Опасный контракт с генеральным

1. Угроза

Дождь стучал по подоконнику так, будто кто-то сверху методично бил металлической ложкой по жестяному тазу. Звук был ровный, раздражающий, безнадёжный. В комнате пахло гречневой кашей и мексидолом — резким, аптечным, въевшимся в стены запахом.

Алина сидела на низком табурете возле кровати Миланы. Пальцы её правой руки переплелись с тонкими, почти прозрачными пальцами сестры. Левая рука лежала на колесе инвалидного кресла — холодный металл уже давно стал частью её ладони, как мозоль.

Милана спала. Или делала вид, что спит. Ресницы дрожали слишком часто для настоящего сна.

На прикроватной тумбочке лежала стопка чеков и квитанций, придавленная пустой упаковкой от церебролизина. Последний курс закончился позавчера. Следующий должен был начаться через одиннадцать дней. Денег на него не было уже с прошлого месяца.

Телефон Алины завибрировал на коленях. Экран засветился холодным синим светом. Видеозвонок. Имя вверху — всего три буквы: АНТ.

Она знала, что нельзя отвечать. Знала, что лучше выключить телефон, выдернуть сим-карту, выбросить её в мусоропровод. Но пальцы сами нажали зелёную кнопку.

Лицо Андрея Николаевича Ткачёва появилось почти сразу. Он сидел в машине — судя по кожаной обивке сиденья и размытому от дождя окну за спиной, в дорогой иномарке. На нём была та же белая рубашка с расстёгнутой верхней пуговицей, в которой он обычно проводил планёрки. Только теперь воротник был слегка помят, а под глазами залегли тени.

— Добрый вечер, Алина Сергеевна, — голос был ровный, почти ласковый. — Не спится?

Она не ответила. Горло сжалось так сильно, что воздуха не хватало даже на одно слово.

Мужчина чуть наклонил голову, словно разглядывая её через экран внимательнее.

— Я вижу, ты снова у постели. Хорошая сестра. Всё ещё надеешься, что чудо произойдёт само?

Алина сглотнула. Сухой щелчок в горле прозвучал громче дождя.

— У меня осталось… — начала она хрипло, — осталось десять дней, чтобы найти хотя бы часть. Я продаю всё, что можно. Квартиру уже смотрели двое, я…

— Десять дней? — перебил он мягко. — Нет, милая. Неделя. Ровно семь суток с сегодняшнего вечера. В понедельник утром за Миланой приедет машина из интерната номер четырнадцать. Знаешь, где это? Бирюлёво Восточное. Новое здание, пахнет хлоркой и овсянкой. Там очень строгий режим. Но зато бесплатно. Почти.

Последнее слово он произнёс с лёгкой улыбкой, как будто это была шутка, понятная только им двоим.

Алина почувствовала, как слёзы горячей волной поднимаются под веки. Она сжала руку Миланы сильнее. Сестра дёрнулась во сне и тихо застонала.

— Пожалуйста… — выдохнула Алина. — Я найду. Я уже договорилась с одним человеком, он обещал дать в долг под расписку…

— Под расписку, — повторил Ткачёв, медленно смакуя. — На сорок два миллиона? С процентами, которые банк сам начислит? Ты же кредитный специалист, Алина. Ты лучше меня знаешь, как это работает.

Он помолчал, глядя куда-то в сторону, будто прислушиваясь к шуму дворников по стеклу.

— Я ведь мог просто молча смотреть, как тебя топят. Но я решил проявить человечность. Даю тебе неделю. Потом — интернат. И поверь, я лично прослежу, чтобы документы были оформлены безупречно. У меня есть связи в департаменте соцзащиты. Ты же понимаешь.

Алина зажмурилась. Перед глазами вспыхивали цветные пятна. Ей вдруг стало физически больно дышать — будто кто-то сдавил рёбра стальным обручем.

— Зачем вам это? — спросила она почти шёпотом. — Вы же знаете, что я не оформляла те кредиты. Вы сами подписывали заявки от моего имени. Зачем теперь…

Мужчина резко подался вперёд. Камера телефона качнулась, лицо стало крупнее.

— Потому что ты полезла не в своё дело, девочка. Ты начала копать. Ты скачала выписки по тем самым счетам. Ты даже отправила запрос в службу безопасности — наивно, через внутреннюю почту. Думала, я не увижу?

1.1

Он говорил теперь быстро, без прежней бархатной интонации.

— Я предлагал тебе нормальный вариант. Два миллиона наличными, молчи и живи спокойно. Ты отказалась. Теперь живи с последствиями.

Алина открыла глаза. По щекам уже текли слёзы — горячие, быстрые, неудержимые.
— Милана не выдержит интерната, — сказала она дрожащим голосом. — У неё пролежни уже начинаются, ей нужны повороты каждые два часа, специальный матрас, ЛФК, нейрореабилитация… Там её просто… просто добьют.

— Значит, тебе стоит постараться, — ответил Ткачёв спокойно. — У тебя неделя. Сорок два миллиона. Или я звоню в соцзащиту в понедельник в девять утра. Всё просто.

Он собирался отключиться, но вдруг замер. Посмотрел куда-то ниже камеры, будто читая что-то на экране.

— Кстати, — добавил он почти весело, — передай Милане привет. Скажи, что дядя Андрей очень по ней скучает. И что скоро они снова увидятся.

Экран погас.

Алина сидела неподвижно ещё секунд десять. Потом медленно опустила телефон на колени. Руки тряслись так сильно, что аппарат соскользнул и упал на пол с глухим стуком.

Милана открыла глаза.

— Лин… — голос был слабый, детский, несмотря на девятнадцать лет. — Это опять он?

Алина заставила себя улыбнуться. Получилась гримаса.

— Просто работа, малыш. Ночной звонок из офиса. Всё нормально.

Милана смотрела на неё долго, не мигая. Потом перевела взгляд на окно, где дождь рисовал длинные дрожащие линии.

— Я слышала, — сказала она тихо. — Интернат.

Алина всхлипнула — коротко, резко, как будто подавилась воздухом.

— Нет, — сказала она. — Нет, нет, нет. Никто тебя никуда не заберёт. Слышишь? Никогда.

Милана повернула голову. Глаза у неё были серо-зелёные, почти такого же цвета, как у Алины, только теперь в них стояло что-то тёмное, взрослое, безнадёжное.

— Если заберут… — начала она.

— Не заберут.

— Если заберут, — упрямо повторила Милана, — обещай, что будешь приходить ко мне хотя бы раз в неделю. И привезёшь мою синюю тетрадь со стихами. Обещай?