Осколки хрустальных душ. Том первый

Глава 1.1

Сентябрьское солнце холодно золотило шпили Академии Синклер. Это место было уникальным. Здесь за соседними партами сидели наследники нефтяных империй и гениальные дети окраин, чье обучение оплачивали благотворительные фонды. Стены Синклера не признавали титулов. Директор Хэллоуэй и преподаватели придерживались стального правила. "За этими стенами не существует ваших фамилий. Здесь вы — это лишь ваш интеллект и ваша воля".

Эндрю смотрел на здание через тонированное стекло. Прошло два года. Здание не изменилось. Тот же строгий викторианский кирпич, та же идеальная симметрия. Но внутри него самого всё было разрушено и выстроено заново.

Три года назад он был тихим талантом, одним из тех, кто верил в святость страданий. Тогда получение новой порции боли казалось ему лишь очередной ступенью к краю. Он жил в странном оцепенении, повторяя как мантру. "Ничего. Она пройдет. Она всего лишь физическая. Я справлюсь". Ему было удивительно легко подставлять спину под удары судьбы и чужой злобы. Он искренне верил, что забирая эту боль себе, он спасает того, кто её причиняет — ведь тому, другому, было в разы хуже.

Теперь, глядя на свое отражение, Эндрю чувствовал лишь холодную ярость к самому себе. Он понял, что в его нынешней пустоте, в этом выжженном поле на месте души, виновата не Академия. Виноват он сам. Он позволил себя сломать, решив, что его жертвенность — это сила.

— Передумал? — Голос отца, сухой и деловой, нарушил тишину. В этой Академии даже фамилия их семьи не значила ничего, если Эндрю не покажет результат.

Эндрю медленно перевел взгляд на мужчину, который никогда не понимал его метаний.

— Нет, — отрезал он. Голос звучал как щелчок затвора. Ему нельзя было отступать. — До вечера.

Эндрю вышел из машины, глядя на фасад Академии. Мысль вернуться сюда зрела год — как вызов самому себе. Это не было жаждой знаний. Это был эксперимент над собой. Он хотел доказать, что в этих стенах, где преподаватели видят тебя насквозь, а персонал не делает поблажек на происхождение, он сможет выстоять. Что механизм внутри него больше не дает сбоев. Эмоции под замком, контроль восстановлен, а невидимая сила, годами дергавшая за ниточки, наконец повержена. Теперь правила диктовал он.

Эндрю направился к главному корпусу, и на этот раз его шаги звучали не как просьба о пощаде, а как объявление войны самому себе.

Путь к дверям лежал через сад. Тот самый, за которым он когда-то ухаживал. В груди на мгновение потеплело — странно, как это нелепое увлечение успело прорасти в нем так глубоко. Но взгляд скользнул дальше и замер на оранжерее.

Он почувствовал, как сердце предательски замерло, пропуская такт, прежде чем снова пуститься вскачь

Эндрю прижал ладонь к груди, судорожно глотая воздух. Ярость и растерянность смешались в один ядовитый коктейль. Как он допустил, что созидание превратилось в одержимость? Почему он уравнял в ценности хрупкие стебли и человеческую жизнь?

Он почти физически почувствовал её прикосновение. Холодное. Чужое.

Ненависть?

В этой теплице он научился дарить жизнь алым бутонам.

В ней же он похоронил себя.

***

Эндрю вошел в приемную.

— Здравствуйте, — негромко произнес он, остановившись у стола секретаря.

— Доброе утро. Ваше имя?

— Эндрю Стерлинг.

— Господин директор, пришел Эндрю Стерлинг, — женщина выслушала короткий ответ в трубке и кивнула парню. — Можете проходить.

Эндрю подошел к массивной двери. Помедлив секунду — ровно столько, чтобы восстановить ровное дыхание, — он толкнул дубовую створку и вошел внутрь.

В кабинете директора время будто застыло, если не считать того, что зелени стало в разы больше. Сам директор Хэллоуэй изменился сильнее. В волосах густо проступила проседь. Было видно, что отчисление Эндрю и последовавшие за ним события выжали из него все соки.

— Здравствуйте, мистер Хэллоуэй.

— Эндрю! Присаживайся, — директор указал на стул, пытаясь скрыть за добродушием пристальный, изучающий взгляд. — Давненько мы не виделись.

Хэллоуэй улыбнулся. Эндрю всегда уважал его. Быть директором Академии — значит нести на плечах груз сотен чужих жизней, и Алистер делал всё, чтобы этот груз не раздавил его подопечных.

— Как твои дела? Ты изменился. Стал таким... — директор замялся, подбирая слово, которое не звучало бы как медицинский диагноз или приговор. — Возмужал, в общем.

— Спасибо, мистер Хэллоуэй. Вы тоже изменились.

— Постарел, — усмехнулся тот.

— Нет, — резко бросил Эндрю и тут же добавил тише. — Извините.

Хэллоуэй вздохнул, сцепляя пальцы в замок.

— Как видишь, ты повзрослел, я постарел. Время не остановить. Главное — тратить его на что-то стоящее. — Он сделал паузу, обводя взглядом ряды горшков. — Как тебе? Решил, так сказать, сменить акценты.

— Мне нравится, — ответил Эндрю, мастерски надевая маску вежливого изумления. — Вы всё-таки решили превратить кабинет в филиал оранжереи?

Директор рассмеялся, но смех быстро угас. Мужчина вмиг посерьезнел, подавшись вперед.

— Я могу рассчитывать на то, что в этот раз мне не придется тебя отчислять?

Вопрос ударил наотмашь. Месяцами Эндрю видел во сне те события. Они вязким болотом тянули его на дно, заменяя личность глухой, пульсирующей пустотой. Но он выплыл. Он научился дышать в этой пустоте.

Эндрю выдержал взгляд, не позволив ни одному мускулу на лице дрогнуть.

— Да. Можете.

Он лгал и говорил правду одновременно. Ведь нельзя быть до конца уверенным в человеке, который однажды уже позволил своим эмоциям разрушить всё до основания.

— Да, можете, — повторил Эндрю, и его голос прозвучал суше, чем он планировал.

Директор Хэллоуэй долго не отводил взгляда. Он откинулся на спинку кресла, и оно негромко скрипнуло в тишине кабинета.

— Эндрю, я хочу, чтобы ты понимал. Я здесь не для того, чтобы судить тебя. Но Академия — это не просто стены. Это люди. И те события… они оставили шрамы не только на тебе.