Орел в чужом гнезде.Фиктивный жених

Глава1

Пять утра в деревне Ясное не наступают — они обрушиваются. Сначала тонким, дребезжащим сопрано соседского петуха, затем — тяжелым, басовитым гоготом нашего Тайсона. Тайсон не просто гусь, он — совесть и карательная инспекция фермы «Орлиный двор». И если он решил, что пора вставать, значит, надежды на лишние десять минут сна тают быстрее, чем утренняя роса на лопухах.

Я откинула одеяло, чувствуя, как привычно ноет поясница. Десять лет назад, когда мы с Юрой только купили этот участок, мне казалось, что жизнь в деревне — это сплошные завтраки на веранде и соловьиные трели. Реальность же пахла комбикормом, дезинфектором и нестиранными рабочими перчатками.

Юра рядом даже не пошевелился. Он спал красиво: раскинув руки, чуть приоткрыв рот, прямой нос гордо вздернут вверх. Мой «Орёл». Это прозвище прилипло к нему еще в первый год, когда он, выпятив грудь, вещал на сельском сходе о «инновационном птицеводстве». С тех пор инновации свелись к тому, что я вела бухгалтерию, договаривалась с закупщиками и знала по именам каждую из пятисот несушек, а Юра… Юра олицетворял успех.

Я натянула старые джинсы, вытертые на коленях, и футболку, которая давно перешла в разряд «для сарая». Зеркало в прихожей я постаралась миновать по касательной, но взгляд все равно зацепился за отражение. Бледная кожа, тени под глазами, волосы, собранные в тугой, небрежный пучок. Тридцать четыре года? Иногда мне казалось, что все семьдесят.

На улице август дышал густым, перегретым зноем, который еще не успел остыть за короткую ночь.

— Ну чего орешь, чудовище? — пробормотала я, подходя к загону.

Тайсон вытянул шею, зашипел, но, узнав меня, коротко и важно кивнул. Этот гусь был единственным существом на ферме, которое Юра всерьез побаивался. Тайсон чувствовал фальшь. Стоило мужу выйти во двор в чистых туфлях и начать раздавать указания, как гусь шел в атаку, целясь ровно в лодыжку.

Следующие три часа слились в один бесконечный конвейер. Проверить поилки, осмотреть инкубаторы, проконтролировать Михалыча — нашего единственного постоянного работника. Михалыч, мужчина неопределенного возраста с вечным запахом перегара и философским взглядом на жизнь, уже возился у дальних клеток.

— Надь, третья секция опять барахлит, — прохрипел он вместо приветствия. — Насос чинить надо. Юре скажешь?

— Сама посмотрю, Михалыч. Юре сегодня некогда, у нас послезавтра гости.Нужно два дня на подготовку. Юбилей свадьбы, забыл?

Михалыч сплюнул в пыль и посмотрел на меня с какой-то странной жалостью.
— Помню. Десять лет в одной упряжке. Тяжело тебе, девка.

Я промолчала. Обсуждать мужа с работником — последнее дело. Даже если спина кричит от боли, когда ты тащишь двадцатикилограммовый мешок с витаминными добавками, потому что «тактика важнее физического труда», как любит говорить Юра.

В дом я вернулась к восьми часам. На кухне уже вкусно пахло кофе. Юра сидел за столом, сияя свежевыбритыми щеками. На нем была белоснежная рубашка — я гладила её вчера до полуночи, выравнивая каждый стежок.

— Наденька, — он лучезарно улыбнулся, не отрываясь от экрана смартфона. — Поставь яичницу, а? И бекон поджарь получше. У меня сегодня важный день, надо подзаправиться.

Я молча подошла к плите. Мои руки, со следами въевшейся пыли и мелкими царапинами от клювов, контрастировали с идеальной белизной столешницы.

— Какие дела, Юр? Поставщик напитков звонил, они задерживают доставку к празднику. Надо бы съездить в райцентр, подтолкнуть их.

Юра наконец поднял глаза. В них читалось легкое, едва уловимое раздражение, которое он мастерски маскировал под снисходительность.
— Надь, ну ты же у меня умница. Ты со всеми договоришься. А мне нужно к портному, забрать костюм. И в парикмахерскую — Орёл должен выглядеть на все сто перед гостями. Брат ведь завтра приезжает. Виталька пять лет дома не был.

— Виталий приедет с девушкой, — напомнила я, переворачивая бекон. — Римма, кажется?

— Да, городская штучка. Виталька говорит, модель или блогер, я не вникал. Представляешь, какой контраст? Они приедут из своего бетона в наше «родовое гнездо». Должны увидеть, что мы тут не лаптем щи хлебаем.

Юра подошел сзади, мимоходом приобнял меня за талию. Я на мгновение прикрыла глаза, ожидая тепла, но он тут же отстранился, заметив пятно муки на моей футболке.

— Ох, Надя… Ты бы хоть переоделась. Весь аппетит портишь этим своим видом «рабочего класса».

Он ушел в комнату, оставив меня одну на кухне. Обида кольнула где-то под ребрами, но я привычно загнала её вглубь. Мы же семья. Мы строим бизнес. Юра — лицо нашей компании, его задача — производить впечатление. Моя — чтобы это впечатление было на чем строить. Так он говорил в самом начале, и я верила.

Весь день прошел в бешеном ритме. Телефон разрывался. Тетя Шура, соседка и по совместительству главная сплетница Ясного, позвонила трижды.

— Надюш, — вкрадчиво ворковала она в трубку. — А правда, что Виталька-то бабу свою везет? Говорят, красавица писаная, из телевизора прямо. Ты уж не ударь в грязь лицом, приготовь чего подороже. А то Юрка твой вчера в магазине хвалился, что вы теперь миллионщики.

— Справимся, тетя Шура, — сухо отвечала я, вытирая пот со лба.

К обеду жара стала невыносимой. Птицы в вольерах притихли, только Тайсон важно патрулировал двор, периодически покрикивая на Михалыча. Юра уехал в город на нашем внедорожнике — блестящем, черном, который он мыл чаще, чем интересовался здоровьем кур. Я осталась один на один с горой заготовок.

Мариновала мясо, пекла коржи для огромного торта. Кухня превратилась в филиал ада. К четырем часам дня у меня начали дрожать руки. Я присела на табурет, глядя на свои ладони. Ногти коротко острижены, кожа сухая, несмотря на все кремы. Послезавтра — десять лет со дня свадьбы. Оловянная годовщина. Говорят, это металл гибкий, но крепкий. Наверное, это про меня. Я прогибалась под Юрины амбиции, под нужды фермы, под обстоятельства, стараясь не сломаться.

Глава 2(Юрий)

(от лица Юрия)

Зеркало в нашей спальне никогда не лгало. Оно послушно отражало то, что я хотел видеть: мужчину в самом расцвете сил, с волевым подбородком и тем самым взглядом прирожденного лидера. Завтра — великий день. Наша оловянная свадьба. Ровно десять лет с того момента, как я привез Надьку в этот глухой угол и пообещал, что мы построим империю.

И я слово сдержал. Завтра к обеду сюда съедутся все: нужные люди из райцентра, поставщики, дальняя родня. Будут смотреть на мои новые зеленые ангары, на внедорожник во дворе, пить мой дорогой коньяк и завидовать. Но это завтра. А сегодня у нас, так сказать, генеральная репетиция и семейный разогрев. Вечером приезжает Виталька — мой младший брат.

Я пригладил виски, любуясь легкой сединой. Она не старила, она добавляла благородства, как выдержанному напитку. Где-то внизу, на первом этаже, глухо звякнула посуда, послышался резкий голос Нади, отдающей распоряжения нашему вечно помятому работнику Михалычу. Я поморщился.

Надя… В последнее время она стала слишком шумной, слишком земной. В ней не осталось той легкости, которая когда-то зацепила меня. Она превратилась в деталь механизма — надежную, отлично смазанную, но совершенно лишенную блеска.

Спустившись вниз, я застал на кухне привычный хаос. Жена металась между плитой и огромным столом, заваленным нарезками. На лбу у неё выступила испарина, домашняя футболка в пятнах муки перекосилась. Она выглядела… функционально. Как старый верный трактор, который безропотно тянет плуг.

— Надь, — я остановился в дверях, застегивая манжеты чистой белой рубашки. — Я в город. Дел по горло.

Она обернулась, вытирая руки о полотенце. В глазах мелькнула усталость, которую она даже не пыталась скрыть.
— Какие дела, Юр? Поставщик напитков задерживает доставку на завтра. Надо бы съездить, подтолкнуть их.

— Ты же у меня тактический гений, вот и решай вопросы по телефону, — я снисходительно улыбнулся, подходя к столу и перехватывая кусок сыра. — А у меня стратегия. Мне к парикмахеру нужно, потом костюм стальной из ателье забрать. Завтра я должен выглядеть как хозяин жизни, а не как зачуханный колхозник.

Надя промолчала, только губы плотнее сжала.

— Значит так, расписание следующее, — продолжил я тоном начальника. — Весь день я мотаюсь по городу, готовлюсь. Поезд Витальки прибывает в семнадцать тридцать. Я встречаю их на вокзале и сразу везу сюда. Так что ужин накрывай к семи. И постарайся к их приезду… ну, не знаю, смыть с себя этот запах птичника. Римма — девушка городская, утонченная. Не надо пугать её суровыми буднями фермерства с порога.

Я вышел во двор, полной грудью вдыхая горячий утренний воздух. Мой «Орлиный двор» сверкал на солнце. Черный внедорожник ждал меня у ворот, вымытый до такого блеска, что в нем отражалось всё село Ясное. Я сел в салон, и запах дорогой кожи мгновенно вытеснил все деревенские ароматы. Это была моя зона комфорта.

День пролетел именно так, как я любил: в заботе о себе. Барбершоп в центре города, где мне сделали идеальную укладку, потом вкусный обед в ресторане, примерка костюма. Я наслаждался своим статусом.

К пяти часам вечера я неспешно вырулил к железнодорожному вокзалу.

Виталий… Младший брат. Вечный студент в душе, проектировщик каких-то там заумных конструкций. Я всегда считал его слабаком. Слишком много книг, слишком мало хватки. Живет в своей арендованной конуре, рисует чертежи за копейки. Я пригласил его на юбилей не из большой братской любви, а чтобы показать: смотри, Виталя, чего может добиться мужик, пока ты витаешь в облаках.

Я припарковался у самого перрона, нарочито заняв два места. Вышел из машины, оправил рубашку и посмотрел на часы. Поезд из столицы прибывал минута в минуту.

Когда состав заскрипел тормозами, я не сразу узнал брата. Виталий вышел из вагона в простой темной футболке и джинсах, с одной дорожной сумкой на плече. Он стал шире в плечах, лицо осунулось, взгляд стал тяжелым, непроницаемым. Никаких радостных криков, никаких объятий. Он просто кивнул мне.

— Здорово, Юра. Поздравляю с наступающим. Завтра гуляем?
— Ого, Виталя! Совсем заматерел в своем офисе, — я хлопнул его по плечу, чувствуя под ладонью твердые мышцы. — Завтра прогремим на всю область. А где же твоя пассия? Где таинственная Римма?

И тут из вагона вышла она.

Мир вокруг меня на секунду замер, словно кто-то поставил жизнь на паузу. Я видел тысячи женщин, но Римма была… другой. Тонкая, как статуэтка из дорогого фарфора, в шелковом бежевом костюме, который подчеркивал каждый изгиб её тренированного тела. Огромные солнечные очки на пол-лица, копна медовых волос, небрежно стянутых на затылке. Она спрыгнула на перрон, и облако аромата — сложного, чувственного, пахнущего сандалом и чем-то порочно-сладким — ударило мне в ноздри.

— Юрий? — она сняла очки, и я утонул в глазах цвета крепкого кофе. — Виталик столько о вас рассказывал. Но он забыл упомянуть, что его брат — такой импозантный мужчина.

Её голос был низким, с легкой хрипотцой, от которой у меня по спине пробежал холодок. Она протянула мне руку — узкую ладонь с безупречным маникюром. Я коснулся её пальцев, и меня словно током дернуло.

— Добро пожаловать в наше скромное гнездо, Римма, — я заставил себя улыбнуться, хотя внутри всё вибрировало от неожиданного азарта. — Прошу в машину. Орёл не любит ждать.

Виталий молча закинул сумку в багажник. Он вел себя так, будто Римма была для него привычным фоном, но я-то видел, какой бриллиант он тащит в нашу глушь.

Солнце уже начало клониться к закату, заливая трассу густым медовым светом, когда мы выехали за город. На обратном пути Римма не умолкала. Она сидела на переднем сиденье, и её колено — так близко от моей руки на рычаге передач — сводило меня с ума.

— Какая мощная машина! — она провела пальчиком по кожаной отделке торпеды. — Виталик, ты видел? Вот это я понимаю — масштаб. Юрий, вы сами всё это построили? С нуля?

Глава 3

Пыль за окном еще не успела осесть после того, как во двор вкатился черный внедорожник Юры, а я уже чувствовала, как внутри всё натягивается, словно перетянутая струна. Десять лет я училась гасить это предчувствие, убеждать себя, что я просто «заездилась», что у меня «нервы», но сейчас воздух в прихожей будто заискрил.

Я стояла на пороге, вытирая руки о фартук — тот самый, парадный, с вышивкой по краю, который должен был скрывать мою усталость.

— Приехали! — голос Юры, бодрый и гулкий, заполнил пространство, вытесняя привычную тишину дома.

Первым в дом зашел Виталий. Я не видела деверя пять лет и невольно замерла. Он стал шире, жестче, в глазах появилось то самое непроницаемое спокойствие, которое бывает у людей, знающих цену своему труду. Он коротко кивнул мне, и в этом жесте было больше веса, чем во всех Юриных громогласных приветствиях.

А потом вошла она.

Римма.

Сначала в дом ворвался её парфюм — густой, приторно-сладкий, пахнущий сандалом и какими-то заморскими цветами. Он мгновенно «перерезал» домашний уют нашего дома, пропахший свежим хлебом и ванилью. Римма в своем бежевом шелковом костюме выглядела здесь инопланетянкой. Каждое её движение — от того, как она поправила медовую прядь, до того, как брезгливо скользнула взглядом по деревянной тумбе в прихожей — кричало о том, что она здесь по ошибке.

— Надежда, очень приятно, — её улыбка была безупречной, как витрина дорогого бутика. Холодной и тщательно выверенной. — Виталик говорил, что у вас тут… простор.

Я увидела, как Юра буквально расцвел. Он стоял за её спиной, и его взгляд — жадный, оценивающий, липкий — сканировал её фигуру так, словно меня здесь вовсе не было. Мой Орёл расправил плечи, выпятил грудь, становясь еще выше и важнее.

— У нас тут империя, Риммочка! — Юра хохотнул, проходя вперед и по-хозяйски приобнимая гостью за плечи. — Надя, чего стоишь? Виталя, бросай сумки, мать там наготовила — на роту хватит!

— Я сам отнесу, — тихо сказал Виталий. Он посмотрел на меня, и на мгновение мне показалось, что в его глазах мелькнула тень сочувствия. Но он тут же отвел взгляд.

— Проходите, всё уже готово, — я заставила себя улыбнуться. — Ужинать будем во дворе, на воздухе сейчас хорошо.

Вечер опускался на Ясное лениво, окрашивая небо в цвета спелого персика. Я металась между кухней и мангальной зоной, накрывая на стол. Юра уже успел откупорить бутылку дорогого вина и теперь «царствовал» в беседке, рассказывая Римме о том, как он «с нуля поднимал этот край».

— Надя, неси мясо! — крикнул он, когда я в очередной раз выходила из дома с тяжелым подносом, уставленным закусками.

Поднос весил килограммов пять — я сама мариновала баклажаны, нарезала домашний сыр, раскладывала зелень. Руки дрожали от напряжения, а поясница, не отдохнувшая после утренней смены в птичнике, отозвалась резкой болью.

Я почти донесла его до стола, когда Виталий, до этого молча стоявший у мангала, вдруг шагнул навстречу. Он не спросил разрешения — он просто взял и вырвал у меня из рук эту тяжесть.

— Оставь, я сам, — его голос прозвучал низко и твердо. — Ты же гость на собственном празднике.

— Я не гость, Виталя, я хозяйка, — я попыталась улыбнуться, хотя внутри что-то болезненно сжалось. — Отдай, я привыкла.

— Тебе нельзя такое таскать, — отрезал он, даже не глядя на меня, и поставил поднос на стол. — Где дрова для мангала? Я займусь.

Юра даже не обернулся. Он как раз демонстрировал Римме наши новые инкубаторы, размахивая руками.

— Ой, Юрий, вы такой увлеченный! — голос Риммы доносился из глубины двора, как перезвон маленьких колокольчиков. — Как вы, такой статный мужчина, выносите этот специфический запах каждый день? Я бы, наверное, в обморок упала…

— Это запах денег, Риммочка! — громогласно отозвался муж. — К нему быстро привыкаешь, если умеешь их считать.

Я стояла у летней раковины, смывая сок баклажанов с рук, и чувствовала, как внутри закипает глухое, липкое раздражение. «Специфический запах». Римма картинно морщила нос, прикладывая к лицу кружевной платочек, хотя наши птичники были чище, чем многие городские квартиры. Она льнула к Юре, и он, мой всегда такой рациональный и строгий Орёл, буквально таял под этим ленивым кокетством.

— Надя, ну где ты там застряла? — Юра обернулся, заметив меня у раковины. — Иди к нам, присядь. Римма хочет послушать про наш первый год.

Я подошла и села на край скамьи. Римма сидела рядом с Юрой, их плечи почти соприкасались. Она то и дело «случайно» задевала его колено рукой, когда тянулась за виноградом. Юра не отодвигался. Напротив, он словно невзначай расправил плечи, становясь еще шире, еще монументальнее. В его глазах горел азарт, который я не видела там очень давно — по крайней мере, когда он смотрел на меня.

— Ой, Юрий, у вас тут так... душевно! — Римма пригубила вино и посмотрела на моего мужа поверх бокала. — Виталик, почему ты не говорил, что твой брат — настоящий хозяин здешних мест? Прямо как в старых романах про помещиков.

Виталий, до этого сосредоточенно возившийся с углями, бросил на неё короткий, колючий взгляд.
— Я говорил, что у брата ферма, Римма. Помещики остались в девятнадцатом веке.

— Ну зачем ты так официально? — Юра довольно огладил подбородок. — Помещик не помещик, а порядок я люблю. Надя подтвердит. У нас тут каждый цыпленок под надзором.

— Под Надиным надзором, — тихо добавил Виталий, подавая мне тарелку.

Надя. Это прозвучало так просто, но почему-то у меня перехватило дыхание. Юра обычно называл меня «мать», «Надька» или «хозяйка». А в устах Виталия моё имя обрело какой-то забытый объем.

Ужин тянулся долго. Юра много пил, его смех становился всё громче и развязнее. Он соревновался сам с собой в остроумии, и Римма была идеальным зрителем. Она смеялась, запрокидывая голову, обнажая тонкую шею, и каждый её жест был направлен на Юру. Она будто вычеркнула Виталия из пространства, превратив его в досадную помеху между ней и «настоящим мужчиной».

Глава 4

Августовское солнце решило, что десятилетие нашей свадьбы — отличный повод, чтобы устроить в Ясном филиал преисподней. Воздух дрожал от зноя, густой и липкий, пропитанный запахом жареного мяса, маринадов и пыли, которую поднимали колеса прибывающих машин.

Я стояла у зеркала в прихожей, пытаясь застегнуть молнию на темно-синем шелковом платье. Платье было красивым, дорогим, купленным специально для этого дня, но сейчас оно казалось мне смирительной рубашкой. Корсет впивался в ребра, мешая дышать, а туфли на каблуках, которые я не надевала годами, уже через десять минут превратили мои ступни в два куска ноющей боли.

— Надя! Ну ты где там? — зычный голос Юрия долетел со двора. — Гости уже на подходе, а хозяйки нет! Не позорь фамилию!

Я судорожно выдохнула, наклеила на лицо дежурную улыбку и вышла на крыльцо.

Двор «Орлиного двора» преобразился. Юра не поскупился на декор: повсюду развесили ленты, шары цвета старой бронзы (под олово, как он выразился), а столы, расставленные под навесом, буквально стонали от еды. Моей еды. Я видела каждый салат, каждую закуску и знала, сколько часов сна мне стоило это изобилие.

Сам Юрий сиял. Его стальной костюм, идеально отглаженный моими руками, переливался на солнце. Он стоял в центре двора, расправив плечи, и принимал поздравления от первых прибывших — четы Петровых из райцентра.

— Проходите, проходите! — Юра широко развел руки. — Посмотрите, как мы тут развернулись. Всё сам, всё своими руками. Вот этот птичник в прошлом году закончил, инкубаторы шведские поставил. Рискнул, конечно, но Орлы не боятся высоты!

Я спустилась со ступенек, чувствуя, как каблуки предательски вязнут в траве.

— Ох, Надюша! — ко мне подплыла тетя Шура, наша главная деревенская «информслужба» в неизменном цветастом платке, несмотря на жару. — Ну и хороша! Платье-то какое, городское! Только бледная ты что-то, мать. Совсем тебя Юрка загонял?

Она впилась в меня своими цепкими, всевидящими глазами, а потом многозначительно перевела взгляд на беседку. Там, в тени винограда, сидела Римма. В своем легком, почти невесомом сарафане на тонких бретельках она выглядела как капля росы на фоне запыленной травы. Она лениво потягивала лимонад, обмахиваясь веером, и каждый мужчина, входивший во двор, невольно спотыкался, глядя на её точеные плечи.

— Смотри, Надюха, — понизила голос тетя Шура, придвигаясь к моему уху. — Мужик у тебя сейчас в самом соку, при деньгах, при силе. А ты всё у корыта да у инкубатора. Глянь, как гостья-то городская на него зыркает. Прямо кошка на сметану. Не проворонь Орла-то своего, а то улетит в чужое гнездо, и чирикнуть не успеешь.

— Тетя Шура, ну что вы придумываете? — я попыталась рассмеяться, но звук получился сухим и ломким, как старая солома. — Это Виталия девушка. Семья ведь.

— Семья — дело тонкое, — хмыкнула соседка, пригубив настойку из стопки, которую тут же подхватила с подноса проходящего мимо Михалыча. — В семье-то и случаются самые пакости. Виталька твой вон, сидит, как сыч подбитый. Чует, видать, конкуренцию.

Я посмотрела на Виталия. Он сидел поодаль, в тени старой яблони, и вертел в руках пустой стакан. Его взгляд, тяжелый и сумрачный, был прикован ко мне. Не к Юре, не к Римме, а именно ко мне. Когда наши глаза встретились, он не отвел взор, а лишь едва заметно сжал челюсти. В этом взгляде было столько невысказанного, что мне стало не по себе.

К вечеру праздник набирал обороты. Приехали еще соседи, родственники Юрия из города, пара крупных закупщиков. Двор наполнился звоном посуды, громким смехом и бесконечными тостами.

Юрий был в ударе. Он переходил от стола к столу, хлопал мужчин по плечам, галантно целовал ручки дамам. Он купался в лучах славы, которую сам себе и организовал. Каждое второе предложение он начинал с «Я»: «Я решил расширяться», «Я нашел рынок сбыта», «Я поставил дело на широкую ногу».

Я же чувствовала себя тенью. Официанткой высшего разряда, которой позволили надеть синий шелк. Я следила, чтобы не пустели тарелки, чтобы вовремя подносили лед, чтобы Михалыч не напился раньше времени.

— Юра, ну расскажи, в чем секрет успеха? — крикнул кто-то из городских гостей, когда подали горячее.

Юрий картинно встал, поправил пиджак и поднял бокал с коньяком.
— Секрет прост, друзья! — его голос гремел над двором. — Нужно быть Орлом. Нужно видеть цель и не замечать препятствий. Когда я десять лет назад забивал здесь первый колышек, все смеялись. Но я знал, что построю здесь империю. И я её построил!

Он обвел взглядом присутствующих, задержавшись на Римме чуть дольше, чем позволяли приличия. Она улыбнулась ему одними губами, и Юра буквально раздулся от самодовольства.

— Конечно, — добавил он, словно спохватившись, — и тыл должен быть прикрыт. Наде спасибо, что щи варила да курей считала, пока я стратегию выстраивал. Без хорошей квочки в хозяйстве тоже никак.

За столом раздался смешок. «Квочка». Это слово ударило меня под дых сильнее, чем тесный корсет. Гости зааплодировали, кто-то крикнул «Горько!», и Юра небрежно притянул меня к себе, мазнув губами по щеке. От него пахло дорогим парфюмом, дорогим коньяком и абсолютным, непробиваемым эгоизмом.

Я отстранилась под предлогом, что нужно проверить десерт. Сердце колотилось в горле.

К восьми вечера жара спала, сменившись томительной вечерней негой. Зажглись гирлянды, во дворе стало уютно и шумно. Виталий всё так же сидел в тени, почти не вступая в общие разговоры. Римма же окончательно «оккупировала» Юрия — они стояли у вольеров, и она, притворно ахая, слушала его рассказы о селекции.

Пришло время главного аккорда — моего фирменного торта «Орлиное гнездо». Я пекла его три дня, выкладывая каждый лепесток из тончайшего шоколада, сооружая из карамели ажурные веточки. Это был мой подарок, мой личный символ нашего десятилетия.

Я зашла в дом, на кухню. Там было прохладно и тихо по сравнению с уличным гомоном. Достала торт из холодильника, зажгла тонкие серебристые свечи.

Глава 5

Дверь старого сарая поддалась с сухим, жалобным стоном, который в моей голове прозвучал как выстрел стартового пистолета. В лицо ударило густым коктейлем из запахов: прелое зерно, многолетняя пыль и этот приторно-сладкий, душащий аромат сандала, который теперь навсегда станет для меня синонимом предательства.

Свет от садовых гирлянд ворвался в полумрак широким косым лучом, безжалостно разрезая темноту. Он упал ровно туда, куда нужно. На мешки с премиксом, где мой «Орел» как раз пытался расправить крылья в чужом гнезде.

Секунда. Две. Мир превратился в стоп-кадр.

Юра замер, его лицо, обычно такое самоуверенное и властное, сейчас напоминало маску из дешевого воска, которая начала плавиться под жарким софитом. Его стальной пиджак был расстегнут и нелепо задран, а брюки… те самые идеально отглаженные брюки, за которые я вчера билась с утюгом, гармошкой сползли к коленям. Римма, забившаяся под его плечо, вскрикнула — коротко, по-крысиному, и попыталась прикрыться обрывками шелка, который в этом грязном сарае выглядел как дешевая тряпка.

— Надя… — голос Юры дал петуха, сорвавшись на жалкий сип. — Ты всё… это не то… Римме стало плохо. Душно. Я просто…

Он начал суетливо вскакивать, путаясь в собственных штанинах. И в этот момент я поняла, что не чувствую боли. Той раздирающей, уничтожающей боли, которой так боялась ночью. Внутри меня было пусто и холодно, как в выстуженном инкубаторе. Осталось только брезгливое любопытство: как долго он еще будет врать?

— Душно? — я сделала шаг вперед, и под моей босой ногой хрустнуло сухое зерно. — В сарае с комбикормом, Юра? Серьезно?

Он попытался вернуть себе вид «хозяина жизни». Выпятил грудь, дернул плечом, пытаясь одновременно натянуть штаны и сохранить достоинство. Но достоинство Орлова осталось где-то между первым и вторым слоем маринада для юбилейного шашлыка.

— Надя, не делай сцен! — рявкнул он, и этот его привычный командирский тон стал последней каплей. — Положи засов! Ты выпила, тебе кажется…

Он решил сделать решительный шаг ко мне, чтобы, как обычно, подавить своим авторитетом, прижать к стене и заставить поверить в то, что черное — это белое. Юра рванулся вперед, забыв, что его ноги всё еще скованы спущенными брюками.

Его левый ботинок зацепился за край пустого оцинкованного ведра. Раздался оглушительный лязг. Юра взмахнул руками, как подбитая птица, смешно засучил ногами в воздухе и, потеряв равновесие, с размаху приземлился задом ровно в центр огромной плетеной корзины.

Той самой корзины, которую я с таким трудом наполнила с утра. Пять сотен отборных яиц, приготовленных на завтрашнюю отправку в город. Пять сотен маленьких жизней, которые я берегла.

Хрясь.

Этот звук я не забуду никогда. Сухой, массовый хруст скорлупы, за которым последовало сочное, чавкающее «шлеп». Юра замер, его глаза округлились, а руки нелепо повисли вдоль туловища. Он сидел в корзине, как в гнезде, а из-под него, по дорогим штанинам и светлым носкам, медленно и густо потекла ярко-желтая липкая жижа. Мелкие осколки скорлупы облепили его пиджак, а запах свежего яйца мгновенно смешался с ароматом его парфюма.

Римма в углу издала звук, похожий на подавленный ик.

И тут меня прорвало. Не на слезы. На ярость. На ту самую холодную, выжженную ярость женщины, которая десять лет строила замок, оказавшийся курятником.

Мой взгляд упал на угол у двери. Там, прислоненная к косяку, стояла моя рабочая метла. Тяжелая, с жесткими березовыми прутьями, связанная на совесть. Та самая, которой я сегодня в пять утра выметала двор, готовясь к этому проклятому празднику.

Я шагнула и перехватила её поудобнее, чувствуя ладонью шершавое дерево черенка.

— Надя… — Юра попытался встать, но корзина плотно обхватила его за бедра, а скользкие желтки превратили пол вокруг него в каток. — Ты что… Ты с ума сошла?! Положи веник!

— Веник? — я перехватила метлу как дубину. — Это не веник, Юрочка. Это инструмент для очистки территории от мусора.

Первый удар пришелся ему по плечу. Сухой треск прутьев о дорогую ткань пиджака был невероятно приятным.

— А-а-ай! — взвыл мой «Орел», наконец вываливаясь из корзины.

Он попытался вскочить, но поскользнулся на собственных грехах и разбитых яйцах. Желтковая лужа разъезжалась под его ногами. Юра плюхнулся на четвереньки, а я добавила ему по спине.

— Помогите! — взвизгнула Римма, пытаясь проскочить мимо меня к выходу.

Её шелковый сарафан зацепился за гвоздь на двери, жалобно треснув. Я не стала церемониться. Короткий, точный замах — и березовые прутья прошлись по её холеным лопаткам.

— Вон! — мой голос сорвался на рык, которого я сама от себя не ожидала. — Вон из моего сарая! Вон с моей земли!

Юра, наконец, сумел подняться. Держа штаны одной рукой, а другой прикрывая голову, он кинулся к выходу. С его задницы стекала яичная масса, оставляя на полу желтый след. Скорлупа забилась ему в волосы, стекала по шее.

— Надя, ты больная! — орал он, выскакивая из сарая. — Ты пожалеешь! Я тебя…

Я не дала ему закончить. Я просто гнала их в два смычка. Шлепок по спине Юры — взвизг. Шлепок по Римме — вскрик.

Мы вылетели на освещенную дорожку.

Гости, уже приготовившиеся к торжественному выносу торта, замерли с бокалами в руках. Музыка, которую Юра так тщательно подбирал («что-нибудь статусное, Надь»), продолжала литься из колонок, создавая дикий, абсурдный фон для этого шествия позора.

— Посмотрите! — крикнула тетя Шура, выронив вилку. — Гляньте, люди добрые! Орёл-то… ощипанный!

Юрий бежал первым. Его стальной пиджак превратился в грязную тряпку, по спине тек желток, а брюки окончательно сползли, обнажая белые боксеры в мелкий синий ромбик. Он спотыкался, скользил на траве, выглядя как испуганный клоун, сбежавший из дешевого цирка. За ним, в разорванном шелке, сверкая голыми плечами и размазанной тушью, неслась Римма.

— А-а-а! Уберите её! — визжала «городская королева», когда я в очередной раз приложила метлу к её филейной части.

Глава 6 (Виталий)

(от лица Виталия)

Я стоял в тени старой яблони, подальше от залитого искусственным светом стола, и чувствовал, как вязкий, перегретый воздух августа застревает в легких. Юбилей брата напоминал мне плохо отрепетированную театральную постановку, где декорации стоили дороже, чем сами актеры. Я смотрел на пустой стул Нади и на помятую салфетку, которую она оставила, когда ушла «проверить десерт». Она не возвращалась уже минут пятнадцать.

Мой брат, Юрий, исчез еще раньше.

Я знал Юру всю жизнь и никогда его не любил. За фасадом «успешного фермера» и «настоящего мужика» всегда скрывался мелкий, тщеславный стервятник, который привык клевать только то, что не может дать отпор. Его пафос, этот стальной костюм, часы, которыми он размахивал перед носом у Петрова из райцентра — всё это было лишь тонкой позолотой на ржавом железе. Единственным настоящим сокровищем в этом доме была Надя. Но Юра относился к ней как к инвентарю: полезная, надежная, всегда под рукой, как старая лопата в сарае.

Внезапно со стороны хозяйственных построек донесся звук, который заставил гостей за столом замолчать. Это был не просто крик — это был вопль человека, у которого внезапно выбили почву из-под ног.

А потом я увидел это.

Из темноты, в полосу света от гирлянд, вылетел «Орел».

Если бы я не знал, что это мой брат, я бы решил, что из цирка сбежал неудачливый клоун. Юра бежал странными, подпрыгивающими скачками. Его знаменитый стальной пиджак был задран почти до ушей, а брюки… они болтались где-то на уровне колен, мешая ему сделать нормальный шаг. Но самым диким было не это. Вся задняя часть его фигуры, от поясницы до икр, была густо измазана чем-то ярко-желтым, склизким, в чем путались мелкие белые осколки.

— Смотрите! Что это у него?! — взвизгнула тетя Шура, выронив вилку.

Юра споткнулся, чуть не пропахав носом траву, и в этот момент я почувствовал, как по моей спине пробежал холодный разряд удовлетворения. Желтки. Он был весь в сырых яйцах. Десятки разбитых желтков стекали по его ногам, блестя в свете ламп.

Следом за ним, спотыкаясь на шпильках, неслась Римма. Весь её столичный лоск, который она так старательно выгуливала последние два часа, обсыпался, как дешевая штукатурка. Бежевый шелк был разорван на плече, тушь размазалась по лицу грязными потеками, а в волосах запуталась сухая солома. Она визжала — тонко, пронзительно, словно пожарная сирена, и этот звук резал уши пополам с гоготом перепуганных гусей.

А замыкала это шествие Надя.

Я невольно подался вперед, выходя из тени яблони. Надя. Тихая, вечно хлопочущая, безотказная Надя, которую брат привык воспринимать как предмет мебели, сейчас выглядела как воплощение древнего возмездия. Она бежала за ними босиком, высоко подняв голову, и в её руках березовая метла казалась не кухонным инвентарем, а карающим мечом. Её лицо было бледным, почти прозрачным в свете гирлянд, а глаза — два глубоких колодца, полных холодного, арктического льда.

— Держите её! Она с ума сошла! — завыл Юра, пробегая мимо стола.

Он попытался на ходу подтянуть брюки, но поскользнулся на собственной гордости, смешанной с яичным желтком. Его ноги разъехались, и он едва не снес сервировочный столик. Гости замерли. Я видел, как Петров из райцентра, тот самый, которому Юра еще десять минут назад втирал про «европейские стандарты», медленно опустил челюсть, а его жена брезгливо прикрыла рот ладонью.

— Это что, яйца? — прошептал кто-то за столом. — Юрка, ты чего, в гнездо присел?

Хохот вспыхнул не сразу. Сначала это был одиночный смешок, но когда Юра, в очередной раз дернувшись, продемонстрировал всем присутствующим свою спину и заднюю часть брюк, покрытую ровным слоем липкой яичной жижи со скорлупой, двор взорвался.

— Гляди, Орёл-то наш ощипанный! — закричал Михалыч, выглядывая из-за угла сарая. — Ик… Надя, добавь ему под хвост!

Юра зарычал, пытаясь сохранить остатки лица, но Римма, добежав до него, вцепилась ему в рукав, разворачивая к гостям. Она что-то кричала про «ненормальную деревню» и «диких людей», но её никто не слушал. Все смотрели на Надю.

Она остановилась в центре круга, прямо под нитками сияющих ламп.

— Надя, остановись! — подал голос один из городских приятелей Юры, какой-то пухлый мужичок в очках, пытаясь сделать шаг в её сторону. — Ну, перепил мужик, с кем не бывает…

Я сделал два быстрых шага и встал у него на пути. Я не ударил его, просто посмотрел так, как научился на стройплощадках, когда нужно было заставить замолчать толпу разъяренных рабочих. Мужичок в очках икнул и попятился обратно к своему стулу.

— Не лезь, — тихо сказал я. — Это не твое дело. И ничье больше.

Надя даже не взглянула в нашу сторону. Она смотрела только на Юру. Брат в это время, окончательно запутавшись в штанинах, пятился задом к столу, где на почетном месте возвышался юбилейный торт. Тот самый, который Надя пекла три дня, называя его «Орлиным гнездом». Шоколадные ветки, кремовые розы, десять лет жизни, упакованные в калории и сахар.

Юра врезался в ножку стола. Стол качнулся. Громоздкое сооружение из бисквита и шоколада на мгновение зависло в воздухе, а потом, подчиняясь законам гравитации и высшей справедливости, медленно съехало вниз.

Шлеп.

Прямо Юре на голову.

Крем скрыл его «стратегический» взгляд, шоколадные ветки запутались в волосах, а одна из серебристых свечей застряла за ухом. Юра замер, ошарашенный, обтекаемый тортом и яйцами одновременно. Это было настолько гротескно, настолько за гранью приличий, что смех гостей внезапно стих. Наступила та самая звенящая тишина, которая бывает только на похоронах или после крушения поезда.

И в этой тишине раздался новый звук.

Тайсон.

Наш альфа-гусь не любил шума на своей территории. И он определенно не любил Юру. Почуяв хаос, гусь вылетел из темноты, расправив крылья на добрых полтора метра. Он шипел, как перегретый паровоз.

— Ш-ш-ш-ш-а-а!

Тайсон нацелился ровно в лодыжку Юрия, которая еще не была измазана кремом.

Глава 7

Холодный свет люминесцентной лампы на кухне резал глаза, выхватывая из темноты каждую мелочь: забытую на столе скомканную салфетку, липкое пятно от пролитого лимонада, одинокую вилку на полу. Оглушительная, ватная тишина после грохота юбилея и визгов Риммы давила на барабанные перепонки. Я стояла посреди этого сияющего кафельного стерильного ада и не знала, куда деть руки.

Адреналин, который гнал меня с метлой по двору, выветрился, оставив после себя лишь серую, тяжелую усталость и странное онемение. Будто мне ввели наркоз, но забыли предупредить, что он скоро перестанет действовать.

Я посмотрела на свои ладони. Под ногтями — шоколадная крошка от того самого торта, на запястье — след от браслета, который Юра подарил мне пять лет назад. Браслет я сорвала и бросила где-то на траве, даже не заметив когда.

Его больше нет. В этом доме больше нет Юрия. Нет его громогласного хохота, нет его запаха — смеси дорогого одеколона и табака, нет его вечного «Надь, где мои ключи?». Десять лет жизни только что улетели в трубу под визг шин его внедорожника. Три тысячи шестьсот пятьдесят дней. Почти девяносто тысяч часов я была «прикрытием тыла», «квочкой», «верной соратницей». Я строила этот «Орлиный двор» по кирпичику, по каждому лотку яиц, по каждой накладной. И всё это для того, чтобы в финале меня назвали «квочкой» и променяли на девицу, которая не отличит инкубатор от микроволновки.

В горле встал комок, но слез не было. Была только сухость и жжение.

Я подошла к раковине и включила воду. Струя ударила по металлу с таким звоном, что я вздрогнула. Взяла губку, выдавила на неё столько средства, что пена полезла через края, и начала тереть. Сначала — чистую тарелку. Потом — столешницу. Потом — раковину.

Я терла так, словно под грязью скрывалась старая я, та самая Надежда, которая еще умела верить людям. Если я отмою этот дом до блеска, если я уничтожу малейший след пребывания здесь Риммы и её сандалового парфюма, может, мне станет легче дышать?

Я перешла на пол. Встала на колени, прямо в нарядном синем платье, которое стоило половины моей месячной прибыли. Шелк неприятно лип к коже, корсет врезался в ребра, но мне было плевать. Я яростно размазывала тряпку по плитке, вымывая швы, затирая воображаемые пятна.

Вот здесь, у окна, мы поставили этот стол в наш третий год. Юра тогда еще умел говорить «мы». Он обещал, что я буду королевой этого хозяйства, что мы станем самыми крупными поставщиками в области. А я верила. Я считала каждую копейку, я ходила в одних джинсах три года, чтобы мы могли купить первый профессиональный инкубатор. Я засыпала над тетрадями учета, пока он «налаживал связи» в городских банях и ресторанах.

Всё это время я строила не дом. Я строила декорации для его самолюбования.

Тряпка в моих руках ходила ходуном. Я терла кафель так сильно, что костяшки пальцев побелели. Перед глазами стоял Юра в желтках и креме. Жалкий. Смешной. И от этого было еще больнее — как я могла столько лет молиться на этого шута?

— Надя.

Голос Виталия прозвучал так тихо, что я сначала приняла его за игру воображения. Я не слышала, как открылась дверь, не слышала его шагов.

Я замерла, уперевшись руками в мокрый пол. Волосы выбились из прически и липли к лицу, плечи мелко дрожали от напряжения. Я не хотела, чтобы он меня видел такой. Разгромленной. На коленях в грязной воде.

— Уходи, Виталий, — прохрипела я, не оборачиваясь. — Банкет окончен. Я же сказала — все вон.

— Я не все, — он подошел ближе. Я видела его тяжелые ботинки в паре сантиметров от своей руки. — Хватит, Надя. Чище уже не будет. Ты сейчас просто сотрешь эмаль.

Я проигнорировала его. Снова макнула тряпку в ведро, подняв целое облако химической пены.
— Там еще во дворе… Тарелки… Осколки… Тайсон может пораниться… Надо убрать. Всё надо убрать. Чтобы к утру ничего не напоминало…

Виталий не стал спорить. Он просто наклонился, обхватил мои ладони своими и мягко, но непреклонно отобрал тряпку. Его руки были горячими, сухими и удивительно сильными.

— Я всё убрал во дворе, — сказал он, глядя мне сверху вниз прямо в глаза. — Осколки собрал, мусор вывез. Тайсон спит. Слышишь? Тишина.

Он потянул меня за локти, заставляя подняться. Я встала, пошатываясь, как пьяная. Шелк платья был безнадежно испорчен — мокрые пятна, разводы от моющего средства. Я выглядела как городская сумасшедшая.

Виталий подвел меня к стулу и буквально усадил на него. Сам отошел к плите. Я наблюдала за его движениями — точными, экономными, лишенными того напускного изящества, которым так бравировал Юра. Он поставил чайник, нашел заварку, достал из шкафчика ту самую бутылку коньяка, которую мы открыли во дворе.

Я молчала, глядя, как он орудует на моей кухне. Было странно видеть здесь другого мужчину из рода Орловых. Мужчину, который не требовал обслуживания, а действовал сам.

Виталий поставил передо мной большую кружку. Пар от чая смешивался с резким ароматом алкоголя.
— Пей. Маленькими глотками. Тебя трясет.

Я обхватила кружку пальцами. Тепло начало медленно просачиваться в ладони, прогоняя ледяное оцепенение. Первый глоток обжег горло, заставив закашляться. Коньяк ударил в голову, немного расслабив спазм в груди.

Виталий сел напротив. Он не пытался начать «душеспасительную» беседу, не предлагал плакать у него на плече. Он просто сидел, положив свои большие узловатые руки на стол, и ждал.

Я смотрела на него через пар от чая. Он был похож на Юру и одновременно не имел с ним ничего общего. Те же резкие черты лица, та же порода, но в Виталии была какая-то внутренняя дисциплина, стержень, который Юра давно променял на дешевый блеск.

— Почему ты не уехал с ними? — спросила я, когда тишина стала совсем невыносимой. — Это же твой брат. Твоя девушка.

Виталий скривился, словно у него внезапно заболел зуб.
— Брат — не приговор. А Римма… — он замолчал на секунду, сжимая челюсти так, что на скулах заходили желваки. — Она никогда не была моей. Теперь я это понимаю. Она была просто красивой картинкой, которую я пытался себе навязать. Чтобы быть «как все».

Глава 8(Юрий)

(от лица Юрия)

Солнечный луч, наглый и колючий, пробился сквозь засиженное мухами стекло и вонзился мне прямо в левый глаз. Я попытался отвернуться, но голова отозвалась такой детонацией, будто внутри черепной коробки кто-то со всего размаху ударил в церковный колокол.

— Твою же мать… — прохрипел я, пытаясь разлепить веки.

Во рту было так сухо, словно я всю ночь жевал наполнитель для кошачьего туалета. Я попытался пошевелиться, и тут же правую ногу прострелило острой, пульсирующей болью. Воспоминания о вчерашнем вечере обрушились лавиной, погребая под собой остатки мужского достоинства. Сарай. Гнездо. Яйца. Метла. И этот чертов белый монстр с клювом-пассатижами…

Я сел на диване, который под моим весом издал предсмертный хруст. Это была берлога моего старого дружка Вовки — холостяцкая конура на окраине города, пропахшая старыми пельменями, дешевым табаком и немытыми носками. Вовка вчера даже не задавал вопросов, просто выдал ключи, буркнув что-то про «ну, ты, Орел, даешь», и свалил к очередной подруге.

Я посмотрел на себя. Стальной пиджак, моя гордость, выглядел так, будто в нем похоронили омлет. На лацкане запекся бурый след от шоколадного крема, рукав в каких-то белых чешуйках… Скорлупа. Я попытался стряхнуть её, но она намертво присохла к дорогой ткани вместе с желтком.

Я стянул носок, шипя от боли. На щиколотке красовался багрово-синюшный отпечаток — Тайсон, этот пернатый дьявол, приложился от души. Нога распухла, горела и дергала.

— Скотина ощипанная, — процедил я сквозь зубы, обращаясь не то к гусю, не то к самому себе. — Ну, Надька. Ну, устроила представление. Довольна теперь?

Я ожидал, что телефон разрядится от её звонков. В моей голове сценарий был прописан четко: Надя проплачется, поймет, что ферма без «главного калибра» — то есть без меня — развалится к чертям за пару дней, и начнет обрывать трубки. Будет просить прощения за метлу, за позор перед гостями, за то, что выставила меня в таком виде. А я еще подумаю, возвращаться или нет. Помурыжу её недельку в городе, пусть почует, каково это — самой за всё отвечать.

Но экран смартфона был девственно чист. Ни одного уведомления. Ни одного пропущенного.

В углу, на горе каких-то старых газет, зашевелилось нечто розово-бежевое. Римма. Моя вчерашняя «королева» выглядела сейчас как побитая молью кукла. Тушь размазалась, превратив её глаза в две черные дыры, шелковый костюм, который еще недавно подчеркивал все ее прелести, был безнадежно испорчен.

— Юра-а-а… — простонала она, садясь и озираясь с явным ужасом. — Где мы? Что это за помойка? У меня всё болит… И этот запах! Меня сейчас вырвет!

Я поморщился. Вчера её капризный голос казался мне сексуальным, сегодня же он сверлил мозг не хуже бормашины.

— У друга мы, Римма. Потерпи. Вчера был… небольшой инцидент.

— Инцидент?! — она взвизгнула, вскакивая на ноги. — Эта твоя сумасшедшая курица отходила меня веником! У меня вся спина в полосах! Мой костюм за сто тысяч превратилось в тряпку! Я хочу в душ! Я хочу нормальный завтрак! И верни мои вещи, они остались в том проклятом доме!

Я посмотрел на её перекошенное лицо и вдруг с тоской вспомнил Надю. Надя никогда не орала по утрам. Она просто вставала в пять, варила кофе и тихо уходила в птичники, пока я досматривал сны. С Надей было… удобно. Надежно. А Римма… Римма была аксессуаром для триумфа, а не для сидения в Вовкиной однушке.

— Хватит ныть, — я встал, чувствуя, как кружится голова. — Сейчас приведу себя в порядок, съезжу в магазин, куплю пожрать и мазь какую-нибудь. Всё решим. Надя перебесится, и мы заберем вещи. Она никуда не денется, она без меня — никто. Пустое место в резиновых сапогах.

Я зашел в ванную. В зеркале отразилось нечто ужасающее: шоколад на лбу засох коркой, в волосах запуталась скорлупа. Я долго и яростно отмывался холодной водой — горячей у Вовки, судя по всему, не водилось со времен Олимпиады-80. Пиджак пришлось бросить в угол — восстановлению он не подлежал. Хорошо, что в багажнике внедорожника всегда валялась дежурная куртка и чистая футболка.

Выйдя из подъезда, я с облегчением вдохнул уличный воздух. Моя машина стояла во дворе — единственный яркий островок среди этого убожества. Огромный, черный, мощный. Мой символ власти. Глядя на него, я снова почувствовал себя Орлом.

«Ничего, Наденька, — думал я, выруливая со двора. — Посидишь пару дней без мужского плеча, зароешься в накладных и кормах, тогда и поговорим. Узнаешь, кто в доме стратег, а кто — просто рабочая сила».

Я припарковался у крупного супермаркета. Нога ныла, но я старался не хромать — Орлы не хромают. В магазине я действовал с привычным размахом: упаковка лучшего зернового кофе (для Риммы, чтоб заткнулась), блок дорогих сигарет, корзина деликатесов — сыр, хамон, вино. Плюс в аптечном отделе взял мазь от ушибов и набор пластырей. Набралось прилично.

На кассе я стоял с тем самым видом человека, которому принадлежит весь этот мир. Передо мной какая-то старушка долго копалась в кошельке, высчитывая мелочь за пакет молока. Я демонстративно посмотрел на часы, всем видом показывая, как дорого стоит моё время.

— С вас восемь тысяч четыреста рублей, — монотонно произнесла кассирша, даже не глядя на меня.

Я вальяжно достал портмоне. Из специального отделения, отделанного кожей крокодила, я извлек свою «золотую» карту. Нашу общую карту, привязанную к счету ИП «Орлов». Моё главное оружие.

— Пожалуйста, — я приложил карту к терминалу.

Раздался короткий сигнал, и на экране высветилось: «Ввод ПИН-кода». Я уверенно набрал цифры. Четыре щелчка. Пауза. Терминал задумался, мигая зеленым огоньком. Я уже потянулся за пакетами, когда воздух прорезал противный, длинный и резкий звук. Писк отказа.

— Отказ, — равнодушно сказала кассирша. — Попробуйте еще раз.

Я нахмурился.
— Наверное, связь барахлит. У меня там приличный остаток.

Я приложил карту снова. Снова ПИН-код. Снова пауза, от которой у меня внутри начало расти нехорошее предчувствие. И снова — этот мерзкий, издевательский писк.

Глава 9

Пять утра не спрашивают, разбито ли у тебя сердце и сколько часов ты прорыдала в подушку. В пять утра у птицы начинается свой закон, и этот закон диктует пустые кормушки. Я открыла глаза, и в первую секунду всё было как обычно: серый рассветный туман за окном, далекий гортанный выкрик Тайсона и привычная тяжесть в пояснице.

Я машинально повернулась на правый бок, протягивая руку, чтобы коснуться плеча Юры. Пальцы скользнули по ледяной, идеально натянутой простыне. Лаванда. Вчера я вылила полфлакона кондиционера, пытаясь вытравить из этой комнаты запах сандала, пудры и предательства.

Сознание обрушилось на меня как мешок с комбикормом — тяжело, пыльно, выбивая дух. Юры нет. Юра в городе, в желтках и позоре. А здесь — я, пятьсот несушек и абсолютная, звенящая пустота огромного дома, который мы строили вдвоем, а защищать пришлось мне одной.

Я заставила себя сесть. Тело ощущалось чужим, неповоротливым, словно за ночь я превратилась в одну из тех соляных статуй, о которых пишут в старых книгах. Спустила ноги на пол, нащупала старые тапочки. В зеркале шкафа отразилось нечто бледное, с опухшими веками и всклокоченными волосами.

— Ну и ладно, — прохрипела я своему отражению. — Орлы, значит, в небе, а квочки — на земле. Посмотрим, как твое небо без моих зерен выстоит, Юрочка.

Я натянула рабочую форму: застиранные джинсы, растянутую футболку и старую штормовку. Собрала волосы в тугой, злой пучок. Сейчас мне не нужны были маски, о которых вчера распинался муж. Мне нужна была броня.

На улице август дышал предрассветной сыростью. Я вышла на крыльцо, и взгляд невольно метнулся к воротам. Они были заперты на тяжелый засов — Виталий закрыл их вчера, когда последний гость, спотыкаясь об обрывки праздничных лент, покинул пепелище моей семейной жизни.

Двор выглядел странно. Чисто, почти стерильно — Виталий убрал осколки посуды и остатки того злосчастного торта, но примятая трава у беседки и темное пятно на дорожке, где поскользнулся Юра, всё еще кричали о катастрофе.

«На заднем дворе внезапно ожил наш старый рабочий пикап, который Юра брезгливо называл "вонючим корытом" и годами мечтал сдать в металлолом. Виталий за утро не только реанимировал эту груду ржавого железа, но и заставил мотор урчать так уверенно, словно колымага наконец-то обрела настоящего хозяина».

Ноги сами понесли меня к старому сараю. Я знала, что мне туда не надо, что там — эпицентр моей боли, но фермерская привычка была сильнее. Там, в углу, хранились запасы зерна, которые нужно было смешать с премиксом.

Я толкнула дверь. Скрип прорезал утреннюю тишину, как скальпель. Внутри всё еще пахло пылью и… ими. Запах Риммы, этот сладкий яд, казалось, въелся в сами доски стен. Я увидела раздавленную корзину в углу. Желтки за ночь подсохли, превратившись в некрасивую темную корку на полу.

Меня накрыл приступ тошноты. Я схватила ведро с водой, стоявшее у входа, и выплеснула его на пол. Грязь потекла к порогу. Я схватила ту самую метлу, которая вчера стала моим мечом, и начала тереть. Неистово, до скрипа, до того, чтобы руки заныли. Мне нужно было вымести их отсюда. Из сарая, из дома, из своей памяти.

— Попались, голубчики… — шептала я, сдирая прутьями засохшую скорлупу. — Идите-ка вон. Все вон.

Закончив, я стояла, тяжело дыша. Легче не стало. Стало просто чище.

В шесть пятнадцать я пошла к подсобке Михалыча. Наш единственный работник должен был уже вовсю греметь ведрами. Но в подсобке стояла тишина, нарушаемая лишь тяжелым, прерывистым храпом.

Я толкнула дверь. Михалыч лежал на кушетке в сапогах, раскинув руки. Рядом на полу сиротливо примостились две пустые «чекушки» и надкусанный огурец. Юбилей хозяина Михалыч отметил по-своему, с размахом, перешедшим в глубокий нокаут.

— Михалыч! — я потрясла его за плечо. — Вставай, ирод! Птица не кормлена!

Он только причмокнул во сне и повернулся на бок, что-то невнятно пробормотав про «царствие небесное».

Я вышла на улицу, чувствуя, как наваливается отчаяние. Михалыч в отключке. Юра в городе. Значит, пятьсот кур, чистка вольеров, сбор яиц и бесконечная беготня с ведрами — всё на мне. А еще — бухгалтерия, заказы и звонки, которые начнутся через пару часов.

Первый час работы прошел как в тумане. Я таскала ведра с водой, разбрасывала корм. Птица волновалась, чувствовала нервную дрожь в моих руках. Тайсон ходил за мной по пятам, подозрительно косясь на мои пустые глаза. Он словно понимал: главная кормушка в этом доме сломалась, и теперь всё держится на честном слове.

К восьми утра я поняла, что не справляюсь. Птицы в третьем секторе начали шуметь — там забился автоматический поильник, и вода заливала пол. Мне нужно было перетащить три тяжелых ящика с готовой продукцией в холодильник, чтобы освободить место для утреннего сбора.

Я подошла к стеллажам. Деревянные ящики, груженные десятками яиц, всегда казались мне неподъемными, когда их таскал Юра. Теперь выбора не было.

— Сама, Надя. Всё сама, — пробормотала я, хватаясь за выступы первого ящика.

Я уперлась ногами в грязный пол, сделала глубокий вдох и рванула тяжесть вверх. Ящик поддался, я сделала два шага, и в этот момент в пояснице что-то коротко и злобно хрустнуло. Боль была такой мгновенной и острой, что в глазах потемнело.

— Ох… — выдох вырвался вместе со стоном.

Руки разжались сами собой. Ящик рухнул на пол с глухим стуком. Я услышала хруст скорлупы — очередная партия «жидкого золота» растекалась по бетону. А потом меня повело в сторону. Ноги стали ватными, и я медленно осела на пол, прямо в пыль, перья и разбитые надежды на собственное всемогущество.

Я сидела, привалившись спиной к холодной стене склада, и смотрела на желтое пятно у своих ног. Боль в спине пульсировала, отдавая в ногу при каждом вдохе. И именно в этот момент меня прорвало. Не от измены Юры. А от этого разбитого ящика. От того, что я не могу даже это.

Слезы, крупные и злые, покатились по щекам, оставляя грязные дорожки на запыленном лице.

Глава10

Зеркало в прихожей не льстило, но и не врало. Я смотрела на своё отражение и видела женщину, которая собралась не за хлебом, а на линию фронта. Белая блузка, накрахмаленная так, что воротничок царапал подбородок. Джинсы, отглаженные по стрелкам. Волосы стянуты в такой тугой узел, что разгладились даже те мелкие морщинки у глаз, которые Юра называл «моими милыми лучиками», пока не променял их на ботоксный блеск Риммы.

Спина отозвалась сухой, колючей болью, когда я нагнулась застегнуть сандалии. Я замерла, вцепившись в край комода, и дождалась, пока перед глазами перестанут плавать серые пятна.

— Надя, может, я всё-таки подброшу? — Голос Виталия донесся со двора.

Я выпрямилась, преодолевая сопротивление собственного тела. Виталий стоял у открытого капота старого пикапа, вытирая руки ветошью. На нем была та самая рабочая роба, которая удивительно шла его широким плечам. За эти пару дней он словно врос в пейзаж «Орлиного двора», став его естественной частью.

— Нет, Виталь. Пройдусь. Погода хорошая.

— Погода жаркая, — возразил он, прищурившись на солнце. — А ты бледная. И спина у тебя не железная, Надь.

— Спина справится. Как и всё остальное.

Я вышла за калитку, не оборачиваясь. Я знала, что он смотрит мне в след. В этом его взгляде не было привычного Юриного контроля — «куда пошла, зачем, когда будешь?». Было что-то другое, более тяжелое и… надежное.

Деревня Ясное полностью оправдывала своё название. Солнце заливало пыльные улицы, в палисадниках буйствовала золотая шапка рудбекии, а воздух дрожал от стрекота кузнечиков. Но стоило мне ступить на главную дорогу, как пастораль дала трещину.

Разговоры за заборами затихали, едва я приближалась. Тетя Валя, вечно торчащая над своими грядками, внезапно увлеклась прополкой так усердно, что едва не зарылась в землю носом, лишь бы не здороваться. Сосед Коля, чинивший велосипед у калитки, вдруг резко уронил ключ и полез за ним в лопухи.

Я шла, чеканя шаг. Каждое движение отдавалось в пояснице, но я держала голову так высоко, словно на ней была корона, а не невидимое клеймо «брошенки». Я чувствовала их взгляды спиной. Липкие, как паутина, тяжелые от фальшивого сочувствия.

На почте было прохладно и пахло сургучом. Леночка, почтальонша с глазами вечно испуганного олененка, завидев меня, вскинулась и тут же принялась суетиться.

— Ой, Надюша… Здравствуй. Тебе счета?

— Здравствуй, Лена. Счета и уведомления, если есть.

Она протянула мне пачку писем, стараясь не касаться моих пальцев, словно развод — это заразная болезнь.

— Надюш… — Она замялась, глядя на меня с такой невыносимой жалостью, что мне захотелось содрать эту крахмальную блузку. — Если тебе… ну, если Юра всё-таки не вернется… мой Степан может в субботу прийти. Крышу там подлатать или забор. Ты только скажи. Мы же понимаем, каково это — одной-то.

— Спасибо, Лена. Крыша в порядке. И забор тоже.

Я вышла, чувствуя, как внутри закипает глухая, черная ярость. «Одной-то». Это слово преследовало меня всю дорогу. Оно липло к подошвам, летело вслед с тополиным пухом. Деревня уже похоронила мой брак, мою ферму и меня саму заодно.

Магазин «У Петровича» встретил меня привычным звоном колокольчика. Внутри было тесно и душно. Пахло свежим хлебом, селедкой и дешевым стиральным порошком. У прилавка стояли три женщины — Люда, кума тети Шуры, и еще две соседки из «дальних».

Тишина наступила мгновенно. Такая плотная, что её, казалось, можно было резать ножом для колбасы. Я молча встала в очередь.

— А я и говорю, — вдруг раздался резкий, нарочито громкий шепот Люды. Она даже не обернулась, просто продолжала смотреть на витрину с консервами. — Мужик — он же как кобель. Если его дома только кормом да работой потчуют, он на волю глядеть начнет.

— И то верно, — подхватила вторая, поправляя платок. — Надька-то наша работящая, спору нет. Но мужику-то не тягловая лошадь нужна, а баба. А она? Вечно в сапогах, вечно в перьях. Запустила она себя. Вот Юрка на свеженькое и клюнул. В городе-то девки вон какие — гладкие, пахучие.

— Жалко её, конечно, — вздохнула Люда, и в этом вздохе было столько яда, что им можно было потравить всех моих кур. — Теперь-то ферма их точно загнется. Где ей, непутевой, одной такой воз тащить? Продаст всё за гроши и пойдет к сестре в город в ножки кланяться. Сама виновата. Слишком много на себя брала, вот пупок-то и развязался.

Я стояла за их спинами, и мне казалось, что я голая. Каждое слово — как удар хлыста по открытой ране. Они судили мою жизнь, мои мозоли и мои бессонные ночи так легко, словно обсуждали сорт картошки. Юра — «кобель», но «крепкий», а я — «виноватая лошадь».

— Следующий! — крикнул Петрович, хозяин магазина.

Женщины суетливо расступились, пропуская меня к прилавку, но продолжали сверлить взглядами мой затылок. Петрович, грузный мужчина с добрыми, но слишком понимающими глазами, неловко кашлянул.

— Надя… Здравствуй. Тебе как обычно?

— Соль крупную, два мешка по пять килограмм. И хлеба две буханки.

Петрович выставил товар на прилавок. Когда я потянулась за кошельком, он накрыл мою руку своей тяжелой ладонью.

— Надь… Ты это… Деньги убери. За соль сегодня не надо. И хлеб… возьми так. По-соседски. Тяжело тебе сейчас будет, мы же понимаем. Всё село понимает.

Это было хуже, чем шепот за спиной. Это была милостыня. Соль за пятьдесят рублей как плата за моё унижение.

— Уберите руку, Петрович, — сказала я. Голос мой прозвучал так тихо и холодно, что он мгновенно отпрянул. — Я не прошу подачек. Я плачу за свой товар сама. Всегда платила.

Я швырнула купюру на прилавок. Сдачу забирать не стала — просто подхватила мешки. Спина отозвалась резкой, ослепляющей вспышкой боли, но я даже не поморщилась.

Я шла к выходу, чувствуя, как в горле встает горький ком. Слезы жгли веки, но я знала: если я заплачу сейчас, здесь, перед ними — я проиграю. Они будут смаковать мои слезы за вечерним чаем.

Глава11

В кабине моего старого пикапа пахло разогретым на солнце пластиком, пылью и тем самым едким, безнадежным отчаянием, которое источала Надя. Она сидела справа от меня, вцепившись в ручку двери так, словно та была последним поручнем над обрывом. Смотрела в боковое окно, и я видел в отражении стекла её профиль — застывший, высеченный из бледного камня. Она даже не моргала.

Я чувствовал, как внутри меня ворочается тяжелая, темная ярость. Там, на крыльце магазина «У Петровича», мне хотелось не просто забрать у неё эти проклятые мешки с солью, а развернуться и вынести дверь вместе с теми бабами, что шипели ей в спину. Жалость. Самый дешевый и самый вонючий товар в этой деревне. Они смаковали её позор, как свежую сплетню под семечки, обгладывали её гордость, прикрываясь фальшивыми вздохами.

— Надя, — позвал я, когда мы свернули на проселок.

Она не шевельнулась. Только пальцы на коленях сжались еще сильнее, до белых костяшек.

— Надя, посмотри на меня.

Она медленно повернула голову. Глаза — огромные, пустые. В них не было слез, и это пугало меня больше всего. Лучше бы она орала, била посуду или швыряла в меня эти мешки с солью. Но она просто выгорала изнутри, оставляя после себя пепелище.

— Ты слышал, да? — голос её был едва слышным шелестом. — Всё село знает. Они жалеют меня, Виталь. Как побитую собаку, которую хозяин выкинул на трассу, потому что она состарилась.

— Они — стадо, — отрезал я, переключая передачу. Мотор взревел, выплевывая копоть. — Им нужно шоу. Им плевать, кто прав, а кто виноват. Сегодня они сочувствуют тебе, а завтра будут обсуждать, как быстро ты завалила ферму и пошла по миру.

Мы въехали во двор «Орлиного двора». Я заглушил двигатель, и тишина навалилась на нас, как бетонная плита. Надя не спешила выходить. Она смотрела на наш дом, на эти аккуратные вольеры, на вывеску с гордым орлом. Всё, во что она вложила десять лет жизни, теперь казалось ей насмешкой.

Я вышел, обошел машину и распахнул её дверь. Помог подняться — спина у неё всё еще не разгибалась до конца, и этот её осторожный, болезненный жест вызвал у меня новый приступ злости на брата. Юра… Орел комнатный. Если бы я встретил его сейчас, я бы не ограничился парой слов.

Я занес пакеты в дом, кинул их на кухонный стол. Надя зашла следом, остановилась у окна и начала машинально поправлять занавеску. Снова и снова, разглаживая несуществующую складку.

— Хватит, — я подошел и перехватил её руку. Тонкое запястье было ледяным. — Сядь, Надя. Нам нужно поговорить.

— О чем? О том, что я «запустила себя»? Или о том, что Юре нужно было «свеженькое»? — Она горько усмехнулась, не глядя на меня. — Они правы. Я превратилась в часть этой фермы. В инвентарь. А инвентарь меняют, когда он изнашивается.

— Слушай меня внимательно, — я усадил её на стул и сам сел напротив, почти касаясь её коленей своими. — Я прожил в городе пять лет. Я видел, как работают пиарщики, как создаются репутации и как они рушатся. Деревня Ясное — это маленькая социальная сеть. Здесь выживает не самый добрый, а самый зубастый. Сейчас ты для них — жертва. И они будут жрать тебя этой своей жалостью, пока ты не превратишься в тень.

Надя подняла на меня глаза. В них появилось слабое, едва заметное любопытство.

— И что ты предлагаешь? Выйти на площадь и крикнуть, что я счастлива?

— Нет. Кричать не надо. Нужно сменить картинку. Сменить сценарий, который они для тебя написали.

Я подался вперед, положив локти на стол. Мой план созрел еще там, на крыльце магазина, когда я увидел, как Петрович пытается всучить ей бесплатную соль.

— Им нужно шоу? Мы дадим им шоу. Но не то, которого они ждут. Сейчас все думают, что ты брошена, раздавлена и одинока. Что Юра ушел к «королеве», оставив «квочку» кудахтать в навозе. А мы перевернем доску.

Надя нахмурилась:
— Виталий, я не понимаю…

— Пусть они думают, что Юра был не причиной твоего горя, а препятствием. Что ты не плачешь в подушку, а наконец-то вздохнула полной грудью. И что место «Орла» занял кто-то другой. Кто-то… помоложе. Понадежнее.

В кухне повисла такая тишина, что было слышно, как тикают часы в гостиной. Надя медленно, словно не веря своим ушам, переспросила:
— Ты предлагаешь… нам? Чтобы они думали… Но ты же его брат!

— Именно! — я перебил её, чувствуя, как азарт смешивается с чем-то более глубоким и опасным. — Это ударит по Юре сильнее всего. Его эго не переживет, если выяснится, что жена не просто выгнала его за измену, а нашла ему замену прямо в его же семье. А деревня? Деревня перестанет тебя жалеть. Они будут в шоке. Они будут осуждать, будут шептаться о «разврате», но они перестанут смотреть на тебя как на побитую собаку. Зависть и возмущение — это щит, Надя. Зависть держит дистанцию.

— Это безумие, — прошептала она, качая горой. — Моя репутация…

— Твоя репутация сейчас — «несчастная брошенка». Тебе она нравится? — я заставил её посмотреть мне в глаза. — Репутация «роковой женщины», ради которой мужчина бросил город и приехал в деревню чистить навоз — гораздо перспективнее для бизнеса. Люди потянутся посмотреть на это чудо. Поставщики побоятся тебя кинуть, потому что у тебя за спиной теперь не гулящий Юра, а… я.

Я встал и медленно обошел стол. Остановился за её спиной, положив руки на спинку стула. Я видел её затылок, тонкие волоски, выбившиеся из пучка. Мне хотелось коснуться их, поцеловать эту бледную шею, но я держал себя в руках. Сейчас я был стратегом.

— Это будет фиктивный роман, Надя. Спектакль для зрителей. Мы будем появляться вместе. Я буду обнимать тебя за талию у магазина. Буду встречать тебя с почты. Мы дадим им картинку, от которой у них челюсти поотваливаются.

Надя резко обернулась, едва не задев моё лицо своим. Расстояние между нами сократилось до опасного минимума. Я видел каждую золотистую исконку в её карих глазах, видел, как дрожат её ресницы.

— Ты готов на это? — спросила она. — Стать изгоем вместе со мной? Ради чего, Виталий?