Орудие мести измена

Глава 1

В зале ресторана царил тот особенный, благопристойный и в то же время душный шум, который бывает только в местах, претендующих на звание «лучшего заведения в городе». Хрусталь люстр, дробившийся на тысячи мелких колючих огоньков, отражался в начищенном до блеска серебре; оркестр где-то в глубине зала выводил что-то меланхоличное. Ева сидела неподвижно.

Во рту у нее застыл кусок нежной белой рыбы — совершенно безвкусный. Она не могла ни проглотить его, ни выплюнуть. Весь мир вокруг остановился. Всё внимание Евы, было обращенно к телефону.

Она заранее приглушила яркость экрана — о, это рабское, унизительное желание не рассердить мужа! Паша ведь так не любил, когда она «отвлекалась на сообщения», когда осмеливалась прервать внимание к его монологу. И вот теперь, в полумраке, под прикрытием белой скатерти, Ева просматривала сообщение от неизвестного контакта.

Этот аноним прислал ей видео. Грязное, трясущееся, снятое как будто в лихорадке. Узкая кабинка туалета, блеск кафеля, холодный свет ламп. И он. Ее Павел. Ее нежный, ее «единственный». Он стоял спиной к камере, в том самом темно-синем пиджаке от итальянского портного, в котором сейчас сидел напротив нее и жадно, с каким-то звериным остервенением прижимал к стене чужую женщину.

Он брал ее сзади, грубо, порывисто, зажимая ей рот ладонью — то ли чтобы не слышали стонов, то ли из какой-то особой, темной потребности подчинить ее себе. Лица женщины не было видно, только копна темных волос и смятая его пальцами фиолетовая ткань платья. Но Павла она узнала бы из тысячи.

Ева подняла глаза.

Павел сидел напротив. Он с каким-то особым, почти сладострастным аппетитом терзал кусок окровавленного стейка. Его нож скрежетал по тарелке — от этого звука у Евы заныли зубы. Десять минут назад он вернулся из «уборной», слегка запыхавшись, с раскрасневшимся лицом и виноватой улыбкой.

«Живот прихватило, Евик, — прошептал он тогда, касаясь ее руки, — наверное, переборщили с соусом».

Лживый подонок! Разве может человек, только что корчившийся от боли, с таким первобытным восторгом вгрызаться в жирное мясо? Как может это существо, только что предавшее таинство брака в тесной кабинке туалета, сидеть здесь, под сенью праздничных свечей, и наслаждаться едой? В его спокойствии было что-то дьявольское, что-то отвратительно. Ева почувствовала, как к горлу подступает тошнота.

Она сжала телефон и выключила экран. В темноте, которого отражалось ее собственное бледное лицо, искаженное ужасом.

— Ты чего нос повесила, Евик? — Павел бросил на нее довольный взгляд. Он ухмыльнулся, ловко орудуя приборами, и в этой ухмылке ей почудилось что-то торжествующее. — Рыба не удалась? А я говорил брать телятину.

Ева откашлялась. Она потянулась к бокалу с водой и сделала большой глоток. Боже, как низко он о ней думал! Как пренебрежительно оценивал ее интуицию, ее право на правду. В их день, в этот «самый-самый» момент их союза, он нашел время для пятиминутной животной разрядки в общественном туалете, пока она, «глупая идиотка», считала минуты, беспокоясь о его здоровье.

— Все хорошо… — выдавила она и чуть приподняла подбородок, глядя куда-то поверх его плеча, в пустоту, чтобы сморгнуть подступившие слезы.

Ева сжала вилку. Дышать становилось все труднее. Она отчаянно закусила внутреннюю сторону щеки до крови, до боли, пытаясь заглушить душевную муку физической. Но слеза — предательница, непрошеная капля соленого горя — все же выкатилась из глаза и медленно, обжигая кожу, поползла к подбородку. За ней последовала другая.

— Евик, киса, ты чего? — голос Павла мгновенно изменился. Он стал приторно-сладким.

Он протянул через стол свою холеную ладонь и большим пальцем нежно стер ее слезы. Теми самыми пальцами, которые десять минут назад... Еву передернуло. Эту его непосредственность, легкость, с которой он переходил от греха к святости, его способность быть нежным при всех, его вечное «баловство» — все это она любила больше жизни. А теперь ей хотелось только одного: схватить эту тяжелую стальную вилку и вонзить ее в его лживые, сияющие глаза.

Говорят, глаза не лгут. О, как жестоко ошибались те, кто это придумал! Его глаза, синие, глубокие, лгали. В них было столько любви, столько искренней заботы, что любая женщина сочла бы себя на вершине блаженства. Глаза любви, за которыми скрывалось бесчувствие.

— Прости… — Ева сглотнула и через силу улыбнулась. — Я просто вспомнила нашу свадьбу… церемонию, клятвы… Стало так грустно от того, как быстро летит время.

Павел усмехнулся, явно польщенный ее слабостью.

— Грустно? Уже пожалела ли ты, что вышла замуж за меня? — пошутил он, и эта шутка наверное показалась ему верхом остроумия.