Опасно Настоящие

Глава 1. Звук тишины

POV Эдвард

Тишина здесь была другого сорта. Не напряжённая, затаившаяся тишина безопасных домов с бронированными стеклами, а ленивая, разлитая в воздухе, как мёд. Её нарушали только шелест сосен, перекличка птиц да редкий отдалённый гул моторной лодки на озере. Именно эта непривычная тишина и будила меня в пять утра.

Я лежал, глядя в потолок из тёмного дерева, и слушал. Сердце билось ровно, но в теле оставалась привычная готовность — мышцы собранны, сознание сканирует пространство на угрозы. Старая привычка. Как шрам, который чешется, когда меняется погода.

Рядом спала Белла. Она повернулась ко мне, её дыхание было тёплым и ровным. Одна рука лежала у неё на животе. Ещё плоском, но уже не таком, как месяц назад. Там росла жизнь. Наша жизнь. Мысль до сих пор вызывала не радость, а ледяную волну ответственности, от которой сжималось всё внутри.

Я осторожно, чтобы не разбудить её, выбрался из-под одеяла и подошёл к окну. Наш дом стоял на склоне, и из панорамного окна открывался вид на озеро, гладкое, как чёрное стекло в предрассветных сумерках. Ни огоньков. Ни движения. Только природа.

«Роб», — прошептала она с кровати. Она уже не спала.

«Я здесь, Крис», — ответил я, не оборачиваясь. Имена всё ещё резали слух. Роберт и Кристен Ашфорд. Канадцы британского происхождения. Он — механик, работающий на удалёнке над проектами реставрации старых двигателей. Она — писатель, ищущая вдохновения в глуши. Легенда была простой и правдоподобной. Морис сделал всё чисто.

Она подошла ко мне, обняла сзади, прижалась щекой к спине. Её руки были тёплыми.

«Опять не спишь?»

«Спится слишком хорошо. Это настораживает», — честно признался я.

Она тихо рассмеялась. «Ты параноик».

«Параноики выживают», — автоматически ответил я, оборачиваясь и обнимая её. Она была в моей футболке, босиком. Её волосы пахли дымом от вчерашнего камина и чем-то своим, сладким.

«Мы выжили. Теперь нужно научиться жить», — она посмотрела мне в глаза. В её взгляде была мудрость, которой не должно быть у двадцатипятилетней девушки, выросшей в золотой клетке. Эта мудрость была оплачена кровью, страхом и потерей иллюзий.

Я поцеловал её в макушку. «Идём, сделаю кофе».

Кухня была наша любимая комната. Просторная, с деревянным столом ручной работы и видом на ту же воду. Я приготовил две чашки эспрессо в старой машине, которую мы купили на блошином рынке в Монреале. Ритуал. Ещё один кирпичик в стене нормальной жизни.

Белла села на подоконник, завернувшись в плед, и смотрела, как загорается восток.

«Сегодня поедешь в город?» — спросила она.

«Нужно забрать посылку с запчастями. И заглянуть в магазин. Закончилась соль». Соль. Обычная соль. Мне всё ещё нравилось произносить такие слова. Они были такими... мирными.

«Я поеду с тобой», — сказала она неожиданно.

Я нахмурился. «Ты уверена? В прошлый раз тебе стало нехорошо в толпе».

«Толпы в Порт-Оберне не бывает. Там семь улиц и один супермаркет. Мне нужно... привыкать, Эд. Я не могу вечно сидеть в этой башне из слоновой кости». Она говорила мягко, но в её тоне звучала сталь. Та самая сталь, что помогла ей воткнуть нож в бедро наёмника и ударить кочергой по руке Карлайла Каллена.

«Хорошо», — сдался я. «Но мы ненадолго».

Она улыбнулась, подошла и поцеловала меня в губы. Вкус кофе и утра. «Я знаю. Обещаю не заводить дружбу с кассиршей».

Час спустя мы ехали по гравийной дороге в наш старенький пикап. Белла смотрела в окно на мелькающие сосны. На ней были простые джинсы, свитер и никакого макияжа. Она была неотразима.

«Ты думаешь о нём?» — спросила я, не глядя на неё, сосредоточившись на дороге.

«Об отце? Иногда. Не так, как раньше. Не со страхом. С... недоумением. Как будто смотрю на чужую плохую сказку». Она помолчала. «А ты? О Карлайле?»

«Думаю о том, жив ли он ещё. И если жив — о чём он думает в своей камере». Я сжал руль. «Думаю, он строит планы. Это всё, что он умеет».

«Он проиграл», — твёрдо сказала Белла. «У него нет фигур на доске. Кроме, может быть, нас. И мы вне игры».

Я хотел сказать, что такие люди, как Карлайл, всегда находят новые фигуры. Но промолчал. Не хотел портить ей утро.

Порт-Оберн встретил нас запахом хвои, свежей рыбы и кофе из единственной закусочной «У Мориса» (ирония судьбы, над которой мы горько усмехнулись в первый раз). Городок был крошечным, но живым. Рыбаки разгружали улов, пара туристов с фотоаппаратами щёлкала у причала.

Мы зашли в магазин «Оберн Сентрал» — семейный, где продавали всё от гвоздей до органических круп. Колокольчик над дверью звякнул. За прилавком стояла миссис Клодин, женщина лет шестидесяти с добрым лицом и острыми глазами.

«Роб! Кристен! Доброе утро!» — её франкоканадский акцент был мелодичным. «Как ваше уединение? Не слишком ли тихо для британцев?»

Мы отработали легенду: мы не из Лондона, а из Эссекса, но для местных, чей горизонт редко простирался дальше Оттавы, мы были «британцами».

«Идеально тихо, миссис Клодин», — улыбнулась Белла, взяв корзинку. «Как раз то, что нужно для работы».

«Ах да, твои книжки! — Клодин просияла. — Для детей?»

«Для детей», — подтвердила Белла, и я увидел, как тень пробежала по её лицу. Мы не обсуждали детей. Не обсуждали будущее так далеко. Но теперь будущее уже пустило корни внутри неё.

Пока Белла выбирала продукты, я направился к стойке с почтой. Наш ящик был под номером 14. Внутри лежала пачка рекламных листовок, счёт за электричество и долгожданная посылка от поставщика автозапчастей. И ещё один конверт. Простой, белый, без марки и обратного адреса. На нём было написано от руки: «Роберт Ашфорд».

Лёд тронулся у меня под кожей. Никто, кроме Мориса и его людей, не должен был знать этот адрес и это имя. Даже они связывались через зашифрованные цифровые каналы, а не бумажной почтой.

Я взял конверт. Он был лёгким. Словно пустым. Я сунул его во внутренний карман куртки, ощущая, как бумага жжёт кожу через ткань.

Глава 2. Призраки в стекле

POV Белла (Кристен)

Фотография лежала между нами на столе, как обвинение. Как провал в реальности. Я смотрела на неё и не чувствовала ничего. Сначала — просто шок, белая, гулкая пустота. Потом, медленно, как холодная лава, поползло узнавание.

Я помнила это платье у женщины. Голубое, в мелкий белый цветочек. Помнила его ткань на щеке — мягкую, пахнущую стиральным порошком и чем-то ещё, тёплым, материнским. Солнце. На фотографии светило солнце, и мама смеялась, запрокинув голову. А я… я смотрела в объектив с тем же серьёзным выражением, что и сейчас, когда пыталась осмыслить эту находку.

«Белла», — его голос, тихий и жёсткий, вернул меня в комнату. Он не звал меня Кристен. Значит, ситуация была по-настоящему серьёзной.

Я подняла на него глаза. «Откуда? Кто мог это прислать?»

«Не Морис. Не его стиль. И не его методы», — Эдвард уже анализировал, его мозг работал на привычных оборотах. Он взял конверт, изучая бумагу, водяные знаки. «Качественная бумага. Европейского производства. Почерк… каллиграфический, старательный. Кто-то старой закалки. Или пытается ей казаться».

««Для неё»», — я процитировала надпись. «Значит, знают, кто я. Знают наше прикрытие. И хотят, чтобы мы… что? Поехали в Цюрих? За каким-то ключом?»

«Это ловушка», — сказал он просто, положив конверт. Его лицо было каменной маской, но я видела бурю в его глазах. Буря страха. За меня.

«Или… или это правда», — выдохнула я, снова касаясь пальцем края фотографии. «Моя мать… она что-то оставила. Она сбежала от отца, но она не была дурочкой. Она что-то планировала. Для меня».

«Это именно то, что захочет, чтобы ты подумала, тот, кто устраивает ловушку». Он подошёл ко мне, взял за плечи. «Кристен, послушай меня. Мы только что обрели покой. У нас есть… есть будущее». Его взгляд упал на мой живот, и в его глазах мелькнула такая незащищённая нежность, что у меня перехватило дыхание. «Мы не можем рисковать. Ничем. Мы сжигаем это. И забываем».

Он был прав. Рационально, тактически, стратегически — он был на сто процентов прав.

Но внутри меня что-то взбунтовалось. Не ребёнок. Что-то более старое. Девочка с той фотографии, которая так и не узнала свою мать. Женщина, которой надоело, что её жизнь определяют мужчины — будь то отец-мафиози, муж-агент или призрак матери, о котором она ничего не знает.

Я отстранилась. «Нет».

«Белла…»

«Нет, Эдвард! — мой голос дрогнул. — Я устала бегать от теней. От своей же тени. Этот ключ… это первая ниточка ко мне самой. Не к Белле Коллинз. Не к Кристен Эшфорд. Ко мне. И я… я должна узнать».

Мы стояли друг напротив друга, разделённые не метрами, а пропастью опыта. Его — где любое любопытство ведёт к пуле. Моего — где незнание собственного прошлого было такой же тюрьмой, как и особняк отца.

Он видел моё упрямство. Видел, и это его бесило, и пугало, и, чёрт возьми, возможно, вызывало какую-то гордость. Он тяжко вздохнул, провёл рукой по лицу.

«Хорошо. Но мы действуем по-моему. Сначала — информация. Безопасно. Удалённо. Если пахнет хоть малейшей угрозой — мы останавливаемся. Ты даёшь слово?»

Я кивнула, чувствуя, как адреналин сменяется нервной дрожью. «Даю».

Он подошёл к спрятанному в книжном шкафу сейфу, достал один из «чистых» ноутбуков и портативный спутниковый модем. Мы сели на диван перед ещё не растопленным камином. Он запустил программы, шифрующие соединение, и начал погружаться в тёмные воды, откуда обычно черпал информацию.

Я не могла сидеть просто так. Я встала, прошлась по комнате. Вечер опускался над озером, окрашивая его в свинцово-серый цвет. Я чувствовала себя ловушкой. Ловушкой между желанием знать и страхом разрушить то немногое, что мы построили.

Через час он оторвался от экрана. Его лицо было задумчивым.
«Рене Свон. Умерла в автокатастрофе в Аризоне, когда тебе было десять. Официальная версия. Но есть слухи… не подтверждённые, из старых полицейских отчётов, что её машину подстроили. Запись утеряна. Она действительно пыталась что-то собрать против твоего отца. Документы. Возможно, деньги. Цюрих… логичное место. Номерных счетов там сейчас нет, но двадцать лет назад…»

«Значит, это может быть правдой», — прошептала я.

«Может. Но это также идеальная наживка. Если кто-то из старых «коллег» твоего отца знал о её планах, он мог выждать момент. И сейчас, когда Коллинз в тюрьме, а ты… жива и, по слухам, где-то скрываешься, решить попробовать выманить. В надежде, что наследство или месть — достаточный мотив».

Мир снова сузился до шахматной доски. И мы были пешками, которые пытались стать игроками. Усталость накатила волной. Всё тело ныло от напряжения.

Я подошла к нему, взяла его лицо в ладони. Он был холодным. «Я не знаю, что делать», — призналась я.

Он закрыл глаза, прижался губами к моей ладони. «Я тоже. Но мы решим. Вместе».

Его слова были броней. Но мне нужно было нечто большее. Нужно было ощущение. Плотское, безоговорочное подтверждение того, что мы здесь, мы живы, мы вместе, несмотря на призраков, стучащихся в дверь.

Я наклонилась и поцеловала его. Сначала нежно, потом с нарастающей интенсивностью. Поцелуй был вопросом и ответом одновременно. Он ответил с той же яростной нежностью, его руки обхватили мою талию, притягивая к себе так, что ноутбук едва не упал на пол.

Мы не пошли в спальню. Мы остались там, на толстом шерстяном ковре перед холодным камином. Это было не о страсти, рождённой от опасности, как в поезде. Это было о необходимости заземлиться. Отыскать друг в друге опору.

Он снимал с меня одежду медленно, почти благоговейно, его пальцы дрожали, когда он расстёгивал пуговицы моей блузки. Я помогала ему, стаскивая с него пиджак, рубашку, пока наши вещи не образовали беспорядочную кучу рядом. Воздух был прохладным, и мурашки побежали по моей коже. Он прикрыл меня своим телом, его тепло было единственным источником жара в комнате.

Его поцелуи спускались с моих губ на шею, к ключице, дальше — к груди, ставшей невероятно чувствительной от беременности. Он касался её губами, языком, с таким вниманием, будто изучал священный текст, и волны чистого, почти болезненного удовольствия растекались по всему моему телу. Я вскрикнула, впиваясь пальцами в его волосы, когда он взял один из уже потемневших сосков в рот, лаская его с терпеливой, доводящей до исступления нежностью.