Опасная дикость

От автора.

Данное произведение является вымышленным. Все события, персонажи и описанные ситуации — плод фантазии автора. Любые совпадения с реальными людьми, живыми или умершими, событиями или организациями являются случайными и неумышленными.

Не ищите морали там, где рассказывается об инстинктах.

И относитесь с уважением — к истории, к персонажам и к автору.

В книге присутствуют сцены, содержащие:

— распитие спиртных напитков,

— курение табачных изделий,

— ненормативную лексику,

— описания интимного характера.

Приятного чтения 🫶🏻

Глава 1.

Ливиана.

Веки кажутся свинцовыми. Я с трудом разлепляю глаза, и в ту же секунду в них впивается беспощадный дневной свет. Слишком ярко. Морщусь, пытаясь спрятаться в складках подушки, но голос матери — тяжелый, методичный, как удары молота — настигает меня даже там.

— Ливиана, поднимайся же! Сколько можно спать?

— Ливиана, поднимай свою задницу!

— Встаю я, встаю... — шепчу я пересохшими губами, хотя мой голос тонет в одеяле.

Я нехотя сползаю с кровати. Ступни касаются пола, и по телу мгновенно проносится электрический разряд холода. Странно: на улице разгар лета, комната прогрета солнцем, а доски ледяные, будто вытягивают из меня остатки жизни.

Вспоминаю, как забиралась обратно через окно... Боже, это был сущий кошмар. Гравитация в ту ночь явно была настроена против меня. Я пересчитала коленями все выступы и едва не сорвалась раз десять.

Шатаясь, я спускаюсь на кухню. Моя единственная цель — апельсиновый сок. Я нахожу заветный пакет, наливаю полный стакан и выпиваю его залпом, чувствуя, как кислинка немного проясняет сознание.

В этот момент в дверях появляется Эларион. Мой сводный брат выглядит не лучше: заспанный, волосы торчат в разные стороны, из одежды — только свободные шорты. Похоже, мама сегодня решила устроить побудку для всех грешников этого дома.

— Могу поспорить, — хрипло говорю я, прислонившись к столешнице, — что ты всю ночь где-то пропадал, и твой прекрасный сон только что был вероломно прерван моей матерью?

— В точку, — бурчит он.

Эларион бесцеремонно отпихивает меня локтем от холодильника. Его рука пролетает прямо перед моим носом, жадно цепляя бутылку минералки. Что ж, каждому свое спасение: мне — витамин C, ему — пузырьки газа.

Он осушает бутылку в несколько жадных глотков и, нахмурившись, отправляет ее в мусорное ведро. Звук удара пластика о дно кажется в утренней тишине оглушительным.

— Почему ты не сказала мне, что пойдешь к Эшли? — бросает он, и его взгляд становится тяжелым, испытующим.

Я замираю, чувствуя, как остатки сна окончательно испаряются. Глаза непроизвольно расширяются. Откуда, черт возьми, он знает? Я же была тише тени.

— С каких это пор я должна перед тобой отчитываться? — огрызаюсь я, пытаясь скрыть замешательство за маской раздражения.

— Я твой брат, Ливи, — его голос звучит непривычно серьезно.

Я театрально закатываю глаза и направляюсь к лестнице, чувствуя на спине его взгляд. Уже на середине подъема я оборачиваюсь и бросаю через плечо, чеканя каждое слово:

— Сводный, Лари. Ты мне сводный.

Поднимаясь в свою комнату, я невольно проваливаюсь в воспоминания. Было время, когда это слово «сводный» звучало как приговор. В начале нашей совместной жизни он меня искренне ненавидел. По крайней мере, мне так казалось. Я платила ему той же монетой: колючие взгляды, хлопанье дверью и вечное молчание за ужином.

Мама сияла рядом с Джеремми. Она — судмедэксперт, женщина из стали, привыкшая каждый день смотреть в пустые глазницы смерти. И Джеремми — блестящий адвокат, самовлюбленный эгоист с идеальной укладкой, который привык выигрывать любые дела. Они были странной парой, но мама впервые за долгие годы выглядела живой.

Лед между мной и Эларионом тронулся внезапно. Мне было двенадцать. Группа местных мальчишек решила, что облить «новенькую» липкой газировкой — это отличная идея. Я уже приготовилась к унижению, когда перед ними выросла стена. Эларион не кричал, он просто встал рядом, и в его взгляде было столько холодной уверенности, что хулиганы ретировались.

В доме было пусто. Мама — на работе.

Джеремми — снова утонул в своих судебных делах.

А я накануне весь день провела с Эшли, бегая по магазинам. Мы выбирали ей платье на день рождения. Девятнадцать лет — красивая цифра. Она старше меня всего на год. Мой день рождение через месяц, и мне только исполнится восемнадцать...

— Откуда Эларион знает, что я была у тебя на вечеринке? — наконец спрашиваю я, когда мы выходим из очередного магазина.

Эшли резко останавливается и смотрит на меня виноватыми глазами.

— Прости, прости, Ливиана... Я совсем забыла о твоих последствиях. Ты же знаешь, я теряю голову из-за твоего брата.

— Боже, ты ненормальная, — вздыхаю я.

— Вовсе нет! — она оживляется мгновенно. — Он горячий, накачанный, уверенный в себе... и чертовски сексуальный.

Эшли прикусывает губу, будто смакуя каждое слово. Я лишь закатываю глаза.

Вернувшись домой, я зашла в свою комнату и бросила пакеты на кровать. Достала телефон из кармана, чтобы позвонить маме, но он оказался выключен.

Зарядки я не нашла, поэтому пошла в комнату брата.

Толкнув дверь в комнату, я замерла на пороге. Воздух в помещении казался наэлектризованным, пропитанным запахом терпкого парфюма и чем-то неуловимо тревожным.

На полу, по-хозяйски расположившись на ковре, сидел Лари. А напротив него, прислонившись спиной к кровати, замер Каэльрис. Его лучший друг детства. Тот, кого я не видела, кажется, целую вечность — или, по крайней мере, достаточно долго, чтобы забыть, как сильно перехватывает дыхание при одном его виде.

Он выглядел старше Лари. Не просто по возрасту, а по той невидимой ауре опасности, которая исходила от каждого его движения. В нем не было подростковой суетливости — только звериная грация и пугающее спокойствие.

Но глаза... Вот что всегда было моим проклятием. Голубые, как толща арктического льда. Холодные, глубокие, они не просто смотрели — они сканировали, проникая под кожу, выворачивая душу наизнанку. От этого взгляда по спине пробежал холодок, вытравив последние остатки апельсинового сока из сознания.

В четырнадцать лет гормоны и отчаяние окончательно вытеснили остатки здравого смысла. На свой день рождения, поддавшись импульсу, который я до сих пор не могу себе простить, я поцеловала его. Глупо? Нет, это было катастрофически, эпически тупо.

Я до сих пор, зажмурившись, могу в деталях воскресить его лицо в ту секунду. Сначала — искреннее удивление, затем — смятение, и, наконец, чистый, неразбавленный шок. Он не оттолкнул меня, но то, как он застыл, было хуже любого удара.

Глава 2.

Ливиана

Я сидела за кухонным столом, медленно попивая кофе.

На кухню заливается Лари, с одним полотенцем на бедрах, с темных волос капают капли воды. Он идёт к холодильнику, не спеша, важно, как будто в комнате нет никого, кроме него.

Плечи, грудь, пресс... Его тело будто вырезано из камня. На боку темнеет свежий синяк, и я машинально морщусь.

— Что с твоим боком? — спрашиваю, стараясь не выдать, что до этого разглядывала его.

Он поворачивается и замечает мой взгляд. На секунду его губы приподнимаются в ленивой, почти хищной улыбке.

— Ты правда только что спросила про синяк, когда пялилась на мою грудь? — он закрывает холодильник, держа в руках бутылку воды, и облокачивается о столешницу, не сводя с меня взгляда.

— Это на тренировке, не волнуйся. Хотя... можешь осмотреть поближе, если так переживаешь.

Он подходит ближе, словно проверяя мои границы. Его полотенце чуть сползает с бедра, и сердце у меня стучит быстрее.

— Стоп... — он хмурится и наклоняет голову. — А что это у тебя на шее?

Я машинально тянусь рукой, не понимая, о чём он. Смотрю на него, потом — в пустоту, словно там может быть ответ.

— У тебя, мать его подери... засос? — его лицо перекашивает злость.

Сердце бьётся так сильно, что мне кажется — он слышит. Воздух в комнате становится тяжёлым, вязким.

Лари делает ещё шаг, почти вплотную, внимательно разглядывая.

О, нет, господи. Как я могла не заметить?

Выкручивайся глупая, шепчет мне мозг.

— Кто это оставил? – голос ровный, но я знаю его слишком хорошо.

— Успокойся, — выдыхаю я. — Это Мариана. Какой-то придурок загадал ей такое желание. Глупость.

Он смотрит ещё пару секунд, будто взвешивает мои слова. Потом отступает на полшага, проводит рукой по лицу.

— Впредь будь осторожна с такими желаниями, — говорит он тише. — Это не шутки. Они когда-нибудь доведут меня до инфаркта.

Я киваю.

— Где мама, и Джеремми? — перевожу тему я.

Лари открывает бутылку воды, делает пару глотков, а потом ставит её на стол и лениво облокачивается на край.

— Уехали с утра. — говорит он, словно между делом.

Покончив с домашними делами и переодевшись, я почти сразу вышла к Эшли. Хотелось сменить обстановку, выдохнуть, спрятаться от собственных мыслей.

Дверь её квартиры была приоткрыта. Я разулась, привычно бросив кеды у порога, и, не спрашивая разрешения, прошла в комнату. Улеглась на кровать, уставившись в потолок, пока Эшли крутилась перед зеркалом, наводя марафет. Щёлкали кисточки, шуршали упаковки, пахло духами и чем-то сладким.

Она поймала мой взгляд в отражении. Медленно развернулась ко мне и ехидно улыбнулась — той самой улыбкой, от которой всегда хотелось либо смеяться, либо сразу защищаться.

— Ну что, подруга, — протянула она. — Как дела? Рассказывай... что у тебя с Тенебрисом?

— Что у меня с Тенебрисом?.. — я вылупилась на неё, приподнимаясь на локтях. — Ты вообще о чём?

— Да ладно тебе, — она фыркнула. — Я видела, как он увозил тебя домой. И ту драку, которую он устроил. Такое просто так не делают.

— Боже, Эшли, — простонала я. — У меня с ним ничего не было. Если Лари узнает — он его убьёт. Или меня. Или всех сразу.

Она прищурилась, делая вид, что внимательно оценивает своё отражение, а потом бросила как бы между делом:

— А засос? Что об этом скажешь?

Я глухо застонала и уткнулась лицом в подушку, пытаясь спрятаться от реальности. Подушка не спасла — только заглушила мой голос.

Эшли расхохоталась. Громко, искренне, совершенно не щадя меня.

— Ты невыносима, — пробормотала я, не поднимая головы.

— Зато честная, — усмехнулась она. — И явно по уши в неприятностях.

— А у тебя? — спрашиваю я, переворачиваясь на спину и глядя на Эшли. — Ты так ловко ушла от темы.

Она замирает. На секунду. Ровно на ту, когда по отражению в зеркале я понимаю — попала в точку.

— А что у меня? — она усмехается, но в этой улыбке нет привычной лёгкости. — Помнишь того Ра... того самого, с которым ты танцевала, который потом чуть-чуть пострадал?

— Ну?.. — осторожно тяну я.

Эшли резко разворачивается ко мне, скрещивая руки на груди.

— Да, я с ним переспала, — бросает она прямо, без пауз. — А потом он свалил. Как последний мудак.

Я приподнимаюсь, садясь на кровати.

— Серьёзно?..

— Более чем, — она фыркает. — Ни звонка, ни сообщения. Утром — пустая сторона кровати и тишина.

— Эш... — начинаю я, но она перебивает.

— Не надо, — резко. — Я сама виновата. Думала, что хоть раз всё будет по-другому.

— Сегодня вечером идём в клуб. — Эшли поворачивается ко мне, уже застёгивая серьги.

— В клуб? — я поднимаю свою темную бровь,

— Ты серьёзно сейчас?

— Абсолютно, — она улыбается так, будто уже всё решила за нас обеих.

— Мне это запрещено, — фыркаю я. — Лари точно не одобрит такую идею.

— Ох, Лари, Лари... — Эшли закатывает глаза. — Он тебе кто, отец?

— Иногда ведёт себя именно так, — бурчу я. — Если узнает — будет скандал.

Она подходит ближе, наклоняется ко мне и понижает голос, словно делится тайной:

— А кто сказал, что он узнает?

— Эшли... — тяну я, уже чувствуя подвох.

— Ты выйдешь через балкон, — спокойно продолжает она. — Я заеду за тобой.

— Зато ты наконец-то поживёшь, — она улыбается мягче. — Один вечер, Лив. Всего один.

Я отворачиваюсь, глядя в потолок.

— Если Лари узнает...

— Он не узнает, — уверенно перебивает Эшли. — Я тебе обещаю.

— Так что? — она наклоняет голову. — Рискнём?

Я выдыхаю, закрываю глаза и почти неслышно говорю:

— Я подумаю.

Эшли усмехается — победно.

— И не думай, что мы закрыли тему с засосом, — Эшли тычет в меня пальцем, прищурившись. — Мы к ней ещё вернёмся. Обязательно.

Я томно вздыхаю, закатывая глаза, и сползаю с кровати. Сердце неприятно ёкает — будто от одного этого слова внутри всё сжимается.

Глава 3.

Каэльрис

Внутри меня выжженная пустыня. Глухая, безмолвная пустота, где не растет ничего, кроме ледяного расчета и инстинктов. Я давно перестал искать в себе остатки человечности — это лишний балласт, который мешает нажимать на курок или ломать чужие судьбы. Я научился носить эту пустоту как дорогую броню, безупречно сшитую и непроницаемую для боли.

Но Ливиана... она — единственный сбой в моей системе. Единственная живая клетка в моем мертвом теле.

Я стою на балконе своего пентхауса, и ночной воздух бьет в лицо холодом, который я почти не чувствую. Я только что вернулся от Миаранды. Она сделала всё, что должна была: её податливое тело, её привычные ласки, её готовность исполнить любой каприз. Это была чисто механическая разрядка, попытка сбросить то дикое, первобытное напряжение, которое скрутило мои мышцы в узлы. Но стоило мне закрыть глаза, как вместо податливой Миаранды я видел вспышки темных волос и чувствовал запах, который преследовал меня с самой уборной клуба.

Ярость. Она до сих пор кипит в венах, густая и черная, как смола.

Когда я заметил её в толпе своего клуба, я на секунду замер, не веря собственным глазам. Мой стакан с виски едва не треснул в руке. Сначала я убеждал себя, что это галлюцинация, порожденная паранойей и недосыпом. Но нет, блять. Это была она.

Моя послушная девочка, которая должна была мирно спать в своей постели, стояла там, в эпицентре этого гребаного вертепа. Она танцевала. И как она это делала... Каждое движение её бедер, каждый изгиб спины, каждый случайный взмах рук под неоновыми лучами был подобен удару хлыста по моему самообладанию. Я видел, как на неё смотрят. Я чувствовал эти грязные, вожделеющие взгляды десятков мужчин, которые прикасались к ней мысленно.

В ту минуту я хотел сжечь этот клуб дотла вместе со всеми, кто смел на неё смотреть.

Контроль? К черту контроль. Когда я увидел, как какой-то ублюдок пытается подойти к ней, во мне проснулся зверь, которого я годами держал на цепи. Я спустился вниз не для того, чтобы поговорить. Я шел за своей добычей.

Я до сих пор чувствую на губах вкус её страха и её желанного ответа. То, как она дрожала в моих руках, как пыталась сопротивляться, а потом плавилась под моим натиском — это наркотик, от которого нет противоядия.

Я объявил на неё свои права. Я выжег своё имя на её коже этим поцелуем. И то, что она посмела сбежать, пока я разбирался с идиотом-другом, только раззадорило мой охотничий инстинкт.

Ей нет восемнадцати. Чертова цифра, которая должна была стать барьером, стеной, колючей проволокой. Но когда я смотрю на неё, я не вижу ребенка. Я вижу женщину, которая одним своим существованием перевернула мой упорядоченный, мрачный мир. Она взрослая. Достаточно взрослая, чтобы заставить меня — человека, который не боится ни черта, ни бога — захлебываться от собственной одержимости.

Я злой? Да. Ревнивый? До кровавых мальчиков в глазах. Эгоист? Безусловно. Я хочу владеть ею целиком: её смехом, её слезами, её каждым вздохом. Я хочу запереть её в золотой клетке, чтобы ни один посторонний взгляд не осквернил фарфоровую белизну её кожи.

Воспоминание о дне рождения Эшли вспыхивает в сознании, как раскаленный уголь. Этот щегол, Рай... или как там звали этого ничтожного ублюдка, который крутился рядом с ней?

Мои руки чесались сломать ему челюсть, вырвать хребет прямо там, среди конфетти и дурацкой музыки. Только её присутствие удерживало меня от того, чтобы превратить праздник в бойню. Я не хотел быть для неё монстром.

Но потом... когда мы остались одни.

Боже, в тот момент я едва не перешел черту. Я был в шаге от того, чтобы забрать её всю, подчинить, оставить на ней след, который не смоет ни одно время. Я бы не жалел об этом. Жалела бы она, проснувшись утром и осознав, что отдала себя мне. Её мать появилась вовремя — как спасительный круг для неё и как проклятие для меня.

В кабинете царит мертвая тишина, нарушаемая лишь едва слышным гулом системного блока. Я сижу в глубоком кожаном кресле, утопая в тени, и только холодный, мертвенно-голубой свет монитора выхватывает острые скулы и мои плотно сжатые губы.

На экране — она. Моя маленькая, непокорная Ливиана.

Теперь она спит. Лив свернулась калачиком, уткнувшись лицом в подушку, её дыхание стало ровным и глубоким. На мониторе видно, как мерно вздымается её грудь. Она выглядит такой хрупкой, такой беззащитной в этой комнате, залитой мягким светом ночника. Она и не подозревает, что прямо сейчас, через километры дорог и бетонные стены, я нахожусь рядом с ней. Ближе, чем кто-либо другой. Ближе, чем она сама себе позволяет.

Это ненормально? О, я знаю. Это чистое безумие. Одержимость, граничащая с паранойей. Обычные люди назвали бы меня психопатом, преследователем. Но я никогда не был «обычным». В моем мире, чтобы удержать то, что тебе дорого, нужно вырыть вокруг этого ров и расставить часовых.

Я подаюсь вперед, вглядываясь в зернистое изображение. Мои пальцы непроизвольно касаются холодного стекла монитора там, где на подушке рассыпались её темные волосы.

Внутри меня ворочается что-то темное и тяжелое. Это не просто похоть. Это жажда тотального контроля. Я должен быть уверен, что ни один подонок вроде Рая, ни один случайный парень из клуба не посмеет даже помыслить о том, чтобы войти в эту комнату.

Она — моя собственность, мой личный алтарь, на который я готов приносить жертвы.

Я наблюдаю, как она переворачивается на другой бок, и одеяло чуть сползает с её плеча. Мои глаза темнеют. Я помню вкус этой кожи. Помню, как она пахнет — ванилью и тем самым бунтом, который я так отчаянно хочу подавить.

Я нажимаю кнопку записи, сохраняя фрагмент её сна, и откидываюсь на спинку кресла.

Подушечка пальца привычно находит старый след на губе. Грубая, едва ощутимая нить шрама — «подарок» от человека, которого я когда-то называл отцом. Каждый раз, касаясь этой отметины, я чувствую холодный привкус того дня. Его крики, его пьяную ярость и то, как он посмел осквернить память моей матери своими грязными словами.

Глава 4.

Ливиана

Прошло три дня с той ночи. Три дня, которые я провела в попытках стереть из памяти вкус его губ и жар кожи. Говорят, что стыд — это плата за храбрость быть собой, но сейчас мне кажется, что это просто непосильный налог на мою глупость. Я просыпаюсь с ощущением, будто внутри меня выжженная пустыня. Липкое, удушающее чувство стыда сдавливает горло при каждом воспоминании о том, как я сама напрашивалась на тот урок.

Я спускаюсь вниз, стараясь ступать как можно тише.

— Привет, Джер, — говорю я, заходя на кухню.
Джеремми, как всегда безупречный даже в домашнем халате, сидит за столом. Перед ним разложены бумаги, а в воздухе стоит аромат дорогого табака и яичницы.

— Доброе утро, Лив. Как дела? — Он не поднимает глаз от документов, его голос звучит ровно и профессионально.

— Хорошо. Твои как?

— Как обычно, — лаконично бросает он.

Типичный Джеремми. Я молча прохожу к кофемашине. Наливаю себе полную кружку черного кофе; густой пар поднимается вверх, щекоча нос и немного приводя в чувство.

Держа кружку обеими руками, я направляюсь не к себе, а в комнату к брату. Мне нужно заземлиться, почувствовать что-то привычное и безопасное.

Эларион лежит на кровати, уткнувшись в телефон. Его пальцы бешено стучат по экрану — он что-то усердно печатает, даже не замечая моего появления. Я бесцеремонно укладываюсь рядом, толкая его бедром.

Он реагирует мгновенно: убирает телефон и молча отодвигается, давая мне больше места.

Без лишних слов он забирает у меня кружку и делает медленный, вдумчивый глоток. Его движения кажутся какими-то заторможенными.

Опуская кружку обратно, он не рассчитывает траекторию. Тяжелый край керамики с глухим стуком врезается мне прямо в лоб.

— Черт! — я шиплю от неожиданной боли, прижимая ладонь к ушибленному месту.

— Боже, Лив, прости... я нечаянно, — бормочет он.

В его голосе нет привычного сарказма. Эларион притягивает меня к себе и осторожно целует в то самое место на лбу, куда пришелся удар. Затем еще раз. И еще. Его поцелуи — маленькие, нежные, почти лихорадочные — заставляют меня замереть. Это не похоже на его обычную братскую заботу. В этом жесте слишком много... отчаяния?

Мне становится не по себе. Внутри нарастает странное, колючее беспокойство. Я резко поднимаю голову, заставляя его отстраниться, и заглядываю ему в лицо.

Его глаза. Обычно ясные и насмешливые, сейчас они выглядят пугающе. Зрачки расширены настолько, что почти полностью поглотили радужку, а на белках проступила сетка лопнувших красных капилляров. Взгляд кажется расфокусированным, мутным.

— С тобой всё в порядке? — голос звучит тише, чем я планировала.

— Да, — он облизывает пересохшие губы и пытается улыбнуться, но выходит какая-то кривая гримаса. — А что не так?

— Просто... — я осекаюсь, не зная, как сказать, что он выглядит так, будто не спал неделю или... или принял что-то покрепче кофе.

Весь день пролетел в суете: торговые центры, примерки, бесконечный мамин энтузиазм. Но едва я приняла душ и натянула шелковую пижаму, как в доме воцарилась вязкая, почти осязаемая тишина. Я подошла к полке, потянулась за книгой, и в этот момент воздух в комнате словно сгустился.

За спиной раздался отчетливый, глубокий вдох.

Я замерла. Мороз прошел по позвоночнику, хотя в комнате было тепло. Медленно, боясь дышать, я обернулась. В глубоком кресле, в самом темном углу, неподвижно застыл силуэт. Сначала я убеждала себя, что это гора одежды или игра теней, но тень шевельнулась.

— Лари, это ты? — голос сорвался на хрип.

Силуэт начал медленно подниматься, вырастая из темноты. Я в панике схватила тяжелую статуэтку с комода, отступая назад, пока не уперлась в стену. Мое сердце чуть не выскочило из груди, когда в полоску лунного света шагнул он. Каэльрис.

Его взгляд был ледяным, а в темных глазах горел какой-то первобытный, хищный азарт. Он выглядел как охотник, который наконец загнал добычу в угол.

— Боже мой... откуда ты тут взялся? Что тебе нужно? — прошептала я, судорожно прижимая статуэтку к груди.

— Соскучился, — просто бросил он. Его голос вибрировал в тишине, а расстояние между нами неумолимо сокращалось.

— Не подходи!

— С каких это пор ты стала меня остерегаться? — Он усмехнулся, и в этой улыбке не было ни капли доброты. — Или тебе просто слишком неловко, Ливи?

— Уходи, или я буду кричать! — Мои пальцы побелели, сжимая холодный металл фигурки.

— Кричи, — выдохнул он, подходя почти вплотную. — Я с удовольствием послушаю.

Секунда — и он впечатал меня в стену. Я не раздумывая ударила его локтем в живот. Иса охнул, на мгновение ослабив хватку, но это его только разозлило. Прежде чем я успела замахнуться статуэткой, он перехватил мои руки, скрутил их за спиной и одним рывком швырнул меня на кровать.

Я упала на живот, задыхаясь от неожиданности. Каэльрис тут же навалился сверху, прижимая меня своими бедрами к матрасу. Я хотела обернуться, чтобы высказать ему всё, что думаю, но слова застряли в горле. В поле моего зрения мелькнула холодная сталь.

Нож. У него был чертов складной нож.

— Пискнешь — и я изрисую твою прелестную мордочку, — прорычал он мне в затылок. Лезвие холодом коснулось моей щеки.

— Хорошо... — выдавила я, чувствуя, как по телу разливается странная смесь ужаса и дикого, запретного возбуждения.

— Вот и умничка.

Его рука, грубая и горячая, коснулась моей талии там, где задрался топ пижамы. Он медленно повел ладонью вверх, сминая нежную ткань, оглаживая ребра.

— Хорошая девочка... — прошептал он прямо в ухо, обжигая дыханием.

Я сделала резкий, рваный вдох. Он придвинулся еще ближе, и мои глаза расширились: я отчетливо почувствовала, как его напряженное достоинство уперлось мне в бедро через тонкую ткань моих шорт. Иса повторил движение, втираясь в меня, и я не выдержала — стон сорвался с губ, и я тут же прикрыла рот ладонью, заглушая его.

Он резко перевернул меня на спину. Мои ноги машинально обхватили его бедра, удерживая его на себе. Я смотрела на него снизу вверх, жадно ловя воздух. Взгляд невольно упал на его серые спортивные штаны, которые теперь не скрывали абсолютно ничего. В горле мгновенно пересохло.

Часть 2.

Продолжение

— Ты что творишь, придурок?! — рев Лари заглушает даже шум уходящих вдаль машин.

Брат подлетает к автомобилю Исы, как разъяренный бык. Его лицо, еще утром казавшееся изможденным, сейчас искажено первобытной яростью. Он рывком открывает пассажирскую дверь и, не церемонясь, буквально выдергивает меня из салона.

Мои ноги едва касаются гравия, я спотыкаюсь, но он мертвой хваткой вцепляется в мои плечи, прижимая меня к капоту своей машины.

— Ты что здесь забыла?! — орет он мне прямо в лицо. От его крика закладывает уши. — Еще и с НИМ?!

Он трясет меня так сильно, что зубы клацают. В его глазах — безумный коктейль из бешенства и того самого липкого страха, который он пытался спрятать за агрессией.

— Ты где вообще должна быть, а?! — его голос срывается, переходя на хрип.

— Не трогай её.

Голос Исы раздается из темноты, со стороны водительской двери. Он тихий, пугающе спокойный и вибрирует такой скрытой угрозой, что Лари на секунду замирает. Каэльрис выходит из машины, не спеша, по-кошачьи, но в каждом его движении — готовность к прыжку.

Лари оборачивается, и я вижу, как на его шее вздуваются вены. Он смотрит на лучшего друга как на злейшего врага.

— Не лезь, Иса. Это не твоя забота. Это моя сестра, и я сам разберусь, в какое дерьмо она вляпалась!

— Ошибаешься, — Каэльрис делает шаг вперед, сокращая дистанцию. Его стальной взгляд пригвождает брата к месту. — Теперь это моя забота.

Лари криво, зло улыбается. Эта улыбка пугает меня больше, чем его крик. Это улыбка человека, который только что нашел подтверждение своим самым страшным подозрениям. Он снова переводит взгляд на меня, и его пальцы сжимают мое предплечье так сильно, что я невольно вздрагиваю от боли.

— Еще раз спрашиваю... Что ты тут забыла, Лив? Зачем ты села к нему в машину? — Его голос стал тихим, но каждая буква бьет под дых.

— Отпусти её! — Иса срывается с места. Он резко отталкивает Лари от меня, загораживая меня своим телом.

Они стоят лицом к лицу. Два хищника, между которыми только что рухнули годы дружбы. Напряжение в воздухе такое плотное, что его, кажется, можно потрогать пальцами. Я стою, вжавшись спиной в холодный металл машины, и слышу только бешеный стук своего сердца — бум-бум-бум — прямо в ушах.

Лари долго смотрит на Ису. Затем переводит тяжелый, затуманенный взгляд на меня — на мои растрепанные волосы, на искусанные губы, на топик, который слегка задрался. В его глазах сгущается непроглядная тьма. Я вижу, как в его голове со скрипом соединяются детали этой безумной головоломки.

— Ты что... — Лари делает паузу, и его голос звучит так, будто он задыхается, — ...спишь с ним?

Каждое слово падает между нами как раскаленный свинец.

— Лари, ты обдолбался, что ли?! — рявкает Иса, делая еще шаг навстречу, его кулаки сжаты до белизны. — Отвали от неё. Ты не в себе.

Лари вцепляется в мои запястья с такой силой, что я вскрикиваю от неожиданности.

— Ты идёшь со мной! — Его голос срывается на хриплый, надрывный лай. Он буквально волочит меня по гравию в сторону своей машины.

— Убери от неё руки! — Этот рык Исы я не забуду никогда. Он звучит так, будто зверь внутри него наконец сорвался с цепи. Каэльрис подходит вплотную, его плечи напряжены, а в глазах полыхает холодный огонь.

— Попробуй меня остановить! — Лари бросает это как вызов, как плевок в лицо, продолжая сжимать мои руки до синяков.

В этот момент Иса переводит взгляд на меня. Всего на секунду. В его глазах — немой вопрос, поиск хоть какой-то опоры. Я отчаянно качаю говолой, чувствуя, как по щекам катятся первые слезы. «Не надо, пожалуйста, не надо...» — умоляю я беззвучно. Но точка невозврата уже пройдена.

Рывок. Удар.

Кулак Исы с глухим, костным хрустом впечатывается в челюсть Лари. Брат отлетает назад, на мгновение выпуская мои руки, и воздух наполняется металлическим запахом крови. Но Лари не падает. Он вытирает губу тыльной стороной ладони, скалится и с диким воплем бросается на Ису.

Они сходятся в центре площадки, как два гладиатора, у которых не осталось ничего, кроме взаимной ненависти. Я отскакиваю назад, прижимая ладони к лицу, не в силах оторвать взгляд от этого кошмара.

— Перестаньте! Пожалуйста, хватит! — мой крик тонет в глухих ударах плоти о плоть.

Они бьют друг друга безжалостно, словно хотят стереть само существование соперника. Иса бьет точнее, профессиональнее — каждый его выпад хлесткий, как удар плетью. Лари же берет грубой силой и яростью, его удары хаотичны, но тяжелы.

С глухим стоном они заваливаются на капот машины Исы, сминая металл. Снова на асфальт. Я вижу, как кровь заливает лицо Лари, как у Исы рассечена бровь и алая струйка стекает по щеке, пачкая его футболку. Они не чувствуют боли — только адреналин и жажду уничтожения.

Лари хватает Ису за ворот, пытаясь придушить, но Каэльрис коротким, жестким ударом в живот заставляет его согнуться, а затем впечатывает костяшки ему в челюсть. Громкие, мокрые звуки ударов разносятся в ночной тишине, разрезая мне душу.

Я стою, и мои колени дрожат так сильно, что я едва держусь на ногах. Слёзы застилают обзор, превращая их драку в кровавое пятно. Они не слышат моих мольб, они вообще больше не люди — просто сгустки злости и старых обид.

Вдруг тишину прорезает новый звук. Оглушительный визг шин заставляет меня вздрогнуть всем телом. Прямо рядом с нами, поднимая облако пыли, тормозит угольно-черный внедорожник. Двери распахиваются одновременно.

Из салона вылетают трое парней. Я никогда не видела их раньше — широкие плечи, лица, скрытые в тени кепок, и татуировки, проглядывающие из-под рукавов. В их движениях нет суеты гонщиков, только холодная решимость профессионалов.

Парни из внедорожника держали Лари мертвой хваткой. Брат рвался из их рук, как раненый зверь, его кроссовки скребли по гравию, выбивая пыль. Лицо Лари превратилось в месиво: разбитая губа припухла, на скуле наливался багровый кровоподтек, но глаза... в них полыхала такая яростная, черная ненависть, что мне стало физически холодно.

Глава 5.

Небо над кладбищем раскололось, выпуская на волю ярость стихии. Дождь бил наотмашь, ледяными иглами прошивая насквозь мою одежду, но я не чувствовал холода. Гром гремел где-то в самой груди, вторя моему собственному глухому рычанию. Под ногами хлюпала размокшая глина, смешиваясь со слезами, которые я наконец-то мог не скрывать за стеной ливня.

Я упал на колени, не заботясь о том, что пачкаю руки в этой липкой, серой грязи. Сил больше не было. Всё, что я строил, кем пытался быть — всё рухнуло здесь, у этого гранитного камня.

С овальной фотографии на меня смотрела она. Её улыбка — нежная, солнечная, такая живая, что на мгновение мне показалось, будто я чувствую запах её волос сквозь запах озона и мокрой земли. Моя девочка. Моё единственное спасение, которое я собственноручно отдал тьме. Я медленно опустился на холодную могильную плиту, прижимаясь щекой к её выгравированному имени. Глина пачкала лицо, но мне хотелось врасти в эту землю, просочиться сквозь слой грунта, чтобы оказаться рядом. Чтобы снова закрыть её собой.

— Прости... — шепот утонул в раскате грома.

Я подрываюсь с кровати, задыхаясь. В комнате царит мертвая тишина, лишь пульс в висках отбивает ритм того самого грома из сна. Пот градом катится по спине, а пальцы до сих пор помнят холод могильного гранита. Еще один бред. Мой собственный мозг превратился в пыточную камеру, методично уничтожая меня тем, что мне дороже всего. Он бьет по самому больному. Вода в бассейне была ледяной, именно такой, какая была мне нужна, чтобы выжечь из памяти остатки ночного кошмара. Я вышел на бортик, ощущая, как каждая мышца гудит от напряжения. Короткий узел полотенца на бедрах, капли воды, стекающие по шрамам на груди.

Аврора вошла бесшумно, как тень. Поставила стакан с ледяным виски на столик и тут же исчезла. Она знала правила: не смотреть, не спрашивать, не существовать, пока я не позволю.

Тишину разорвал резкий звук открывающихся дверей. Миранда. Она шла ко мне своей вызывающей походкой, насквозь фальшивая — от нарощенных волос до силикона, который едва удерживал лиф её тесного платья.

— Почему твоя охрана не хотела меня впускать? Уволь его немедленно, Иса! — её голос резал слух своей капризностью.

— Я тебя не звал, — бросил я, даже не обернувшись к ней. Голос звучал безжизненно, как осыпающийся лед.

— Разве мне нужно приглашение, котик? — Она подошла вплотную.

Её наманикюренные пальцы, холодные и цепкие, скользнули по моему влажному торсу, очерчивая рельеф пресса. — Разве ты мне не рад?

В ту же секунду в моей голове вспыхнуло лицо Ливианы. Её искусанные губы, её расширенные от ужаса и желания зрачки, то, как она выгибалась подо мной. Мне нужно было выплеснуть это дерьмо, содрать с себя это напряжение, и Миранда была лишь удобным куском мяса.

Я резко, до хруста в пальцах, вцепился в её светлые волосы. Она даже не успела пискнуть, как я развернул её лицом к стене и прижал щекой к ледяному, влажному кафелю.

— Иса... — выдохнула она, но я не дал ей закончить.

Одним рывком задрав подол её платья, я вошел в неё. Металлическая пружина внутри меня лопнула. Движения были резкими, рваными, лишенными какой-либо нежности. Я схватил её за шею, сжимая пальцы на горле, чувствуя, как бьется её пульс под моей ладонью. В этот момент я готов был задушить её, просто чтобы заглушить тот вой одиночества, что сидел внутри.

Я вдалбливал её в холодную стену, каждый толчок отзывался глухим звуком удара тела о камень.

— Вижу... ты скучал... — простонала она, пытаясь поймать ртом воздух.

Мне было плевать. Плевать на её стоны, плевать на то, что где-то в коридоре может пройти домработница. Это мой замок, моя личная преисподняя, и я был здесь единственным богом. Я закрыл глаза, представляя на месте этого податливого тела Ливиану, и от этой мысли мои движения стали еще жестче, превращая секс в акт первобытной агрессии.

Я брал её так, будто пытался вытрахать из себя саму мысль о другой, но образ Лив только ярче вспыхивал перед глазами с каждым моим выдохом.

Я выплеснул в неё всю свою ярость, но не получил облегчения. Последний толчок был резким, почти болезненным, и я отстранился, чувствуя лишь холод и пустоту. Миранда, тяжело дыша, попыталась повернуться ко мне, её размазанная помада и растрепанные волосы вызывали у меня только одно чувство — тошноту. Я молча поднял с пола полотенце и одним движением обернул его вокруг бедер, закрепляя узел так туго, будто затягивал удавку на шее этой ночи.

— Пошла вон, — бросил я, не глядя на неё. Голос звучал как треск ломающегося льда.

— Что? — Она замерла, поправляя задранное платье, в её глазах мелькнуло недоумение, смешанное с обидой. — Иса, мы же только что...

Я медленно повернул к ней голову. Мой взгляд, тяжелый и пустой, заставил её осечься на полуслове.

— Я не повторяю дважды. Вон я сказал, — чеканя каждое слово, произнес я.

Миранда замерла, хлопая своими нарощенными ресницами, которые сейчас казались мне лапками дохлых пауков. Этот тупой, непонимающий взгляд выбешивал меня сильнее, чем проигранная гонка. Я уже открыл рот, чтобы рявкнуть, но в дверях бассейна показалась знакомая фигура.

Даниэль. Единственный из всей этой шоблы, кто имел наглость заявляться ко мне домой без звонка и не бояться, что я прострелю ему колено. Он окинул взглядом представшую картину — растрепанную Миранду и мой взбешенный оскал — и понимающе усмехнулся.

— Дэн, будь добр, выкинь эту суку на улицу, — бросил я, отворачиваясь к панорамному окну.

— Что?! Иса, ты не можешь так со мной поступать! — взвизгнула Миранда, и этот ультразвук окончательно доконал мое терпение. — Я всё расскажу...

— Кому? — Дэн уже был рядом. Он не стал церемониться: просто подхватил её, как мешок с костями, и закинул на плечо. — Слышала босса, куколка? Твоё время вышло.

Миранда начала брыкаться, поливая нас отборным матом и колотя кулачками по спине Дэна, но тот лишь прихлопнул её по заднице, чтобы замолчала, и с её затихающими криками вышел из помещения. Наконец-то тишина. Я опустился в тяжелое кожаное кресло, чувствуя, как холодный пот остывает на коже. В руке привычно материализовался стакан с виски. Лед мелодично звякал о хрусталь — единственный звук, который не раздражал.