Опрокинутая радуга

Опрокинутая радуга

Лев МОРОК

Опрокинутая радуга

…Паровозик весело бежал по рельсам в клубах белого дыма. Или пара. А может и того и другого. Если он шёл на подъем и гудел, распугивая плюшевых зверушек и игрушечных деревянных солдатиков, выстроившихся вдоль празднично украшенного перрона.

Перрон был в самом центре огромной витрины «Детского мира», ещё вчера заполненной пингвинами, белыми медведями и новогодними снежинками, падающими с ватного облака на пенопластовые торосы. Тиму витрина не очень нравилась — так, для мелюзги, в лучшем случае для первоклашек. Разве что переливы света завораживали, заставляли сбавить шаг, а то и вовсе остановиться. Прямо на семи ветрах, игравших обрывками упаковок у входа в магазин. И, чтоб не замёрзнуть, глядя под музыку красок на ощипанных пингвинов и облезлых медведей, Тим обычно пробегал мимо, не поднимая головы. Но сегодня…

Сегодня после долгих блужданий за низкими серыми облаками внезапно выглянуло солнце. Яркое. И даже немножко тёплое — если укрыться от ветра и повыше подтянуть молнию на куртке. Но уже потому, что солнце было ярким, Тим не прятал голову под капюшоном. А в витрине не было видно мерцания огней — в ней тысячу раз отражалось солнце. Как и в узких проталинах вдоль стены, где того и гляди побегут первые ручьи.

Хотя нет. В проталинах отражалось не солнце. Там играла радуга. Перевернутая. Потому что она сама была отражением.

Настоящая же радуга рождалась в клубах белого дыма, который валил из чёрной, с красно-белой каймой трубы паровоза. А потом рассыпалась на отдельные цветные лоскуты, разорванная паром, вырывавшимся из паровозного гудка.

Конечно, радуга, сменившая вместе с паровозиком мишек на льдине, никак не могла заполнить собой всю витрину ещё и потому, что её то и дело пугал гудок. Но это Тим мог только предположить — звуки сквозь толстое стекло не просачивались наружу. Да и улица шумела, бежала, торопилась куда-то, и ей было не до паровозика и его гудка. Не то, что Тиму…

— Мальчик, что ты стоишь, как истукан? Всю дорогу перегородил.

Тим вздрогнул от скрипучего возгласа прямо над ухом.

Перед ним стоял старик, в старомодном длиннополом пальто неопределённого цвета, укутанный в шарф, затёртый на изгибах едва ли не до дыр, в низко надвинутой на лоб армейской ушанке. Тим точно знал, что шапка военная, и даже не потому, что на ней остался след от кокарды. Точно такая же валялась у деда на даче, а дед служил в ракетных войсках.

Сейчас перед Тимом стоял старик в армейской ушанке. Но до деда ему было далеко. Он вряд ли был старше, но выглядел…

Более древним! — нашёлся Тим, всё ещё испуганно оглядывая старика, которому не хватило тротуара, чтобы разойтись. В новогодние распродажи у витрины толпились десятки детей и взрослых, и никто никому не мешал, хотя снега было больше, а полоса очищенного тротуара куда уже. Но не спорить же со стариканом, в руках у которого толстенная палка, никак не напоминающая трость, скорее посох. Вряд ли волшебный, но и таким можно хорошо приложить. Среди стариков, хотя чаще старух встречались такие, что в сердцах замахивались на шумную детвору своими палками. Бить не били, но всё ж…

Сам Тим под раздачу ещё не попадал, но видел, как другие мальчишки разбегались от разгневанных бабулек. На его отношение — стариков надо уважать в любом случае — это никак не повлияло. Но занозой засело где-то в голове: не от хорошей жизни старики и другим её могут испортить. Пусть и не нарочно.

Вжав в плечи голову, Тим отступил вплотную к витрине:

— Проходите… Пожалуйста…

— Противный мальчишка, — проскрипел старик и, прихрамывая, пошёл дальше. Его палка вязла в рыхлом снегу, словно сопротивлялась, не хотела оставлять мальчика безнаказанным. И Тим долго провожал старика взглядом: а вдруг вернётся.

Не вернулся. Но, за то время, что Тим пялился вослед старику, паровозик юркнул в туннель, да так и пропал там. Наверное, отправился пополнять запасы.

Бросив напоследок взгляд в витрину, Тим припустил домой. Он и без того сегодня опаздывал, а мама просила прийти пораньше, посидеть с Лёлькой. Лёлька могла бы и сама уже посидеть, не маленькая, но мама просила…

— Где ты опять болтался? — мама была уже в своей неизменной дублёнке и пыталась удержать равновесие, натягивая второй сапог.

Тим, увидев соляные разводы на когда-то модных маминых сапогах, вздохнул, придержал маму за локоть, но рассказывать ничего не стал. Ни про ссору после уроков, ни о паровозике в витрине, ни, тем более, о старике. Он же понимал, что мамин вопрос ри-то-рический. Такой, на который можно не отвечать. Потому что маме некогда выслушивать ответ. Теперь уже и она опаздывает.

— Обед на столе. Поешь сам и Лёльку покорми, она опять только йогурт съела. Вот и перебила аппетит.

Тим покорно кивнул.

— Все, не балуйтесь тут, — мама взлохматила Тиму волосы и выскользнула за дверь.

— А я не буду обедать, — немедленно расставила все точки над «i» Лёлька. Почему именно точки нужно расставлять, мама, то и дело повторявшая эту присказку, не объяснила ни разу. Но Тим и без того знал, что означает это одно: без боя Лёльку будет не заставить съесть приготовленный обед. А значит, времени на игру совсем не останется. Ведь ещё и уроки…

Однако, несмотря на категоричность сестры, всё прошло на удивление гладко. Лёлька, хоть и перемазалась, но сама орудовала ложкой, а Тим поверх тарелки то и дело поглядывал на собранный наполовину пазл. Не абы какой — объемный. Ещё и на ходу.

Правда, до этого дело ещё не дошло, и паровоз, собрать который предстояло из аккуратно вырезанных из толстой фанеры деталей, вовсе не походил на весело дымивший локомотив из витрины в магазине. Но Тиму он нравился. И даже выгодно отличался от магазинного. Тот хоть и дымил как настоящий, но двигался скорее всего не силой пара. Потому что большие паровозные колёса не вращались. И поршни, приводящие их в движение, замерли, будто приклеенные.