пыль на этих полках.

Никакой романтики в моём побеге нет. Ни капли. Лишь холодный, животный страх. Гнетущее предательство. И тяжёлое, свинцовое знание, что те, кого я называла семьёй восемнадцать лет, видят во мне лишь расходный материал. Я сбежала не навстречу любви. Я сбежала от судьбы, хуже смерти.

Элис смотрит на меня с лёгким укором и недоумением, не понимая моего цинизма. Для неё это захватывающая, пикантная история. Для меня – борьба за выживание. За право быть собой. За право... просто существовать. Мы сидим в одном тёплом, пахнущем хлебом помещении, но нас разделяет пропасть, шире и глубже, чем весь Императорский сад.

Время на кухне тянется мучительно долго. Сижу на табурете, киваю и кривлю губы в подобии улыбки, пока Элис без умолку щебечет о ценах на рынке, о новом платье соседской дочки и о том, какого наглого вора поймали вчера на рыночной площади. Её слова доносятся до меня как сквозь толстое стекло. Я различаю звуки, звуки, интонации, но смысл ускользает, не задерживаясь в сознании. Всё моё существо, каждая клетка, прислушивается к гулким ударам собственного сердца и к шуму, едва доносящемуся из гостиной.

Глава 9

Ивор бесшумно, как призрак, подходит к окну и раздвигает тяжёлый бархат портьеры ровно настолько, чтобы одним глазом увидеть улицу.

— Он оставил несколько человек у ворот, — его голос низкий, ровный и необычно спокойный. — Наблюдают.

Сердце у меня проваливается куда-то в пятки, оставляя за собой ледяную, зияющую пустоту. Ловушка захлопнулась. Мы в западне. Каждый вздох даётся с трудом, воздух кажется густым, тяжёлым и вязким, как смола.

— Тогда я поеду во дворец, — вдруг заявляет Оливия. Её голос дрожит, но в нём слышится непоколебимая решимость.

— Что? Нет! Это безумие! — Хватаю её за руку, мой собственный голос срывается в хриплый, почти неконтролируемый крик. — Ты же прекрасно знаешь, что тебя там ждёт! Виоланта изгнала тебя, она ненавидит...

— Она изгнала меня, потому что я позволила. — перебивает Оливия. Её голос тих, но в нём стальная уверенность, против которой мои аргументы разбиваются, как волны о скалу. — Потому что понимала, пока я нахожусь вдали от двора, в тени, они будут считать меня сломленной, неопасной. Я боялась за тебя, за твою безопасность. Больше всего на свете. Но сейчас… — она подходит ко мне вплотную, и её тонкие, холодные пальцы мягко, но неумолимо сжимают мои плечи, впиваясь в кость. — Сейчас моё молчание и спокойствие будут выглядеть подозрительнее любого крика. Мать, не реагирующая на исчезновение родной дочери? Нет, дитя моё... Я должна ехать. Я буду ломиться в двери, требовать аудиенции, рыдать, рвать на себе волосы – сыграю свою роль так искренне и громко, чтобы у них не осталось ни тени сомнений в моей полной неосведомлённости и шоке.

Логика её слов пронзает мою слепую панику, как острое, холодное лезвие. Она права. Всегда была права. Эта мысль одновременно успокаивает и терзает меня до глубины души. Она сознательно подставляет себя под удар, бросается в пасть льва, чтобы отвлечь внимание, чтобы прикрыть меня своей собственной, хрупкой грудью.

— Ивор, — Оливия поворачивается к дворецкому, — вели закладывать экипаж. Немедленно.

Ивор, бесшумный как тень, кивает. Его взгляд встречается с моим на долю секунды, и в этой молчаливой связи читаю не просто преданность, а готовность разделить с нами нашу судьбу да конца

— Мисс Нина, — обращается он ко мне, и в его голосе слышен чёткий, выверенный план. — Вы отправитесь на рынок с Элис. Ваша задача – раствориться в толпе и не возвращаться сюда. Вернитесь на постоялый двор, заберите свои вещи. — Он протягивает мне маленький, аккуратно сложенный клочок бумаги. — После этого идите по этому адресу. Назовите моё имя и ждите. Хозяйка дома… особая женщина. Она поможет.

Беру бумажку. Пальцы дрожат так сильно, что я едва могу разжать их, чтобы прочесть неровные, чёткие строки. «Изумрудная улица, дом 7. Шарлотта Гресси». Имя ничего мне не говорит. Оно висит в воздухе, как призрак. Просто ещё один прыжок в неизвестность.

— Будьте осторожны, — шепчу им обоим. Слова застревают в пересохшем горле, превращаясь в беззвучный, отчаянный стон.

Оливия оборачивается на пороге гостиной. Её взгляд смягчается всего на мгновение, и в нём плещется вся боль, вся нежность, вся материнская любовь, которую у нас украли.

— И ты, моя девочка. И ты.

В ушах стоит высокий, звенящий шум. Всё происходит слишком быстро, мир плывёт и раскалывается, как в лихородочном дурном сне, и я не могу найти точку опоры, зацепиться хоть за что-то реальное.

Вскоре знакомый, неторопливый грохот колёс по брусчатке пронзает давящую тишину дома. Они уехали. Каждый удар копыт о камни отдаётся в моей груди колющей болью. Остаюсь одна посреди огромной, пустой гостиной,в гробовой тишине. Прислушиваясь к собственному неровному дыханию, к каждому шороху за стенами старого дома, ожидая, что вот-вот дверь снова распахнётся и ворвётся стража.

Не проходит и получаса, как в гостиную врывается сияющая, раскрасневшаяся Элис с огромной плетёной корзиной через руку.

— Ну что, Нина, пошли? У нас сегодня столько дел! — оживлённо щебечет она, накидывая на плечи яркий, цветастый шерстяной платок. — Мне муки нужно, и масла, и ниток, и тебе бы новую ленту для волос… А ты совсем бледная, как полотно, тебе просто необходимо развеяться, воздухом подышать!

Мы выходим со служебного входа. Чувствую на своей спине тяжёлые, пристальные взгляды стражников. Вжимаю голову в плечи, пытаюсь идти легко, почти подпрыгивая, как это сделала бы наивная компаньонка, но ноги ватные, непослушные, а в груди – тяжёлый, ледяной ком.

Рынок обрушивается на меня оглушительной стеной разнородного шума и густым, почти осязаемым клубком противоречивых запахов. Крики торговцев, мычание привязанного скота, удушающий сладкий дым жаровен, пряная острота специй, терпкий дух сыромятной кожи и едкого пота. Элис, беззаботно щебеча, тащит меня за собой, торгуется с ожесточением полководца, заказывает товары, перебрасывается шутками с торговцами.

Следую за ней, как потерянная тень, постоянно оглядываясь через плечо. Каждый незнакомец в толпе кажется подозрительным, каждый мимолётный взгляд, брошенный в нашу сторону, – угрозой. Они везде. Они следят. Мне слышатся шаги за спиной, чьё-то прерывистое дыхание на затылке. Паника, холодная и липкая, подползает к горлу, сжимая его стальным обручем. В висках отчаянно, в такт бешеному сердцу стучит лишь одна мысль: «Беги. Беги. Прячься.»

Вдруг замечаю лавку торговца тканями и дешёвыми безделушками. Укрытие. Мне нужно укрытие. Хотя бы не надолго. Хватаю Элис за рукав, прерывая её монолог о достоинствах нового сыра.

— Ой, смотри, какие красивые шарфы! Таких оттенков я ещё не видела! — восклицаю с наигранным, почти истеричным восторгом и решительно тащу её внутрь.

Воздух в лавке густой и спёртый от запаха шелка и приторно-сладких духов. Элис сразу же, как заворожённая, замирает перед витриной с дешёвыми украшениями, её глаза загораются жадным огоньком. Пока она с вожделением разглядывает колье из поддельных сапфиров, я краем глаза внимательно наблюдаю за входом, за мелькающими за дверным проёмом силуэтами.

Глава 10

Карета мягко покачивается, мерный стук колёс по мощёным улицам провинциального городка убаюкивает. Сижу на жёсткой откидной скамейке напротив леди Шарлотты, мои пальцы бессознательно мнут грубую ткань простого платья. Каждый мускул в теле напряжён, как струна. Рядом со мной Оливия. Её взгляд прикован к окну, но я знаю, она не видит проплывающих мимо домов. Она вся – одно сплошное ожидание, живой комок нервов, закутанный в серую, безликую ткань.

Мои мысли возвращаются к тому дню, в доме на Изумрудной улице. Часы, проведённые в богатой, но уютной гостиной графини Шарлотты Гресси, казались мне вечностью. Я сидела, вцепившись в бархат подлокотников, и прислушивалась к каждому шороху с улицы, к каждому скрипу шагов. Сердце замирало при звуке любой подъехавшей кареты. Я всё ждала, что вот-вот дверь с треском распахнётся и ворвётся стража в сияющих доспехах.

Шарлотта, деловая и невозмутимая, не задавала лишних вопросов. Она лишь налила мне чаю в тонкую фарфоровую чашку.

— Пока вы под моей крышей, вы в безопасности, — сказала она тогда, и её спокойный, уверенный голос стал моим якорем в море паники.

Когда поздно вечером на пороге появилась Оливия – бледная, с тенью былой роскоши в осанке, но целая и невредимая, – из меня будто вынули стержень. Ноги подкосились. Мы молча бросились друг к другу и обнялись так сильно, что у меня захватило дух. В том объятии было больше слов, чем во всех наших вынужденных, светских беседах за долгие годы. Её пальцы впились в мою спину, и я чувствовала мелкую дрожь в её теле.

Мы бежали из столицы на рассвете. Мне пришлось провести для Оливии весь свой привычный маскировочный ритуал: серый порошок, скрывающий платиновые волосы, капли, тускнящие золото глаз, грубый медальон, давящий на грудьи скрывающий древнюю ауру. И вот в роскошную карету графини Гресси сели две ничем не примечательные горничные. Ничто не выдавало в нас принцесс из рода Золотых Драконов.

А на выезде из столицы наш экипаж встал в длинную вереницу других карет. Кучер, наклонившись к окну, пробурчал сквозь зубы:

— Стража. Обыскивают. Ищут какого-то преступника.

У меня перехватило дыхание. Холодная струя страха пробежала по спине. Я вжалась в сиденье, когда один из стражников в ослепительных доспехах подошёл к дверце. Он грузно влез в карету, его взгляд, тяжёлый и не задерживающийся, скользнул по Шарлотте, по её сонному сыну Лукасу, по нам с Оливией – бледным, испуганным служанкам. Кажется, я тогда перестала дышать.

— Проезжайте, — буркнул он и захлопнул дверцу.

— Нина, — тихий, срывающийся голос Оливии возвращает меня в настоящее. Её рука ложится поверх моей, тёплая и мягкая. — Всё хорошо. Мы уже далеко. Дыши.

Киваю, стараясь улыбнуться, но не могу отделаться от чувства, что за нами следят, что вот сейчас, из-за поворота появится всадник с приказом о нашем аресте.

Шарлотта Гресси ведёт себя с вызывающей беззаботностью. Она останавливается в лучшей гостинице этого провинциального городка, снимает просторные комнаты для себя и сына, и скромные – для прислуги. Она не прячется. Напротив, графиня принимает приглашения, посещает театры, её яркие, роскошные платья и громкий, уверенный смех видны и слышны всем. Мы же с Оливией, как и положено слугам, держимся в тени. Два молчаливых, серых призрака в её блестящей свите.

Вечером мы с мамой решаемся на короткую прогулку. Нам обеим нужен глоток свежего воздуха, не отравленного едким страхом и удушливой духотой дороги. Мы не спеша проходим по узким, тёмным улочкам, держась в тени высоких домов. Оливия нервно теребит складки своего платья, а её взгляд постоянно мечется, сканируя округу.

— Никаких вестей, — шепчет она, больше себе, чем мне. — Где же он? Что с ним?

Я тоже волнуюсь. Ивор должен был нагнать нас ещё вчера. И его отсутствие – это открытая рана, которая ноет всё сильнее с каждым часом. Хочу её утешить, сказать, что всё будет хорошо, но любые слова сейчас, лишь пустые, никчёмные звуки, застревающие в пересохшем горле.

Внезапно воздух вздрагивает от далёкого, но яростного треска. Пахнет гарью, едкой и сладковатой одновременно, с привкусом горящей смолы.

Чей-то крик прорезает ночь. Резкий, пронзительный, полный чистого, животного ужаса. Затем ещё один. И третий. Над крышами ближайших домов взмывает в небо багровое зарево, зловещее и живое, отражаясь в стёклах.

— Пожар, — шепчет Оливия, её пальцы впиваются в моё запястье, почти до боли.

Нас, как и других горожан, будто подбрасывает вперёд. Мы бежим на звук, нас несёт потоком любопытных и испуганных людей. Уютная, ещё секунду назад, улица превращается в ад. Пламя пожирает небольшой, скромный домик, вырывается из окон длинными, жадными языками, лижется по стенам, оставляя чёрные подтёки. Воздух раскалён, им больно дышать, он обжигает лёгкие. Крики, суета, люди с вёдрами воды мечутся у огненной стены, но их усилия бесполезны. Ничтожная капля в этом море стихийной ярости.

На обочине, на разостланном плаще, лежат двое взрослых. Их одежда обгорела, кожа покрыта страшными волдырями. Возле них суетятся городские целители, но их лица мрачны. А рядом – трое детей. Мальчик и две девочки. Самой младшей, не больше трёх лет. Они рыдают, захлёбываются, цепляются за обугленную одежду родителей, их тонкие, разрывающие душу голоса режут слух, смешиваясь с оглушительным треском огня.

— Мама! Мамочка, вставай! Проснись, мамочка...

— Отстаньте! Не трогайте её! — это кричит мальчик, пытаясь оттолкнуть чужие руки. Его заляпаное сажей и слезами лицо, искажено гримасой ярости и отчаяния.

Их страх, их боль, их абсолютная, невыносимая потеря бьют по мне с такой физической силой, что я не могу дышать. Внутри что-то ломается. Что-то огромное, тёплое и неконтролируемое. Жалость, ужас, желание помочь – всё сливается в один мощный, слепой порыв. Я не думаю. Просто не могу. Из самой глубины моего существа, из того места, что всегда было пустым, тёмным и безмолвным, вырывается наружу неконтролируемая волна света. Она растекается по жилам, как жидкое солнце, и выплёскивается через край без моего приказа, без моего ведома. Золотистое сияние, нежное и в то же время могущественное, окутывает плачущих детей, очерчивая их силуэты мягким светом.

Глава 11

Колёса обоза выбивают по разбитой дороге однообразный, унылый ритм. Стук-скрип. Стук-скрип. Каждый звук – это шаг прочь от того проклятого города, от пожара, от моего собственного безрассудства. Вжимаюсь в угол повозки, закутавшись в шершавый шерстяной плед,
будто он может защитить меня от меня самой. В руках «Легенды первых Драконов». Книга раскрыта, но глаза скользят по строчкам, не видя смысла. Внутри поселилась сплошная, сжатая в ледяной ком тревога. В ушах до сих пор стоит оглушительная тишина, наступившая после моего... чуда. И следом, возбуждённые, пробивающиеся сквозь звон в ушах, голоса: «Благословение... Благословение Золотых...»

Идиотка. Безмозглая, сентиментальная идиотка. Одно дело, рисковать собой. Другое – подписывать смертный приговор Оливии, Ивору... и даже леди Шарлотте, которая нас приютила. Я сгребла их всех в охапку и бросила в костёр своего сострадания. Теперь этот огонь горит за спиной, и его едкий дым тянется за нами по пятам.

Нам пришлось покинуть гостиницу той же ночью. Ивор действовал быстро и тихо. Две служанки графини Гресси, прибывшие вместе с ним из столицы, заняли нашу комнату. Мы с же с мамой, вышли через чёрный ход, сели в нанятый Ивором экипаж и поехали на другую окраину города. Ночь провели в грязной придорожной гостинице, выдавая себя за семью ремесленников. Я не сомкнула глаз, прислушиваясь к каждому шороху, каждому скрипу за стеной, ожидая, что вот-вот дверь выбьют и ворвутся люди Императора.

Наутро Ивор договорился с купцами, и теперь мы втроём – просто часть торгового каравана. Пыль, въевшаяся в кожу, скрип намасленный колёс и полная безвестность. Лучшего укрытия и придумать нельзя. Но... безопасность эта призрачна. Она держится на моём самообладании. А его, как я выяснила, хватает до первого детского плача.

Занавеска у входа отодвигается, впуская поток пыльного солнечного света. В проёме появляется Мириам, дочь одного из купцов с двумя длинными русыми косами и парой кружек дымящегося травяного чая. Её лицо, открытое и доброе, кажется приветствием из другого, простого мира.

— Снова вгрызаешься в древние фолианты? — она протягивает мне одну из кружек, и аромат мяты и полыни ударяет в нос. — Держи. От горькой правды истории, чай слаще не станет, но хотя бы согреет. —Мириам усаживается напротив, подобрав под себя ноги.

— Спасибо, — беру кружку, чувствуя, как тепло разливается по застывшим пальцам. — А я как раз наткнулась на главу о «Божественных Парах». Читаешь это и будто сказку слушаешь.

— О, это! — глаза Мириам загораются азартом исследователя. Она усаживается поудобнее, как будто мы сейчас будем обсуждать не древние мифы, а последние дворцовые сплетни. — Моя любимая тема. Мой дед, он преподавал в Академии при жизни. Так вот.. он говорил, что правда куда глубже и неоднозначней, чем пишут в официальных хрониках.

— Глубже? — поднимаю я бровь. — Ты о магии крови? О ритуалах отступников? Всё ведь задокументировано. Пятьсот лет назад группа магов, недовольная властью драконьих кланов, обратилась к запретным искусствам. Они нашли способ нанести удар по самой сути драконьей природы, лишив их способности к обороту. Началась кровавая война, которая закончилась победой Великих Кланов. Проклятых отступников и их последователей вытеснили за Барьер. Всё просто, ясно... и... кроваво.

Мириам качает головой, её косы, заплетённые с деревенской простотой, колышутся в такт движению повозки.

— Слишком просто и слишком жестоко, чтобы быть полной правдой. Да, магия крови была оружием. Но оружие бьёт по слабому месту. А слабое место, по словам моего деда, драконы создали себе сами. Задолго до первых отступников.

— Какое? — интересуюсь, откладывая книгу. Спор отвлекает от грызущей тревоги. От воспоминания о золотом свете, что вырвался из меня помимо моей воли.

— Они отказались от любви! — Заявляет девушка с горящей убеждённостью, в её глазах нет ни капли сомнения. — Раньше, как пишут в старых преданиях, Драконы чувствовали свою «Божественную Пару». Того единственного или единственную, кто предназначен богами. И в таких союзах рождалось самое сильное потомство. А потом… началась политика. Браки по расчёту, ради земли, ради союза, ради власти. Драконы предали саму свою природу! И тогда… тогда их природа начала предавать их. Магия крови лишь ускорила то, что уже началось. Она стала болезнью, которая смогла убить организм, ослабленный изнутри.

Смотрю на неё, верящую в романтические сказки, и не могу сдержать скептической усмешки. Она вырывается тихой, уставшей гримасой.

— Ты хочешь сказать, что вся великая трагедия, вся война, гибель кланов… это всего лишь наказание за неправильные браки? Это звучит как моралите из дешёвого романа, а не как история. Жизнь, увы, сложнее сказок.

— А разве история не состоит из поступков людей… и драконов? — Парирует Мириам, не смущаясь. Её вера в свою правду кажется несокрушимой. — Разве их поступки не имеют последствий? Нет! Я не говорю, что маги крови не виноваты. Они – чудовища. Однозначно. Но они, всего лишь, нашли брешь в стене. А брешь эту драконы оставили сами, заменив зов сердца на шелест золотых монет и пергаментных свитков. Четыре из Восьми Великих Кланов просто исчезли. Вымерли. А посмотри на оставшиеся, — её голос звенит, глаза горят фанатичным азартом. — Они всё ещё женятся и выходят замуж по расчёту. И что? Сила возвращается? Нет. У Золотых императоров родилась принцесса-пустышка. А единственный сын главы Огненного Клана, настолько слаб, что даже Кристалл Рода не признал в нём наследника. А ведь он – первенец!

Упоминание о семье больно бьёт по рёбрам, будто тупым ножом. «Принцесса-пустышка». Да. Все так и думают. Но если бы они знали... Сжимаю кружку так, что пальцы белеют, скрывая дрожь. Устало вздыхаю, маскируя боль под маской превосходства.

— Ты всё упрощаешь, Мириам. Мир не делится на чёрное и белое, на любовь и расчёт. Иногда брак по расчёту – это единственный способ предотвратить войну, спасти тысячи жизней. Иногда долг важнее личного чувства. — Какой лицемерный вздор слетает с моих губ. Я сама сбежала от этого «долга». Но... Я же сбежала не к любви. Я сбежала в никуда! От страха и предательства.

Глава 12

Мы покидаем торговый караван на рассвете, когда первые лучи солнца только начинают золотить ледяные вершины Северного Утёса. Шум и запах чужих жизней, смешанных с товарами, остаются позади. Здесь воздух другой. Чистый, острый и до боли холодный. Он обжигает лёгкие, но вместе с пылью смывает часть вечного, липкого страха, что сидел в груди с тех пор, как мы бежали из столицы. Каждый вздох – ледяное покаяние. Каждый шаг –дальше от пламени, что я зажгла.

В дымной придорожной таверне Ивор нанимает проводника с крепкими лошадьми и узкими санями. Дорога в Хрустальный Замок – извивающаяся тропа по самому краю бездонной пропасти. Ветер воёт в беспрестанно, словно призрак, потерявший надежду на упокоение. Кутаюсь в тяжёлый меховой плащ, но лютый, пронизывающий холод находит лазейки, заставляя зубы выбивать дробь. Мой медальон, обычно посто холодный, сейчас, кажется ледышкой прилипшей к коже.

Смотрю на маму. Она сидит прямо, её профиль чётко вырисовывается на фоне ослепительно-белого снега, лицо спокойно, почти отрешённо. Здесь, на самом краю света, она больше не служанка и не жена ремесленника. Она снова – Её Императорское Высочество, наследная Принцесса Аэтерии, Оливия, из рода ди Голдбар. Младшая дочь великого Императора Октавия II. И в её осанке, в каждом движении сквозит напоминание об этом.

Хрустальный Замок возникает внезапно, как мираж. Он словно вырастает из основания горы, величественный, высеченный из голубоватого, тысячелетнего льда. Его шпили, не украшение, а естественное, грозное продолжение горных пиков, вонзающихся в бледное, безжалостное небо. Он не сияет слепящим богатством, как дворец Золотых. Он светится изнутри, холодным, сдержанным светом, словно громадная ледяная лампа. Он не приветствует. Он предупреждает.

У ворот нас встречает не Дарен ди Айленд, а его сестра, леди Айлин. Она стоит неподвижно, закутанная в меха, прямая, уверенная, без единого намёка на светскую улыбку. Но пронзительные голубые глаза, едва заметив маму, неожиданно теплеют.

— Оливия, — её голос, грубоватый и прямой, режет морозный воздух. — Прошло много зим.

Оливия сходит с саней, и каждое её движение полно врождённой, отточенной грации, которую не скроешь под грубой дорожной одеждой.

— Слишком много, Айлин.

Они не обнимаются. Просто смотрят друг на друга, и в этом взгляде – целая история юношеской дружбы, вынужденной разлуки и молчаливой поддержки.

— Дарена нет, — говорит Айлин, приглашающим жестом направляя нас внутрь, в зёв ледяных ворот. Её взгляд скользит по мне и Ивору, оценивающе, но без враждебности. — На границе неспокойно. Он и Кориан в Даркхолле. Пытаются договориться с Черными и Огненными о совместных патрулях.

Опускаю глаза, делая вид, что дрожу от холода, чтобы скрыть внезапную волну жгучего стыда, поступающего к горлу. Пока другие кланы пытаются защитить Империю от реальной угрозы, мои... «родители», в позолоченных залах столицы, точат нож, чтобы вонзить его им в спину.

— Это мисс Нина Росс, моя компаньонка, — представляет меня Оливия ровным, бесстрастным голосом. — И мой личный секретарь, господин Ивор.

Делаю безупречный реверанс. Мышечная память, вбитая бесчисленными уроками срабатывает сама собой, но я стараюсь придать ему оттенок скромности, уместный для девушки из хорошей, но не знатной семьи.

— Честь оказаться в вашем доме, леди ди Айленд.

— Добро пожаловать, мисс Росс, — кивает она. Её изучающий взгляд задерживается на мне на секунду дольше, чем требует вежливость. – Пройдёмте. Вы должно быть измотаны дорогой.

Нас провожают в выделенные покои. Моя комната – суровый образец северной аскетичности: каменные стены, дубовый пол, кровать с грубоватым пологом и огромный камин, в котором уже пляшут живые, жадные языки пламени. Сбрасываю накидку и подхожу к огню, протягивая к нему онемевшие, почти синие пальцы. Жар обжигает кожу, вызывая мурашки и резкую боль, но я не отдергиваю руку. Эта боль – осязаемое доказательство, награда. Мы добрались. Мы живы.

Спустя час, отогревшись и с трудом прогнав назойливую дрожь, пронизывающую изнутри, я стучу в дверь маминых покоев. Она сидит в кресле у огромного камина, неподвижно глядя на пламя, словно пытается разгадать в переплетении языков тайное предсказание. На ней уже нет дорожной одежды, но и не дворцовое платье. Надето что-то простое, тёмное, из мягкой шерсти, что делает её уязвимой и настоящей.

— Матушка, — мой голос звучит хрипло от напряжения и невысказанного страха. — Мне нужна твоя помощь. С магией. Я должна научиться контролю. Иначе, я боюсь, что в следующий раз... в следующий раз мы не сбежим.

Она поворачивает ко мне лицо, и улыбается. И в этой улыбке впервые за долгое время появляется тень настоящей, не вымученной, почти забытой нежности.

—Ты права, милая. Я должна была раньше позаботиться об этом. Прости. — Она встаёт и подходит ближе. Усаживает меня в кресло, а сама встаёт позади. Её ладони, прохладные и уверенные, ложатся на мои плечи, слегка прижимая, укореняя в реальности. — Начнём с основ. С самого фундамента. С дыхания. Сила течёт по тем же путям, что и жизнь, что и кровь. Найди её внутри себя. Не пытайся командовать, сгибать силой. Просто... слушай.

Мы проводим за этим занятием почти час. Я пытаюсь. Боги, как я пытаюсь, до головной боли, до слёз... Но внутри – лишь хаос. Отголоски детского плача, леденящий ужас от осознания собственного бессилия, жгучее, почти истеричное желание всё контролировать. Я чувствую сжатый тугой комок страха в солнечном сплетении, мелкую дрожь в руках, судорожный стук собственного сердца. Но не чувствую никакого «потока», никакой «реки». Только собранную в тугой, болезненный узел панику.

— Ничего не чувствую, — выдыхаю, отчаявшись, откидываясь на спинку стула. В глазах темно от напряжения.

— Ты чувствуешь, — поправляет Оливия мягко, но не преклонно. Пальца слегка сжимают мои плечи. — Ты просто не узнаёшь этих ощущений. Это как заново учиться ходить. В библиотеке замка должно быть кое-что для начинающих. «Гармония Стихий» Арниса. Возьми её. Основы универсальны, даже если твоя стихия – не лёд.

Глава 13

Сижу за грубым деревянным столом, прикованная к ореолу света единственной лампы, вцепившись в увеличительное стекло так, будто это оружие. Браслет лежит передо мной на тёмном бархате, холодный и безмолвный. Я уже осмотрела его снаружи. Безупречная работа, никаких изъянов, ничего необычного. Но сейчас, повернув его внутренней стороной к свету, вожу стеклом по гладкой поверхности, заставляя металл отбрасывать крошечные, острые блики. И вот, там, где должна быть лишь идеальная, гладкая полировка, начинаю различать линии. Едва заметные, будто прочерченные иглой. Прищуриваюсь, почти не дыша, ловлю свет под другим углом. Да, это они.

Руны.

Не декоративные завитушки, а сложный, переплетающийся узор, выгравированный с ювелирной точностью. Он идёт по всей внутренней окружности, образуя замкнутую цепь, петлю без начала и конца. Замираю, сердце заходится странным, холодным трепетом. Я не эксперт по древним языкам, но базовые символы распознаю. Подавление. Сдерживание. И в самом центре композиции замечаю маленький, изощрённый знак, напоминающий каплю или… ключ.

Дверь с тихим, почти призрачным скрипом открывается.

— Лерика? Ты не спишь? — в комнату входит Оливия. На ней простой ночной халат из тёмного шёлка, а волосы, распущенные по плечам, казались серебряными в тусклом свете.

Я не отрываю взгляда от браслета. Мои пальцы сжимают его так, что металл впивается в кожу, оставляя красные отметины.

— Смотри, — мой голос звучит глухо, отстранённо, как будто доносится из колодца. Протягиваю ей браслет и увеличительное стекло. — Внутри.

Она медленно берёт его в руки, брови сдвигаются в лёгком недоумении. Подносит стекло к глазам, наклоняется к свету лампы. Я вижу, как её взгляд, сначала мягкий и рассеянный, скользит по металлу, как вдруг он становится острым, сфокусированным. Оливия замирает. Всё её тело будто превращается в статую. Цвет медленно отливает от её щёк, оставляя кожу прозрачно-белой, как пергамент.

— Этого… этого не может быть, — вырывается у неё шёпот, полный неверия. Она отрывает от браслета шокированный, почти умоляющий взгляд. — Я держала его в руках. Лично. Не раз. Когда отец дарил их вам с Ясминой. Никаких рун на нём не было. Клянусь памятью отца, их там не было! — Её голос дрожит от абсолютной, несокрушимой уверенности, смешанной с нарастающим ужасом.

— А теперь они там есть, — отвечаю с ледяным спокойствием, которого не чувствую внутри. — И они всё объясняют. Почему я была «пустышкой». Почему я ничего не чувствовала. Он не просто скрывал ауру, как мой медальон. Он… душил мою силу. С самого детства. — Забираю браслет обратно, сжимая его в кулаке. — Но это не объясняет главного. Как Констанс использовал мою магию, если она была под этим… этим ошейником?

Оливия медленно, будто её кости стали свинцовыми, опускается на стул рядом со мной. Вся её осанка, всё достоинство будто вытекли из неё, оставив лишь осунувшуюся, испуганную женщину.

— Сила, полностью заблокированная… Лерика, она не могла просто исчезнуть. Она должна была искать выход. Как река, которую перегородили плотиной. Рано или поздно давление стало бы слишком сильным… — Она смотрит на меня с новым, жутким пониманием. — Ни один подавитель просто не мог выдержать.

— Опять, — с грохотом откладываю браслет, чувствуя, как во мне закипает ярость. — Снова больше вопросов, чем ответов. Кто нанёс эти руны? Когда? И как они качали из меня силу? —Поднимаю на неё взгляд, и в нём уже нет ни капли сомнения. — Я думаю, матушка, здесь не обошлось без ритуалов личного мага крови Императора. — Делаю паузу, пытаясь собрать в голове обрывки воспоминаний. — Надел он его на меня в шесть лет. А до этого? Были ли… какие-то проявления? Что-то необычное?

Лицо Оливии искажается от боли. Она отводит взгляд в тёмный угол комнаты, её пальцы бессильно скользят по поверхности стола, будто ища опоры.

— Ты… ты родилась сильно раньше срока, — её голос срывается, становится хриплым. — Такая маленькая… Такая хрупкая, будто из стекла. Ты постоянно болела. Лучшие целители, маги-целители только разводили руками, говорили о «врождённой слабости духа». Поэтому… поэтому ты почти не появлялась на людях, на семейных торжествах. Тебя берегли. — Она судорожно сглатывает комок в горле. — Мне… мне позволяли навещать тебя. Два раза в неделю. Строго по расписанию. И всегда под присмотром фрейлин Виоланты. Всегда.

Оливия закрывает глаза, словно отгоняя мучительное, стыдное видение.

— К пяти годам ты… ты вроде бы окрепла. Выровнялась. Но Виоланта… она продолжала держать тебя в стороне. В твоих покоях, в крыле дворца, которое почти не посещалось. Говорила, что боится за твоё здоровье. Что любой сквозняк, любое волнение, любой лишний взгляд могут разрушить всё… А я… я верила ей! — её шёпот становится горьким, полным ядовитого самоосуждения. — Я так боялась тебя потерять, что соглашалась на любые её условия. Любые ограничения. А она… она просто готовила тебя для этого. Изолировала. Чтобы никто не увидел. Не почувствовал. Не догадался.

По её щекам медленно, против воли, текут слёзы. Тихие, безнадёжные, жгучие.

— Прости меня. Прости, моя девочка. Я была слепа. Я позволила им украсть у нас всё… Все эти годы…

Встаю и обнимаю её. Мою маму. Настоящую. Она прижимается ко мне, пряча лицо у меня на плече, и я чувствую, как её плечи мелко, отчаянно дрожат, сдерживая рыдания.

— Ты не виновата, — говорю твёрдо, гладя её по волосам. — Ты боролась, как могла. В той клетке, в которую они тебя поместили. Они украли у нас время, но не смогли украсть всё. — Немного отдаляюсь, чтобы посмотреть ей в глаза. — Мы нашли друг друга. И теперь мы узнаем правду. Всю правду. И заставим их ответить.

Утро в Хрустальном Замке начинается не с гула жизни, а с ослепительного, молчаливого вторжения. Ледяное солнце, поднявшееся над гребнями гор, било сквозь высокие стрельчатые окна не лучами, а сваями холодного, белого света, в котором кружились мириады пылинок, словно алмазная пыль. После простого, но сытного завтрака , я обращаюсь к Айлин.

Глава 14

Сердце колотится где-то в горле, угрожая вырваться наружу сухим, предательским кашлем. Заставляю себя подняться с кресла, от которого мгновенно веет холодом. Делаю лёгкий, почтительный книксен, опуская взгляд, чтобы скрыть нарастающую, липкую панику. Мои пальцы судорожно сжимают кожаную обложку книги до побеления костяшек, и я ощущаю каждый крошечный надрыв на потертой коже переплета.

— Нина Росс, милорд. Компаньонка леди Оливии, — голос звучит чуть выше обычного, с лёгкой дрожью, и я отчаянно пытаюсь его выровнять. — Леди Айлин любезно разрешила мне воспользоваться вашей библиотекой.

Чувствую, как тяжёлый, пронизывающий взгляд скользит по моей скромной серой одежде, по небрежно убранным волосам. Его осанка, бывшая мгновение назад напряжённой, готовой к обороне, слегка расслабляется. В ледяных глазах гаснет острота непосредственной угрозы. Кориан, едва заметно кивает в ответ на моё приветствие и делает шаг ближе. Воздух вокруг наполняется лёгким, холодным ароматом морозного утра, хвои и отточенной стали. Его взгляд падает на книгу в моих руках. Светлая, почти белая бровь медленно ползёт вверх.

— «Божественные Пары», — произносит Кориан и в его низком, ровном голосе слышится лёгкая, но отчётливая ирония. Он смотрит на меня с новым, более пристальным интересом. — Вы из тех романтичных натур, что верят в сказки, мисс Росс?

Он стоит так близко. Слишком близко. Чувствую исходящий от него холод, физический, пронизывающий, и память тела яростно вскрикивает, напоминая о железной, неумолимой хватке его пальцев на моём плече в саду императорского дворца. Но сейчас он видит только серое платье и опущенные ресницы провинциальной компаньонки. Заставляю свои губы растянуться в мягкую, задумчивую, чуть отстранённую улыбку.

— В каждой сказке, милорд, присутствует доля здравого смысла. — отвечаю спокойно, слегка приподнимая книгу, будто демонстрируя доказательство. — Не так давно мы обсуждали этот вопрос с одной... моей старой знакомой. Признаюсь честно, я тогда впервые услышала об этой теории. Так вот... Мириам считает, что упадок драконьих кланов начался не с кровавых ритуалов проклятых отступников, а раньше. Гораздо раньше... Когда драконы стали заключать браки по расчёту, предав саму свою природу и свою истинную суть.

Смотрю на него, пытаясь прочитать реакцию. Его лицо остаётся серьёзным, но глаза становятся чрезмерно внимательными, суженными, будто он пытается рассмотреть что-то очень мелкое и важное.

— Она говорит, что маги крови… они лишь подожгли фитиль. А бочку с порохом, по её мнению, драконы набили себе сами, отказавшись от того, что делало их по-настоящему сильными. — Пожимаю плечами, изображая лёгкий скепсис. — Конечно, это звучит, как миф... Ничем не подтверждённая теория....

Кориан слушает, не перебивая. Острый, пронизывающий взгляд не отрывается от моего лица. Наконец, уголок его рта дёргается в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку.

— Любопытная теория, мисс Росс, — произносит тихо. Его голос по-прежнему лишён тепла, но в нём теперь есть оттенок сухой заинтересованности. — Если она верна, то выходит забавный парадокс. Мой будущий сын… станет первым за пятьсот лет драконом, обретшим свою вторую ипостась. Возможно.

— Потому что он будет рождён в союзе по любви? — мой голос звучит тише, сдавленнее, чем я бы хотела, выдавая внутреннее напряжение.

Он кивает один раз, чётко, и в его ледяных глазах на мгновение вспыхивает и гаснет что-то тёплое, похожее на неподдельную нежность.

— Да. Потому что я искренне, без памяти, вопреки всему рассудку и политике, влюблён в свою будущую невесту. — говорит это с такой каменной, непоколебимой уверенностью, что у меня внутри всё замирает. — Возможно, она и есть та самая… «Божественная пара», о которой пишут в ваших сказочных фолиантах.

Во рту пересыхает, становится горько. Понимаю, что он говорит о Ясмине. И в голове с леденящей ясностью звучит голос Констанса: «Очередь Ледяных. Брак Ясмины и Кориана – следующий шаг.» Сглатываю пустоту, стараясь взять в кулак дрожь, подступающую к коленям.

— И… какая она? — вырывается у меня шёпот, тонкий и надтреснутый, прежде чем разум успевает наложить вето.

— Принцесса Ясмина? — имя моей сестры на его устах звучит с непривычной, обволакивающей нежностью. — Она... идеальна! Мы впервые встретились на маскараде в честь дня рождения Императрицы в прошлом году.

Внутри у меня всё обрывается и проваливается в ледяную бездну. Я помню тот бал.

— Мы танцевали, — продолжает Кориан, и его голос, обычно такой резкий, становится ровным, почти задумчивым. Он смотрит куда-то поверх моей головы, в прошлое. — Несколько танцев подряд. Она не знала, кто я. Как и я не знал, кто она. Мы говорили… мы говорили обо всём. О политике, о магии, о древних рунах. Она умна. Не просто начитана, а по-настоящему умна, с острым, живым мышлением.

Он замолкает, словно поймав себя на чём-то слишком личном, слишком откровенном для разговора со служанкой. Его взгляд снова становится острым, собранным и возвращается ко мне, но в нём ещё плавает отблеск того вечера.

— Лишь в конце бала, когда все сняли маски, я увидел её. У подножия трона. Рядом с Императором и Императрицей. И понял, как мне повезло.

Стою, не в силах пошевелиться, стараясь не выдать ни единой эмоцией бурю, бушующую внутри. Я всё помню. Всё.

Спешку Ясмины в наших покоях. Её сияющие, полные слёз счастья глаза.

«Лерика, ты должна помочь мне! Мне нужно встретиться с ним! Он ждёт меня в саду! Ты же понимаешь, это та самая, настоящая любовь! Та, о которой пишут в книгах!»

Она умоляла меня, рыдая, заменить её на балу, надеть её маску и её платье, пока она сбегает на тайное свидание. А потом вернуться и поменяться местами под конец, перед тем как все снимут маски. И, я, конечно, сдалась. Как и всегда... Провела тот вечер в её ослепительном платье цвета лунного света и жемчужной маске, стараясь держаться в тени колонн. Пока ко мне не подошёл высокий, молчаливый аристократ в маске, скрывавшей всё лицо. И мы танцевали. Мы говорили. Хоть он и был немногословен, но его вопросы были остры, а суждения – точны. Помню, как поразилась глубине его мысли, столь нехарактерной для пустого столичного щеголя. Мы говорили о магических теориях, о падении кланов... и я, стараясь изобразить легкомысленную принцессу, отвечала уклончиво, но он ловил каждое слово, вглядывался в меня сквозь прорези маски.

Глава 15

Лёгкий, чистый звон хрустального бокала о фарфоровую тарелку прокатился по столу и ударил мне в виски оглушительным выстрелом. Вздрагиваю всем телом и снова опускаю взгляд на свою тарелку, где кусок запечённой оленины давно остыл, истерзанный на десятки маленьких, бессмысленных кусочков. Воздух в обеденном зале густой, пропитанный не только запахом воска и хвои и дичи, но и тяжёлым, невысказанным напряжением. Оно висит между присутствующими, как морозная дымка.

Прямо напротив меня, через узкое пространство стола, сидит Кориан. Его присутствие – почти физический груз, давящий на плечи, на лёгкие. Каждый его размеренный вдох, каждый поворот длинных пальцев вокруг ножки бокала с ледяным, почти прозрачным вином я ощущаю на собственной коже, как дуновение ледяного ветра. Он отчитывается о поездке в Даркхолл, и его голос, ровный, выверенный, лишённый даже намёка на панику или сомнение, режет слух своей стальной, неумолимой уверенностью.

— Барьер, установленный нашими предками, не просто стареет. Он трещит по швам под целенаправленным, методичным напором, — говорит он, и каждое слово падает на стол, как глыба льда. — Мы фиксируем не стихийные прорывы, а постоянные, скоординированные атаки. Они бьют в одни и те же точки, изучая слабые места.

Сжимаю пальцы на коленях, чувствуя, как ногти впиваются в кожу даже сквозь грубую шерсть платья. Он рассказывает о создающейся коалиции: Ледяные, Огненные, Чёрные. О мобилизации всех боеспособных магов, воинов, ресурсов. Его тон, уже лишённый эмоций, обретает новый оттенок – суровой, почти фанатичной уверенности в своей правоте и силе.

— Даже если барьер не выдержит очередного удара, мы готовы дать отпор на рубежах. У нас есть планы, укреплённые позиции, расчёты. Мы не пропустим их в сердце Империи.

Этот холодный оптимизм, эта непоколебимая вера в расчёты и стены заставляет что-то сжиматься и ныть внутри меня, как незаживающая рана. Мой взгляд непроизвольно, против воли, скользит к Ивору. Он сидит чуть поодаль, его поза безупречно пряма, на лице застыла непроницаемая, отполированная маска дипломата. Но его глаза… его стальные, всё видящие глаза, обычно такие ясные и расчётливые, сейчас устремлены в пространство над головой Кориана, и в их мерцающей глубине я читаю бездонную, леденящую душу тревогу. Как будто, он знает то, чего не знает, не может или не хочет знать Кориан. Он не разделяет этой уверенности.

Айлин откладывает нож с вилкой с таким решительным щелчком, что звук металла о фарфор звенит оглушительно в натянутой, хрупкой тишине зала.

— Твоё рвение и отвага, племянник, безусловно, делают честь нашему роду, — её голос, грубоватый и прямой, как удар топора по льду, режет убаюкивающую уверенность доклада. — Но в твоих словах сквозит опасное высокомерие. Ты недооцениваешь того, с кем столкнулся. Те самые отступники, с которыми едва справились объединённые силы наших предков, обладавшие истинной, неразбавленной мощью драконов… Что можем противопоставить им мы? Жалкие тени былого величия? Мощи даже альянса не хватит. Надеяться на это – чистое самоубийство.

Каждое её слово, словно удар молота по наковальне беспощадной правды. Они падают в такт с тем червяком страха, что точит меня изнутри с самой той ночи в кабинете отца. Маг крови. Ритуалы. Мои так называемые «родители» готовят удар в спину именно этим людям, которые сейчас пытаются спасти всё. Мне физически невыносимо это молчание. Каждая клетка моего тела кричит, чтобы я вскочила, разбила эту тишину, выкрикнула правду! Но язык прилипает к нёбу, горло сжимается. Как? Как объяснить, кто я? Особенно в такое время. Признание мгновенно превратит меня из тихой компаньонки в заложницу, в разменную монету, в проблему. Я подпишу смертный приговор не только себе, но и Оливии, Ивору… и всё ради чего? Поверит ли мне этот ледяной, расчётливый дракон? Или с холодной логикой сдаст обратно моим «родителям» как сумасшедшую самозванку или, что хуже, как их шпионку? И всё же мысль о том, что своим молчанием я становлюсь соучастницей, подставляю под удар Кориана, Айлин, всех этих суровых, честных людей… она жжёт мне душу раскалённым железом. Чувствую, как Оливия, сидящая рядом, замирает, превращаясь в статую. Её рука лежит на столе рядом с моей, и я вижу, как тонкие синие сосуды на её бледном запястье пульсируют с бешеной, предательской скоростью. Она тоже знает. И так же, как и я, заточена в клетку бессилия.

После ужина, едва дождавшись момента, когда можно удалиться, не привлекая внимания, я почти бегом мчусь в библиотеку, в своё единственное убежище. В полумраке зала хватаю с полок наугад несколько фолиантов: «Основы и диалекты рунического письма», «Забытые артефакты эпохи Рассвета» и ту самую, потрёпанную «Гармонию Стихий», что советовала Оливия. Пытаюсь погрузиться в чтение, как в холодную, спасающую воду, укрыться за щитом древних знаний. Но буквы пляшут перед глазами, сливаясь в пугающие образы: холодные, оценивающие глаза Констанса, бледное, лишённое крови лицо мага крови, непроницаемая, уверенная маска Кориана. В ушах гудит навязчивый, как заклинание, рефрен: «Мощи не хватит... Самоубийство... Предательство...»

Становится невыносимо душно, будто стены этого каменного гиганта медленно сдвигаются. Мне нужно выбраться. Вдохнуть полной грудью этого леденящего, режущего лёгкие воздуха, который, кажется, единственный способен прочистить сознание, отравленное страхом, ложью и тягостным знанием.

Но на выходе из библиотеки, в арочном проёме, залитом синеватым светом луны, я натыкаюсь на него. На твёрдую, незыблемую, живую преграду. Кориан. Он стоит, прислонившись к косяку, заполняя пространство собой, будто вырастая из самого камня. Судорожно сглатываю комок паники, пытаясь взять себя в руки, собрать в кулак рассыпающуюся волю.

— Мисс Росс, — в низком голосе Ледяного дракона слышится лёгкая, почти невесомая, но оттого ещё более колючая насмешка. — Вы, пожалуй, самая непохожая на компаньонку компаньонка из всех, что мне доводилось встречать. Ваша почтенная хозяйка, леди Оливия, предоставлена, судя по всему, сама себе, в то время как вы вольготно разгуливаете по самым отдалённым уголкам моего замка, как его полноправная владелица.

Глава 16

Сердце колотится так бешено, что, кажется, его глухие удары разносятся эхом в ледяной тишине, и Кориан вот-вот их услышит. Этот взгляд... он не просто смотрит. Он прожигает меня насквозь, сдирает слой за слоем серую, невзрачную краску, которую я так тщательно наносила все эти недели. Он ищет трещины. И находит их.

Заставляю себя сделать шаг назад, почти спотыкаясь. Снег противно хрустит и оседает под моим каблуком, этот звук кажется чудовищно громким, нарушающим хрупкое, звёздное заклинание ночи.

— Вы... ошибаетесь, милорд, — мой голос звучит хрипло, неестественно. Я сглатываю комок ледяного воздуха, который обжигает горло. — Уверена, мы не встречались. У меня не так уж много знакомых среди... аристократов. Если бы встречались ранее, я бы... я бы обязательно запомнила.

Опускаю глаза, пряча лицо в тени, отбрасываемой капюшоном. Чувствую, как предательский жар стыда и паники ползёт от ключиц к щекам, наливая их густым румянцем. Мои слова звучат, так жалко, так искусственно, что самой тошнотно.

Кориан не отвечает. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, всё ещё прикован к моему лицу. Он будто пытается мысленно сопоставить его с каким-то другим, стёршимся образом. Проходит вечность, наполненная лишь далёким воем ветра в пропасти и бешеным, рваным стуком крови в моих висках. Наконец, он медленно, почти нехотя, отводит глаза. Его плечи, лишь секунду назад напряжённые, как тетива лука, слегка опускаются, выдавая разочарование или усталость.

— Наверное, вы правы, — его голос снова становится ровным, выверенным, лишённым тех странных, тёплых, почти человеческих нот, что звучали всего мгновение назад. — Просто... игра света. Или моё воображение. Простите.

Наступает неловкое, тягостное, гулкое молчание. Мы оба смотрим в ночь, в бескрайнюю, ослепительную звёздную даль, но я не вижу ни ледяных пиков, ни танцующих огней северного сияния. Лишь расплывчатое, слепящее пятно, потому что глаза застилают предательские, горячие слёзы. От страха разоблачения? От стыда за свою ложь? Или от этого нелепого, душераздирающего недопонимания, которое висит между нами, как острое лезвие гильотины, готовое рухнуть в любую секунду?

Чувствую, как мелкая, неконтролируемая дрожь, которую я долго сдерживала, наконец прорывается наружу. Она начинается глубоко внутри, в самой солнечной впадине, и выходит наружу предательской вибрацией в пальцах, в подкашивающихся коленях. Зубы начинают слегка, но отчётливо постукивать друг о друга. Я пытаюсь сжать челюсти до боли, но всё бесполезно.Тело бунтует против воли.

— Вы дрожите, мисс Росс, — бесстрастный, констатирующий голос Кориана возвращает меня в реальность, резко обрывая поток паники. — Думаю, нам пора возвращаться. Пока вы окончательно не превратились в одну из этих ледяных статуй, что украшают наш двор.

Он не ждёт моего ответа, не предлагает руку. Просто разворачивается и делает первый шаг по направлению к тёмному силуэту замку. Бросаю последний взгляд на ослепительную, безразличную красоту ночи и плетусь следом, чувствуя себя не спасённой, а проигравшей какую-то важную, невидимую, но оттого не менее значимую битву.

Следующий день я провожу, запершись в своей комнате, как в каменном саркофаге. Ссылаюсь на жестокую мигрень, отправляя с этим извинением служанку, и это даже не ложь. Голова раскалывается на части от чудовищного напряжения вчерашней ночи, от каждого его взгляда, который до сих пор жжёт кожу, как морозный ожог. Я не могу встретиться с ним снова. Не сейчас.

Солнечный свет, резкий, слепящий и холодный, как слюда, бьёт в маленькое стрельчатое окно, вырезая на каменном полу чёткий, жёсткий прямоугольник. Заставляю себя, через силу, открыть «Гармонию Стихий». Пожелтевшие страницы шуршат под моими дрожащими, холодными пальцами. Читаю о внутренних потоках, о цикличности дыхания, о том, как позволить энергии течь свободно, как воде, а не заставлять её, не возводить плотин. Всё это кажется таким абстрактным, таким невозможным, таким далёким от того хаотичного, разрушительного урагана, что бушевал во мне у горящего дома и вырвался на свободу.

После полудня, когда замок затихает, сажусь на грубый шерстяной ковёр перед камином, скрестив ноги по-турецки, и закрываю глаза. «Просто слушай. Не борись», — вспоминаю я тихий голос Оливии. Я пытаюсь. Всеми силами. Но внутри только хаос. Вихрь из страха, стыда, беспомощной ярости, жгучего сожаления и той странной, ноющей пустоты, что осталась после его ухода. Это не «поток». Это кромешный ад, в котором нет никаких путей.

Часы проходят мучительно, тягуче медленно. Я пытаюсь снова и снова. Глубоко дышу, как учит Арнис. Представляю себе тихую, солнечную, тёплую полянку, которую он описывает. Но вместо мягкой травы под ногами чувствую хруст снега, а вместо пения птиц — его голос: «Вы кажетесь мне знакомой...»

Отчаяние, чёрное и липкое, подкатывает к самому горлу, горькое и удушающее. Я почти готова сдаться, швырнуть ненавистную книгу в стену, зарыдать от бессилия, как вдруг... что-то щёлкает. Не в голове, не в мыслях. Глубже. В самой сердцевине, в эпицентре того тугого, болезненного клубка из страха и ярости. Я перестаю бороться. Просто сижу, обмякнув, и позволяю всему этому быть. Всем этим бушующим внутри демонам. Наблюдаю за ними со стороны, как за чужими, грозовыми облаками, плывущими по небу моей души. И в этой тишине, в этой полной капитуляции, я наконец-то чувствую Её.

Не реку. Не могучий поток. Всего лишь тонкую, дрожащую, как паутинка, нить. Она тёплая. Не горячая, а именно живая, согревающе тёплая.Она исходит из самой глубины моей груди, из того места, где раньше была только ледяная пустота или сжатый комок страха. Она пульсирует в такт моему сердцу, слабая, неуверенная, как первый вздох новорождённого, но, несомненно существующая. Я не управляю ею. Не могу направлять. Я просто осознаю её присутствие. И одного этого осознания достаточно, чтобы по моей коже от макушки до пят пробежали мурашки, а на глаза навернулись горячие, слёзы облегчениея. Это не контроль. Это... признание. Первая осознанная встреча.

Глава 17

Дни в Хрустальном Зале сливаются в однородную, серую массу, лишённую не только ярких красок, но и надежды на перемены. Каждое утро начинается одинаково: я просыпаюсь не от звуков, а от пронзительной, гнетущей тишины, которую лишь подчёркивает далёкое, глухое завывание ветра за трёхаршинными стенами. Воздух в комнате всегда холодный, он обжигает ноздри и сводит лёгкие спазмом при первом же вдохе.

Устраиваюсь на грубом ковре перед камином, чувствуя колючую шерсть под босыми ступнями. Закрываю глаза. Внутри меня та самая золотая нить. Она больше не прячется. Она тёплая, живая, пульсирующая в такт сердцу, как второе, тайное кровообращение. Я уже не боюсь её, как раньше, не отшатываюсь от этого присутствия. Но и не доверяю до конца. Каждая медитация – это тонкое, изнурительное балансирование на лезвии бритвы. Я позволяю силе течь, ощущаю, как она наполняет ладони мягким, медовым светом, согревающим изнутри. Но стоит лишь на мгновение отвлечься, вспомнить запах гари, отчаянный детский плач, как свет тут же становится резким, колючим, обжигающим. Мгновенно заставляю себя сделать долгий, дрожащий выдох, разжать сведённые челюсти, растворить этот едкий комок страха в ровном, размеренном дыхании. Контроль – это не власть и не подавление. Это изматывающий, постоянный диалог с той частью меня, которую я никогда не знала.

После утренних занятий, с лёгкостью в теле и тяжёлой головой, я отправляюсь в библиотеку. Бесконечные стеллажи из почерневшего от времени дуба, уходящие в сырой сумрак под самым сводом, становятся моим вторым, самым надёжным убежищем. Здесь пахнет не просто пылью, а временем, мудростью и забвением. Я роюсь в фолиантах, ищу всё, что может пролить свет на природу так называемого «Благословения». Трактаты по энергетическим потокам, манускрипты о древних целительных практиках, полуистлевшие, полумифические хроники о первых Золотых Драконах, чья сила, как пишут, «зажигала солнце». Впитываю знания с жадностью утопающего, но чем больше читаю, тем яснее понимаю жуткую истину: мой дар уникален и непредсказуем. Никаких чётких инструкций, мантр или рунических схем не существует. Только обрывочные, поэтические упоминания о «внутреннем свете, что исцеляет душу и плоть» или «чистом пламени сердца». Это не знание. Это намёк. И он пугает меня до дрожи. Как управлять тем, что не подчиняется ни одной из известных магических аксиом?

Вечера… Вечера самые тяжёлые. Мы собираемся в главном зале за длинным, потемневшим от времени дубовым столом. Пламя в гигантском камине пляшет, отбрасывая на стены и потолок гигантские, тревожные, пожирающие друг друга тени. Айлин появляется всегда бесшумно и вовремя, её поступь твёрдая, неспешная, лицо – непроницаемая маска, высеченная из горного льда. Но я уже научилась видеть крошечные трещины в этой маске. Лёгкую, почти невидимую поджатость тонких губ. Едва заметную влажную тень в уголках глаз, выдающую бессонные ночи.

Она не тратит время на пустые любезности или светские темы. Её слова всегда точны, выверены и безжалостны, как удар отточенного кинжала, и падают в тишину зала, разбивая её на осколки.

«Патруль Ледяных Стражей у Чёрного зубца не выходит на связь. Уже двое суток».

«Деревня в Ущелье Седых Ветров полностью эвакуирована.Беженцы движутся к перевалу. Их около сотни, в основном старики и дети».

«Артефакты на Великом Барьере показывают нестабильность, ранее не наблюдавшуюся. Резонансные скачки участились втрое за последнюю неделю».

Каждая такая фраза повисает в воздухе тяжёлым, зловещим свинцовым колоколом, отзываясь тоской в самой глубине желудка. Оливия, сидящая рядом, замирает, превращаясь в статую, её взгляд прилипает к замысловатому, вышитому узору на скатерти. Вижу, как мелко, предательски дрожит её рука, когда она подносит к бледным губам серебряный кубок с простой водой. Она не смотрит на меня, но я чувствую её страх кожей. Он плотный, густой, липкий...

Айлин отдаёт приказы тихим, ровным, не терпящим возражений голосом, не повышая тона, но от каждого распоряжения по спине бегут ледяные мурашки.

— Освободить всё Северное крыло. Незамедлительно организовать пункты обогрева и раздачи горячей пищи в нижних галереях. Мастерам-камнерезам и плотникам подготовить дополнительные помещения в старых пещерах, проверить вентиляционные шахты.

Замок, прежде бывший тихим, почти безмолвным убежищем, теперь гудит, как растрёвоженный гигантский улей. По коридорам снуют озабоченные слуги и солдаты, таская тюки с одеялами, мешки с мукой и солью, ящики с инструментами. Откуда-то издалека, из глубин скалы, доносится глухой, ритмичный лязг кирок и ломов. Мастера расширяют подвалы, укрепляют старые, забытые залы. Этот бытовой, приземлённый, суетливый хаос пугает меня куда больше, чем самые мрачные пророчества из книг. Он делает надвигающуюся угрозу осязаемой, бытовой, неотвратимой. Она уже не где-то там. Она здесь. Она стучится в наши двери в образе беженцев и донесений. А я сижу здесь, со своей хрупкой, капризной, непредсказуемой ниточкой света внутри, и чувствую себя абсолютно, унизительно беспомощной.

Сегодня воздух в обеденном зале особенно густой и тяжёлый, будто пропитан расплавленным свинцом. Я сижу, вцепившись пальцами в край скатерти, стараюсь не смотреть на Айлин, но чувствую её взгляд, как физическое давление. Она сидит во главе стола. Как всегда, прямая, будто стальной прут, и уверенная, но сегодня в её ауре чувствуется особое, звенящее напряжение, напряжение перед грозой.

— Из столицы пришли вести, — её голос, всегда ровный, сегодня режет воздух с особой, бесчеловечной жестокостью. — Император Констанс объявил лорда Натаниэля ди Флэми, главу Огненного клана, изменником и предателем Империи. — Она делает микроскопическую паузу, в которую вползает ледяной ужас. — Ему заочно вынесен смертный приговор.

Воздух в зале не просто застывает. Он кристаллизуется, становится твёрдым и режущим. Ложка, которую я машинально подносила ко рту, с оглушительным, неприличным грохотом падает на фаянсовую тарелку. Звон кажется мне невероятно громким.

Глава 18

Воздух в этом длинном, сводчатом коридоре ледяной, но я его не чувствую. Чувствую только гул. Он не в ушах. Он глубже. В костях, в зубах, в самой крови, что пульсирует в висках. Низкий, непрекращающийся, подкожный гудящий стон, исходящий от самых камней Хрустального Замка. Стены, веками хранившие молчаливую, непоколебимую мощь Ледяных Драконов, теперь вибрируют, пропитанные чужим, отчаянным горем, которое вползло сюда вместе с беженцами. Прижимаю ладони к холодному, шершавому камню подоконника, стараясь найти в нём хоть крупицу былого спокойствия, ту ледяную уверенность, что веками держала эти стены. Но её нет. Есть только дрожь. Бесконечная, мелкая, как лихорадка.

Они идут нескончаемым, измученным потоком. С Востока, с рубежей, что ещё вчера были границей, а сегодня стали линией фронта, линией разлома мира. Живой, стонущий, пахнущий страхом ручей человеческого отчаяния. В основном женщины, держащие за руки испуганных, заплаканных детей или странно безмолвных. Старики, чьи спины согнуты не столько годами, сколько этим внезапно, грубо обрушившимся на них ужасом, неподъёмной тяжестью потери всего. Их одежды – серые, потрёпанные, лица – застывшие маски усталости и потухшей, выжженной надежды. Раненых среди них мало. Все серьёзно пострадавшие остались там, в превращённом в лазарет Даркхолле, или не дошли вовсе. Но раны у этих... Внутри, глубоко, в самой душе. И я чувствую их... Здесь, в этом гуле, в этом густом, едком смраде немытого страха, пота и отчаяния, что поднимается ко мне даже сквозь толстое стекло. Это не мысли, не образы. Это чистая, нефильтрованная, дикая эмоция, бьющая в меня, как физический удар по солнечному сплетению. Колючая, пронизывающая волна чужой паники. Едкий, разъедающий душу страх потери. Леденящая, беззвучная пустота, которая остаётся, когда у тебя отнимают не просто дом, а всю вселенную, всё прошлое и будущее. И я... Я впитываю эти эмоции каждой порой, каждой клеткой. Этот коллективный, чёрный ужас обжигает мою душу, как кислота. Во рту стоит настоящий вкус меди, пепла и соли. Вкус чужих слёз.

Спускаюсь в главный зал, превращённый в перевалочный пункт. Запах меняется, становится гуще, тяжелее. Теперь это не просто страх, а густая, почти осязаемая смесь пота, влажной овечьей шерсти, немытого тела, влажных пелёнок и… пустоты. Запах сломленных, вывернутых наизнанку жизней. Я – Нина Росс. Я должна быть тенью, эхом, незаметной стеной. Но как быть тенью, когда вокруг – сплошная, всепоглощающая тьма?

Мама здесь. Она не приказывает, не организует – онана просто стоит на коленях перед древней, как скала, старухой, держит её иссохшую, трясущуюся руку в своих тонких пальцах, что-то тихо, беззвучно шепчет. Её голос дрожит. Я вижу, как напряжена её шея, как мелко, предательски вздрагивают плечи под тонкой тканью платья. Она пытается быть островком спокойствия, крепостью, но её собственная, давняя тьма, та, что живёт в ней годами, ужасное эхо её собственных потерь, теперь резонирует, вторит этой новой, всепоглощающей волне горя. И мне хочется закричать от бессилия и ярости – за неё, за них, за себя.

Беру со стопки грубое, колючее шерстяное одеяло. Подхожу к женщине, сидящей на полу, прислонившейся к стене и прижавшей к груди завёрнутого в тряпки младенца. Её глаза – пустые, стеклянные, смотрящие сквозь меня. Накидываю одеяло на её ссутуленные плечи, и кончик моего пальца случайно, на долю секунды, касается её обнажённой, холодной шеи.

Ожог... Но не огня. Нет... Холода. Абсолютного, пронизывающего до костей, до самого сердца ужаса. В мозгу вспыхивает не картинка, а чистое, необработанное ощущение: чёрная, ледящая пустота, сжимающая горло, выедающая всё тепло, всю надежду изнутри. Я инстинктивно отшатываюсь, едва не роняя одеяло. Сердце колотится, дико и беспорядочно, как птица, попавшая в капкан. Внутри меня та самая золотая нить, моё Благословение, рвётся наружу, бьётся о внутренние стенки, требует излиться, требует залатать эту зияющую, леденящую черноту. Она жжёт меня изнутри, как раскалённая проволока.

«Нельзя. Ты выдашь себя. Для всех здесь мы — просто гонимые ветром войны гости. Слабая принцесса- затворница и её незаметная компаньонка». Голос Оливии в моей голове звучит сурово и неумолимо. Это голос разума. Голос выживания, выстраданного годами в клетке. Никто не знает, чем обернётся этот ад, кто выживет, а кто станет пеплом. Я опять должна прятаться. Всегда прятаться.

Но как... Как можно прятать такую силу, видя такое немое, всепроникающее горе? Как можно удерживать в себе единственный источник тепла и света, когда весь мир вокруг погружается в ледяной, беспросветный мрак? Держать в руках факел и не зажечь его, пока другие замерзают и теряют рассудок от темноты?

Моё сердце – сплошная, сжимающая боль. Сжатый до боли кулак где-то за грудиной. Запреты Айлин, мольбы матери, холодная, железная логика Ивара... Всё это рушится, как карточный домик, под тяжестью одного-единственного, безмолвного, полного потерянного упрёка взгляда.

Маленькая девочка. Ей лет пять, не больше. Она сидит, прижавшись к коленям матери, которая в полном ступоре гладит её по волосам. Девочка не плачет. Не хнычет. Она просто сидит и смотрит в каменную стену. Её глаза... Это не глаза ребенка. Это два огромных, тёмных озера, в которых утонуло всё: детский смех, любопытство, сама жизнь. В них остался только лёд. Лёд ужаса, который уже стал частью её.

Я не могу. Просто не могу. Если я сейчас отвернусь, сделаю вид, что не вижу, я стану частью этой тьмы. Я стану такой же, как они – те, кто наблюдает со стороны, кто использует чужую боль и страх в своих подлых, расчётливых играх.

Ноги сами несут меня. Опускаюсь перед ней на колени. Пол подо мной холодный, влажный от растопленного снега. Но его ледяное касание – ничто по сравнению с тем абсолютным холодом, что исходит от этого ребёнка, от её замороженной души.

— Всё будет хорошо, — выдыхаю я. Жалкий, ничтожный, лживый шёпот на фоне рёва вселенской трагедии, что гудит в стенах.

Протягиваю руку. Мои пальцы дрожат так, что я едва могу их контролировать. Я не знаю, что делаю. Меня не учили этому. В древних манускриптах нет глав о том, как исцелять душу, как лечить память от ужаса. Закрываю глаза. Вместо того чтобы представить поток, сияние, я представляю свою силу тихим, струящимся, глубоким светом, как лунная дорожка на тёмной, спокойной воде. Я не командаю. Не заставляю. Я прошу. Позволяю.