Орден проклятых

Пролог

Лайма просыпается от того, что кто-то кричит в коридоре. Открывает глаза — и первым делом видит трещину на потолке. Тонкая, извилистая, тянется от люстры к углу. Каждое утро смотрит и думает: «Интересно, она стала длиннее или мне кажется?»

— Вставай! — доносится голос за дверью. — Вставай, слышишь?! Сегодня появится новенький! Новенький!

Лайма садится на кровати. Простыня сбилась, одеяло на полу — она опять ворочалась всю ночь. Серебряные крылья за спиной вздрагивают, расправляются сами собой, задевают спинку кровати. Девушка морщится, вероятно прижала их во сне, теперь затекли, перья ноют у основания.

Комната маленькая. Узкая кровать у стены, деревянный стол у окна, на стуле гора одежды. На подоконнике горшок с каким-то растением — давно засохшим, но Лайма всё не выкидывает. Слишком много всего выкинули за эти годы.

За дверью топают. Крики не стихают. Лайма встаёт, натягивает рубашку. Половицы скрипят под босыми ногами. Выходит в коридор. Стены когда-то были белыми, теперь пожелтели, кое-где облупились. Вдоль стен много дверей, и почти все закрыты. Светокамни под потолком горят тускло, старые уже, заряд держат плохо. В дальнем конце коридора темно, хоть глаз выколи.

Там уже толпа. Вета носится по этажу как угорелая, колотит во все двери кулаками. Серебристые крылья так и ходят ходуном, перья топорщатся, кончики задевают стены.

— Вы что еще спите?! Тим! Ист! Подъём!

Из соседней двери высовывается Тим. Лохматый, сонный, глаза щурит. Перья крыльев торчат в разные стороны — он на них во сне лежал, теперь они как у общипанной курицы. Тим трет затылок, зевает.

— Чего орёшь? С утра пораньше… сегодня выходной ведь!

— Новенький! — Вета аж подпрыгивает на месте, крылья за ней поднимаются и опадают. — Сегодня должен появится!

Тим моргает. Сон слетает с лица медленно, как вода с масла, но до него быстро доходит.

— Новенький? Правда?

— Говорю же! — Вета размахивает руками. — Утром записка пришла!

Ист выходит из своей комнаты молча, появляется в коридоре бесшумно как всегда так. Темно-серые крылья сложены плотно, прижаты к спине, даже не шевелятся. Лицо совсем не выражает эмоций. Останавливается, смотрит на Вету.

— И где она?

Вета суёт ему под нос клочок бумаги.

— Вот! Сана сказала! «Сегодня будет новенький. Подготовьте комнату».

Ист забирает записку, читает. Медленно, словно буквы разбирает заново. Возвращает.

— Мгм, ладно, — идёт дальше по коридору, к лестнице. Шаги его почти не слышны.

Вета смотрит парню вслед с возмущением. Крылья её обиженно вздрагивают.

— И всё?! Три года никого не было, а он — «ладно»!

Лайма пожимает плечами. Крылья за её спиной повторяют движение — поднимаются и опускаются.

— А что ты хочешь? Он всегда такой.

— Да знаю я, — Вета вздыхает. — Но всё равно. Новенький! Представляешь?

Тим чешет затылок, почёсывает крыло — там, где перья торчат особенно некрасиво.

— Может, мальчик. А может, девочка.

— Лучше бы девочка!

Все трое замолкают. Лайма вспоминает комнату последнего — сейчас она пустует, дверь заперта. Сана хранит ключ у себя. Вета откашливается. Звук громкий, нарочитый.

— Ладно. Комнату готовить надо. Какая свободная?

— Та, — Тим кивает в конец коридора. — Угловая. Где окна на восток.

— А, та. Давно пустует.

— С тех пор как... ну.

Снова пауза. Лайма разворачивается и идёт в ту самую комнату. Половицы скрипят под ногами — каждая по-своему, у каждой свой голос. Лайма знает их все. Шестая от лестницы — тонко поёт. Двенадцатая — ухает. Под восемнадцатой что-то рассохлось, она прогибается. За ней топают остальные. Вета быстро, Тим вразвалочку.

Дверь угловой комнаты заскрипела, когда Лайма толкнула её. Внутри темно — светокамень на потолке совсем потух. Воздух спёртый, пахнет пылью и ещё чем-то старым, наверное плесень. Девушка осторожно делает шаг внутрь, и пол под ногой отзывается глухим стуком. Вета заходит следом, начиная командовать с порога:

— Окна открой! Дышать нечем!

Тим лезет к окну, дёргает шпингалет. Тот заедает, Тим дёргает сильнее, матерится сквозь зубы. Наконец створка поддаётся, с визгом распахивается. Свет врывается в комнату — серый, утренний, но после темноты глаза режет.

Лайма оглядывается. Комната как комната. Узкая кровать у стены, панцирная сетка проржавела кое-где. Деревянный стол у окна, на столешнице круги от чашек — старые, въевшиеся. Шкаф в углу, дверца приоткрыта, внутри темно. На подоконнике горшок с засохшим цветком — одни палки торчат. Вета осматривается, руки в боки. Крылья за спиной подрагивают — недовольно, кажется.

— Реально бардак. Тим, тащи воду. Лайма, тряпки где?

— В подвале, наверное. — Лайма пожимает плечами.

— И чего стоишь? Иди!

Подвал пахнет сыростью и ещё чем-то минеральным — здесь раньше хранили кристаллы, и запах въелся в стены. Лайма спускается по скрипучей лестнице, держась за перила. Внизу темно, только тусклый свет из маленького окошка под потолком.

Тряпки лежат в углу, в старом ящике. Девушка нагибается, роется — берёт несколько, поновее. Рядом ведро ржавое стоит, тоже пригодится. На обратном пути задевает крылом какой-то ящик. Тот глухо стукается об пол. Когда она возвращается, Тим уже тащит воду. Два ведра — в руках болтаются, вода плещется через край, оставляя на полу мокрые следы.

— Лей сюда, — командует Вета, пододвигая таз ногой.

Тим выливает. Ведра гулко звякают. Лайма бросает тряпки в воду. Та моментально становится серой.

— Сначала пол, — Вета уже засучила рукава. — Потом окна. Тим, шкаф протри.

— А чего сразу я?

— А кто? Я, по-твоему, пол мыть должна и шкаф заодно?

Тим вздыхает, но лезет в шкаф. Оттуда пахнет нафталином и ещё чем-то кислым.

— Тут плесень, кажется, — парень морщит нос.

— Выкинь всё.

— Совсем?

— Да! Новое принесём!

Лайма опускает тряпку в воду, выжимает, становится на колени. Пол холодный, доски шершавые. Она водит тряпкой, и вода темнеет на глазах. Вета трёт окно. Стекло визжит под тряпкой. Тим выбрасывает из шкафа какие-то вещи, старые газеты, рассыпавшуюся труху. Работают молча. Только вода плещется да тряпки шлёпают об пол.

Глава 1

Тупая, тягучая боль, под костью черепа пробудила сознание. Как будто там, внутри, кто-то сидит и давит пальцем в одно место — не сильно, но настойчиво. Глаза открылись сами. Потолок — серый, в разводах сырости, с темным пятном плесени в углу. Штукатурка свисает лохмотьями, того гляди рухнет. Вдох — и сразу кашель. Воздух тяжелый, пыльный, с привкусом старой известки. Им нельзя дышать, только глотать маленькими порциями.

Комната маленькая. Три шага в длину, два в ширину. Окно напротив — мутное, в паутине трещин. Свет сочится сквозь стекло серый, нерешительный, будто просит разрешения войти. На подоконнике пыль. Много пыли, толстым слоем, и в ней — дохлая муха, успевшая стать частью этого колорита.

Попытка встать не увенчалась успехом, ноги подкосились. Ватные, чужие, будто не ходили сто лет. Стена ловит ладонь — грязную, как и все остальное. Обои под пальцами шершавые, с выпуклыми цветочками. Когда-то розовыми, теперь серыми. В одном месте обои разодраны, из дыры торчит сухая дранка — тонкая, как спичка.

Заметил шкаф у стены. Старый, рассохшийся, без дверцы. Внутри пусто, только на дне тряпичный сверток в зеленой плесени, которая кажется, светится в полумраке. Рука тянется к лицу — и замирает. Пальцы нащупали на виске что-то твердое, корка? Запекшаяся кровь. Под коркой — боль, острая, когда надавливаешь.

Откуда? В голове пусто. Ни лиц, ни голосов, ни обрывков мыслей. Тишина — глухая, плотная, как вата. В груди поднимается тошнота от этой пустоты. Пол под ногами скрипит. Доски старые, гнилые — одна прогибается под весом, жалобно охает. В углу дыра, заткнутая тряпками. Оттуда тянет холодом и подвальной сыростью.

Глянул вниз на себя. Рубашка когда-то светлая, теперь серая от пыли. Темное пятно на боку — пальцы щупают ткань, сухая. Не кровь, просто грязь. Брюки засаленные на коленях, снизу бахрома — ходил долго, не подшивал.

Табурет в углу. Три ножки, четвертая валяется рядом. Кто-то пытался приделать — и бросил. Из стены торчит ржавый гвоздь, кривой, страшный. На нем висит полотенце — серое, старое, не поймешь, сколько лет оно там.

Решил глянуть в окно. Подоконник высоко — приходится тянуться, вжиматься лицом в холодное стекло. Улица узкая, мощенная круглым булыжником. Дома напротив — такие же старые, обшарпанные, с темными окнами. Ни души. Только собака у стены — тощая, грязная.

Пальцами вновь касаюсь виска. Где же я? И… кто я?

Ноги подкашиваются — тело сползает по стене на пол. Спина чувствует холод обоев, цветочки упираются в лопатки. Руки лежат на коленях — длинные пальцы, грязь под ногтями. На левом запястье шрам. Старый, белый, похожий на ожог. Глажу его большим пальцем — кожа гладкая, как у куклы.

Тишина давит на уши. Густая, плотная, в ней можно утонуть. Где-то за стеной скрип — то ли дверь, то ли шаги. Сколько я здесь пролежал? Кто притащил? Как выбраться, если даже имени своего не знаю?

Ответов нет. Только боль в виске и пустота внутри. И странное чувство — навязчивое, липкое — что надо куда-то идти. Прямо сейчас. Кто-то зовет — не слышно, но нутро чувствует.

Ноги поднимают тело сами. Шаг к двери, рука ложится на холодную ручку.

Коридор встретил запахом. Не резким, нет — старым, сложным, въевшимся в стены за многие годы. Пыль, сухая древесина, мышиный помет и еще что-то сладковато-приторное, похожее на прелые цветы. Шагнул — половица под ногой отозвалась длинным протяжным стоном, будто живое существо, которому наступили на больное место.

Стены уходили в обе стороны. Коридор длинный, полутемный — свет сочился только из окон в торцах, два бледных прямоугольника на противоположных концах. Обои здесь такие же, как в комнате — с цветочками, но в некоторых местах они отклеились и висят лохмотьями, обнажая голую штукатурку. На полу когда-то был паркет — теперь от него остались только островки возле стен, а в середине чернеют голые доски, стертые, с щелями, в которые можно провалиться ногой.

Двинулся направо и замер у первой двери. Ручка чугунная, темная, с патиной. Нажал — дверь подалась с трудом, нижним краем царапая пол. Внутри — тесная каморка, похожая на кладовку. Полки вдоль стен, пустые. На одной — осколки стекла, на другой — ржавая консервная банка, на третьей — тряпки, слипшиеся в один ком. Пахнет мышами. В углу дыра в полу, черная, с обгрызанными краями. Оттуда тянет сыростью и чем-то кислым. Прикрыл дверь — не захлопнул, а именно прикрыл, осторожно, стараясь не шуметь. Сам не знаю, для чего.

Следующая дверь — наполовину стеклянная. Стекло матовое, в паутине трещин, кое-где выбито совсем, остались только острые зубья по краям. Заглянул внутрь — ванная. Чугунная ванна на львиных лапах, внутри черная полоса въевшейся грязи на уровне воды. Раковина отколота. Зеркало над раковиной целое, но потемневшее по краям, будто его обжигали. Поймал в нем свое отражение — мелькнуло бледное пятно, серебристые волосы, и отвел взгляд. Смотреть на себя не хотелось. Кто там — я пока не готов знать.

Дальше — лестница. Широкая, когда-то парадная. Перила из темного дерева, резные, с фигурками каких-то зверей — то ли львов, то ли грифонов. Провел рукой — пыль толстым слоем, но дерево под ней гладкое, полированное. Ступени скрипели под ногами, каждая на свой лад — одни высоко, другие низко, третьи дребезжали, будто вот-вот рассыплются.

Первый пролет — и площадка. Здесь стена совсем голая — штукатурка осыпалась кусками, видна дранка, а кое-где и кирпич. На кирпиче кто-то углем нарисовал фигуру — человечка с растопыренными пальцами. Рядом надпись, корявая, детская. Постоял, глядя на рисунок.

Второй этаж встретил тишиной — еще более плотной, чем внизу. Здесь окна больше, светлее. На подоконниках — засохшие цветы в горшках, черные стебли, серая земля, потрескавшаяся от времени. В одном горшке торчит прутик с привязанной ниткой — кто-то пытался подвязать растение, но бросил.

Коридор второго этажа шире. Вдоль стен — двери, много дверей, все закрыты. Я прошел мимо нескольких, не останавливаясь, пока не уперся в ту, что была приоткрыта.