Осколки из пепла / The shards from the ashes - 1 том

Где-то в пустоте.

… Знаете, пожалуй, я расскажу вам всё с самого начала. Кстати, театр, на сцене которого мы находимся, я создал сам, когда находился в этой пустоте.

- Зачем, Шейд?

- А ты думаешь проводить свои дни в этой бездонной дыре, не зная счета времени, не зная когда день и когда ночь; и при этом, быть наедине со своими мыслями… Ты думаешь это так просто? Первое время я просто молчал, потом решил разговаривать сам с собой, хоть иногда, но от этого стал терять рассудок. Тогда я создал это. Театр. Чтобы было где... играть.

— Играть что?

Шейд развёл руками.

— Всё, что угодно. Трагедии. Комедии. Истории о том, что было... или могло бы быть. – Он повернулся к залу, но зала не было. Осталась только сцена с кулисами и задником.

— Но сегодня — особенный спектакль. Сегодня я расскажу вам правду… о том, как я оказался здесь.

Шейд поднял голову. Его глаза сузились.

— Начинаем.

Занавес дрогнул и тьма поглотила всё.

Часть 1.

Первые шаги в пустоту.

Глава 1. Знакомство и сделка.

….08.24. В этот день, Аня ехала домой из Артека.

Из дневника Ани.

Только что мы выехали из Артека. Боже, как же я устала от этих вечно мелькающих лиц и бесконечных ухмылок. Сижу я в самом конце автобуса на 44 из 47, остальные сидят через два ряда от меня. Оно и к лучшему, никто не жужжит под ухом, никто не заглядывает к тебе в телефон и не лезет с тупыми разговорами. Вот у меня и появилось немого времени для дневника. Однако писать сложно. Я уже десять раз поменяла положение и никак не могу найти удобное.

Как же всё таки красивы крымские пейзажи. Мы едем по Ленинградской, стремительно проезжая кипарисы, меж которых иногда блестит Черное море. Уже простились с Машуком, проехали Адалары и теперь на виду Генуэзская гора. В общем-то я не умею красиво описывать пейзажи, да и читать кроме меня это никто не станет. Крым сложно описать, его нужно увидеть.
…

Уже ночь.

Мы вроде подъезжаем к конечной. В окне как будто бездна, ни черта не видно. Хоть бы где один маленький огонёк… нет. Просто пустота.

А вот, наконец-то навстречу проехала легковушка. Её фары как белые «глаза», светящиеся в ночном мраке. Мне никак не спится, вот и остаётся: черкать заметки в дневник и ждать, когда же появятся новые «глаза».

Аня, всё смотрела в окно. Веки её стали тяжелеть, и она провалилась в сон. Автобус дёрнуло, и она проснулась. Никак не удаётся ей поспать.

Отражение в стекле едва угадывалось в темноте, но она всё равно узнала себя.

Она была низкого роста, худощавая, будто чтобы не бросаться в глаза. Волосы — русые, прямые, чуть растрепались у висков, стрижка обыкновенная — по плечи. Лицо строгое, с чёткими чертами — видимо, досталось от матери, вместе с этим привычным выражением упрямого одиночества. Нос — аккуратный, слегка вздёрнутый, будто всё ещё верит, что мир может быть не таким жёстким. А на щёчках, когда она редко улыбалась, проступали ямочки — последний след детства, который ещё не стёрла школа, мать и эти бесконечные перелёты между «надо» и «невозможно». Глаза — глубокие, карие, почти чёрные в полумраке, с длинными, натуральными ресницами, которые сейчас опускались и поднимались, как будто боялись того, что увидят, если распахнутся полностью.

Она перевела взгляд за окно. Там всё также мелькали то белые то жёлтые «глаза» и в их свете можно было различать несколько тонких стволов или какой-нибудь небольшой водоём. Наконец, показались вдалеке огни спящего городка или села. Они горели среди темноты и как будто звали к себе. Аня смотрела на эти огни и думала: «ведь ….. в лицей... Мать опять обновила один из классов. Купила большой экран в актовый зал. И опять на меня будут косо смотреть эти черти в доброжелательных маска. Будут называть белой вороной, говорить всякую дичь… и после вновь будут смеяться надо мной. Господи, за что? За что они меня ненавидят? Что я им сделала? Я не такая как мать; я не считаю, что всё решают деньги. Я не просила её давать учителям взятки, когда не сдала не одну контрольную. Сама бы выкрутилась».

Аня очнулась от своих мыслей, а на неё уже глядели десятки ядовитых, острых глаз. Только она взглянула в их сторону, глаза юркнули за сиденье, и пошла волна тихих смешков.

«Как же я глупо выглядела… наверное», — подумала Аня. Смешки продолжались недолго; наша, скажем, смотрительница очень строгая и любит порядок. И раз уж ночь – значит всем надо спать. Как только она встала со своего сиденья и еще не успела повернуться, все сразу повыключали свет над собой и прикинулись спящими, она прошла по салону, дошла до Ани. Строгое лицо сразу приняло милые очертания.

— Чего не спишь?

— Не спится.

— Может ты чего-нибудь хочешь?

— Нет. – Аня отвернулась к окну.

— Ну ладно. Если тебе что-то будет нужно или кто-то будет мешать, ты говори сразу мне. Хорошо?

— …

— Ну всё, отдыхай.

Лицо смотрительницы вновь приняло строгий вид и она пошла к водителю. Аня смотрит в окно.

Огоньки в окне уже давно потухли; остаётся смотреть в чёрное стекло и ждать когда вновь появятся «глаза» машин. Аня, уже было, хотела оставить это занятие, как на дороге появились яркие фары. Они стремительно приближались к окну и вдруг, остановились. Хотя автобус продолжал движение. Аня пододвинулась ближе к окну, будто эти огни как-то притянули её. Всё стихло. Автобус продолжал движение. Огоньки были необычайно ярки в этом мраке. Аня не сводила с них глаз, да и они как будто смотрели на неё. Внезапно фары моргнули. Аня отпрыгнула от стекла и уже ждала насмешек… но их не последовало. Она встала и, не смотря в окно прошла меж рядами. Никого не было, включая водителя и смотрительницу. Аня вернулась на своё место и очень медленно с опаской посмотрела в окно, в котором были «глаза». Их не было, и казалось что всё пропало, будто автобус летит.

Аня отсела от окна, повернув голову на проход. Там стояло чёрное существо с белыми горящими «фарами». По форме это был человек, скорее всего мужского пола. Но… что-то в нём было жуткое. Эти глаза… просто две белые дырки смотрели прямо в душу. Аня вросла в кресло; Сжимая в руке дневник, хотела закричать, но не смогла. Оставалось ждать, что будет.

Существо осмотрело автобус, потом посмотрело на Аню, подошло немного ближе и замерло. Оно только моргало. Наконец тишина была прервана несмелым, грубым, сухим, мужским голосом:

— Ну… привет?.

— Кто ты? — прошептала Аня.

— Я… просто… э… зови меня Шейд.

— Ты не похож на человека… кто ты? – повторила Аня.

— Да… — Шейд повернул голову, и легкий скрип пронёсся по всему автобусу, - не похож… уже давно, хотя может и не так давно… Я потерял счёт времени. Будем считать, что я человек.

— Но…

— Слушай — перебил Шейд — а ты кто? И почему здесь?

— Я Аня… — ещё сильнее она вжалась в кресло, — я… не знаю.

Глава 2. Дорога в «Аномалию»?

Дверь открылась беззвучно. Аня замерла на пороге. В нос ударил запах лаванды — мать снова купила тот же освежитель. По полу ездил робот-пылесос.

— Где ты была? — Голос из кабинета. Ровный. Без интонации. Даже не вопрос — констатация факта.

— Меня только что привезли из лагеря. Ты же сама купила путёвку — Аня бросила рюкзак на пол.

Из-за приоткрытой двери мелькнул острый подбородок, тугой пучок волос. Мать не отрывалась от монитора.

— Ужин в холодильнике. Разогрей. И возьми себе денег.

Ужин, приготовленный матерью, в семье был роскошью. По большей части у неё не было на это времени и почти всегда, Аня сама заказывала еду.

На столе лежали деньги. Новенькие. Аня взяла верхнюю купюру, провела пальцем по портрету. Холодная. Безжизненная.

— Мне не нужны деньги.

— Тогда отложи. – Клавиатура застрекотала.

Аня сжала купюру в кулаке.

— Мне нужна мать. Не банкомат.

Тишина. Потом едва слышный вздох.

— Не драматизируй. Я обеспечиваю тебе всё.

— Всё, кроме себя.

Ответом стал щелчок мыши.

Аня лежала, уставившись в потолок. За окном шуршал дождь. Капли стучали по подоконнику, как чьи-то нетерпеливые пальцы. «Приехать в N-село», «старые рельсы», «Аномалия».

Голос Шейда. Сухой. Скрипучий, как несмазанная дверь.

Она перевернулась. На тумбочке лежал листок, вырванный из дневника — схема алтаря, написанная наспех. На другой стороне — четыре точки. «Это безумие». Но разве её жизнь сейчас — не безумие? Лицей, где её терпят из-за денег матери. Одноклассники, которые шепчутся за спиной. Этот дом — чистый, дорогой, мёртвый. Она села, достала блокнот. "Если не попробую — ничего не изменится."

Утро встретило её серым светом и мокрым асфальтом.

Автобус был старым. Пахло бензином и затхлостью. Выехав из города, автобус трясло на разбитой дороге так, что зубы сводило. Аня сидела у окна, прижав лоб к холодному стеклу. Запотевшее от дыхания, оно превращало мир за пределами в размытое пятно — зелёное, серое. "Что я делаю?" Мысль билась в голове, как мотылёк о лампу. Всё это казалось безумием. Договор с кошмаром. Алтарь в глуши… Автобус резко затормозил, и Аня чуть не ударилась носом о спинку переднего сиденья. В салоне заворочались редкие пассажиры — старушка с авоськой, мужик в засаленной куртке.

— Билет? — Кондуктор протянул руку. Его пальцы были жёлтыми от сигарет.

— До N-села.

— Одна? — он приподнял седую бровь, осматривая её с головы до ног. — Там только развалины да старики, которые скоро сами станут развалинами.

— Мне туда.

Мужчина хмыкнул, пробивая билет.

— Дело твоё. — он пожелал всем спокойной дороги и вышел.

Автобус дёрнулся, заскрипел. За окном поплыли поля, редкие перелески. Аня закрыла глаза. "А если это ловушка?". В памяти всплыли белые глаза Шейда. Не злые. Не добрые. Просто... голодные. "Но если он правда может всё изменить... Ничего же не случится, если я просто построю шалаш из палок"?. За окном мелькнул указатель — "N-село, 5 км". Сердце ёкнуло: "Уже поздно возвращаться".

Конечная остановка — ржавый знак и скамейка с отколотой доской. Аня вышла. Деревня казалась вымершей. Из двенадцати домов жилыми были три:

Домик с голубыми ставнями — на крыльце старуха в платке, вяжет. Изба с покосившимся забором — за ним копошится дед. Последний дом — на конце деревни. Окна забиты, но из трубы шёл дым.

— Прошу прощения, как пройти к рельсам?

Старые пальцы не остановились.

— А тебе зачем, дитятко?

— Мне... нужно.

Старуха подняла глаза. Мутные. Пронзительные. Недолго думая, она ответила.

— Через лес по тропинке. Вот туда и прямо до конца. — Она указала в сторону леса. — Только не задерживайся после заката.

— Почему?

— Место там... нехорошее.

Лес встретил её молчанием. Аня остановилась на краю тропы, втягивая в себя странный, прелый воздух. Пахло хвоей и листвой. Тропинка вилась змеёй, то пропадая под слоем прошлогодней хвои, то вновь появляясь — узкая, едва заметная. Стволы сосен стояли неровным строем, их кора покрылась трещинами, похожими на шрамы. Ни птиц, ни зверей — только тишина. "Почему здесь так тихо?". Шаги Ани глухо отдавались в этой пустоте. Казалось, лес не просто молчит — он затаился, наблюдая за ней из-за каждого дерева. Она шла, сверяясь с компасом на телефоне, но стрелка дёргалась, будто что-то сбивало её с толку.

— Чёрт...

Ветка хлестнула её по лицу, оставив тонкую царапину. Аня провела пальцем по щеке — капля крови алела на коже. "Надо бы свернуть назад...". Но когда она обернулась, тропа за спиной уже затянулась, словно её и не было.

— Ладно... — прошептала Аня, сжимая рюкзак. — Значит, только вперёд.

Солнце, пробиваясь сквозь чащу, бросало на землю бледные пятна света. Они казались неестественно яркими в этом сером, безжизненном лесу. И вдруг — Рельсы. Они лежали перед ней, ржавые, почти сросшиеся с землёй. Металл был покрыт рыжими подтёками. Аня замерла. «…за ними увидишь… «Аномалия»». Она перешагнула через рельсы.

Воздух стал легче, светлее. Но впереди было только пустое поле. И тишина. Глубокая, бездонная. Будто весь мир затаил дыхание. Рельсы находились на возвышенности и как бы разделяли лес и «Аномалию».

Аня спустилась к полю и всё как будто поменялось. Трава здесь была жёлтой. Выцветшей. Воздух — густой. Безвкусный. Аня шла вперёд. Под ногами хрустели сухие стебли какого-то полевого растения. Четыре точки:

Аня приступила к строительству алтаря. Ветки под ногами ломались с сухим треском. Она складывала их, не задумываясь. Три длинные сложила шалашом. Поперечные пересекают каждые две. Последняя ветка легла на место. Тишина. И вдруг, голова закружилась, глаза закрылись, и Аня упала подле алтаря.

Глава 2.0. Портреты.

(Необязательное приложение для тех, кто хочет увидеть их глазами)

Дорогой читатель, эта глава — как старая школьная фотография, спрятанная между страницами дневника. Её не обязательно смотреть. Сюжет от этого не изменится. Но если ты хочешь не просто слышать голоса четвёрки, а видеть их — как они стоят у рельсов, как переглядываются в тишине, как сжимают в руках свои тайны — тогда читай.

Это не портреты. Это — отпечатки. Как следы на высохшей земле Аномалии. Каждый — неровный, но настоящий.

01.

Невысокий, худощавый парень с короткой, почти ёжиковой стрижкой из жёстких чёрных кудрей, которые упрямо торчат во все стороны, будто сопротивляясь любой попытке укротить их расчёской. Его лицо бледное, с резкими скулами и тёмными бровями, постоянно нахмуренными в раздумье. Глаза — тёмно-карие, почти чёрные, с редкими золотистыми искорками у зрачков, но без улыбки. Взгляд настороженный, как будто он с детства привык ждать опасности из-за каждого угла.

Его одежда — практичная и потрёпанная: ветровка с оторванным левым карманом висит на плечах, словно память о былых битвах, черные «штани» с затёртыми коленями и кроссовки, которые явно куплены на вырост и давно выгорели. Под ветровкой — серая водолазка с растянутым воротом.

В руках он почти всегда держит прибор — не просто коробку с лампочками, а нечто большее. Это его надежда, его способ упорядочить хаос. Он не знает, зачем это делает. Но чувствует: что-то должно откликнуться.

02

Крепкий, молчаливый парень с широкими плечами и руками, привыкшими к тяжести — будь то лом, нож или плечо друга в бессонную ночь. Рост выше среднего, осанка — уверенная, почти военная. Лицо — грубоватое, с довольно большим носом. Подбородок квадратный, слегка выступающий.

Волосы коротко стрижены «под троечку» — не более сантиметра длиной. Цвет — тёмно-русый, ближе к коричневому. Волосы «зализаны» набок.

Глаза — серо-стальные, с тёмными крапинками по краю радужки. Взгляд — прямой, без избегания контакта, но в глубинах — скрытая усталость и настороженность. Глаза почти никогда не улыбаются. Уши большие, оттопыренные в стороны.

Одет всегда в тёмное: кожаная куртка без подкладки с потёртыми локтями и оторванными заклёпками на воротнике; чёрная футболка с длинными рукавами под курткой, армейские ботинки «берцы» — старые, но ухоженные, с блестящими шнурками и толстой подошвой; джинсы тёмно-синего цвета без потёртостей, но с зашитым разрезом на правом кармане, кожаный ремень с массивной металлической пряжкой.

На поясе — чехол для ножа. Всегда носит при себе складной нож. Голос низкий, с хрипотцой, будто его горло пересушено постоянным криком. Ходит, слегка расставляя ноги, как будто готов к удару в любой момент.

03

Щуплый, подвижный парень с нескладной подростковой фигурой. Лицо — мальчишеское, с округлыми щеками. Переносица короткая, нос вздёрнутый, с ямочкой на кончике. Губы полные, часто растянуты в лёгкой ухмылке. Брови светлые, почти невидимые на фоне бледной кожи.

Волосы — тёмно-русые, непослушные, торчащие во все стороны. Редкие пряди падают на лоб. Глаза — светло-карие, с золотистыми крапинками и длинными ресницами. Взгляд — подвижный, любопытный, постоянно скользящий по окружающим предметам. Глаза почти никогда не устают — будто внутри постоянно горит источник энергии.

Одет в оверсайз: серое худи с потёртой молнией и вытянутыми манжетами, джоггеры чёрного цвета с потрёпанными штанинами и множеством карманов, набитых всяким хламом (проводки, леденцы, монеты), кроссовки «Nike», которые явно куплены на распродаже — один логотип слегка стёрт. На шее — наушники, с одной потрескавшейся амбушюрой, даже когда музыка не играет.

На левом запястье — множество тонких браслетов из резинок разных цветов. Всегда носит с собой телефон. Пальцы постоянно в движении — барабанит по столу, вертит ручку, сжимает и разжимает кулаки.

04

Высокий, подтянутый парень с лёгкой грацией актёра или танцора. Плечи широкие, но не массивные. Телосложение худощавое. Поступь уверенная, но не агрессивная — шаги тихие, почти бесшумные.

Лицо вытянутое, с правильными чертами. Лоб высокий, чистый. Скулы слегка выступающие, но не резкие. Челюсть с чёткими линиями. Кожа темная, как бы загоревшая, с лёгким румянцем на щеках даже в холодную погоду. Подбородок аккуратный, с едва заметной ямочкой.

Волосы — тёмные, густые. Волосы подстрижены что-то вроде «горшка», разложены на обе стороны равномерно. Получились не «шторы», а «гардинки». Волосы блестят от геля или воска, но не выглядят нарочито зализанными.

Глаза — карие, с тёмной каймой по краю радужки и светлыми вкраплениями возле зрачка. Взгляд — тёплый, оценивающий, но не пронизывающий. Глаза умеют улыбаться, даже когда губы серьёзны. При внимательном размышлении прищуриваются.

Одет стильно, но без пафоса: кожанка, светло-голубая рубашка в мелкую клетку, чистые джоггеры черного цвета без потёртостей, кроссовки «Puma», которые выглядят почти новыми — черная подошва без следов грязи, чистые белые шнурки. Очки в тонкой металлической оправе сверху (носит только при выходе в город, школу или на серьезные встречи).

Руки длинные, с тонкими пальцами и ухоженными ногтями. Голос мягкий, с лёгкой хрипотцой, почти всегда в среднем темпе. Улыбка широкая, обезоруживающая, но при серьёзном разговоре лицо становится нейтральным, с едва заметной складкой между бровями. Ходит с расправленными плечами, голова слегка приподнята — поза человека, привыкшего к вниманию окружающих.

Вот они. Без имён. Только номера. Только лица.

Но скоро вы поймёте: в этом мире номера — временные. А имена — вечные.

Глава 3. Он что-то знает.

Аня неслась сквозь чащу, не разбирая дороги. Шёл дождь, ветки хлестали по лицу, оставляя на щеках жгучие полосы. За спиной — тяжёлое дыхание и крики:

— Держи её! Она же уйдёт!

Это был голос 01 — хриплый, злой. Его прибор визжал, как раненый зверь, а за ним бежали остальные: 02 с перекошенным от напряжения лицом, 03, спотыкающийся о корни, и 04, чьи глаза блестели странным, нездоровым азартом. Аня резко свернула за дерево, прижалась к стволу. Сердце колотилось так, что казалось, его слышно на всю округу.

— Где она?! — заорал 01.

— Может, уже хватит гоняться за ней, она же просто… — пробормотал 02, но его тут же оборвали:

— Заткнись! Ты видел, что у неё на руке?!

Аня посмотрела на руку. Рисунок алтаря стал чётче, будто кто-то обвёл его по контуру.

Внезапно — хруст веток прямо над ухом. Она резко обернулась.

04 стоял в метре от неё.

— Нашёл, — прошептал он и немного улыбнулся.

Аня рванула в сторону, споткнулась, упала, покатилась. Когда она встала и обернулась, за ней стоял Шейд, смотря на неё своими сверкающими глазами.

Она вздрогнула и открыла глаза. Тишина. Ни леса, ни пацанов. Только потрескивание печи.

Аня села, протирая лицо. Ладони были влажными от пота, или может от дождя который лил во сне.

— Кошмар... — прошептала она.

Изба была пуста. На столе — тарелка с пирожками и записка корявым почерком:

«Ушла за хворостом. Дед на огороде, если что, обращайся к нему».

Аня сползла с печи, ощупывая руку — рисунок был на месте. Когда она села за стол, на котором стояли пирожки, ей в глаза бросился старый комод с выцветшими фотографиями — бабка с дедом в молодости и еще какой-то человек. Он выглядел странно. Толи напуган, толи не доверяет им. Аня подумала: «Может сын?», и принялась есть пирожки с картошкой. Стук в дверь.

— Бабка, ты там? — голос 01.

Аня замерла.

— Эй, открывай! — 01 забарабанил кулаком.

— Может, её нет? — протянул 04.

— Ну и что. Прибор снова зашкаливает. Нам надо туда!

Аня прижалась к стене.

— Да ты тупой, щас дед выйдет, не ори. Пошли, — бросил 04.

Шаги затихли. Через несколько минут дверь скрипнула.

— О, проснулась, — бабка зашла, скидывая плащ. — Чай будешь?

Аня кивнула.

— Ну, давай познакомимся, — проскрипела она, наливая чай. — Меня зовут Марфа Семёновна. А тебя?

— Аня…

— Аня, – повторила старуха, будто пробуя имя на вкус. — И что это тебя, в такую глухомань занесло? Родители-то, небось весь город перевернули?

Губы Ани дрогнули.

— Мама… она не заметит, если я пропаду.

Старуха прищурилась, поставив локти на стол:

— А папа?

— Он… ушёл. Давно.

Марфа Семёновна хмыкнула, встала и достала из печи дымящуюся лепёшку:

— Ну, значит, теперь ты моя гостья. Хочешь — неделю живи, хочешь — месяц. Мне не жалко.

Пока Аня ела, старуха не сводила с неё глаз:

— И как, нравится у нас в деревне? — начала она, размазывая варенье по лепёшке. — Небось, думала, тут одни дебри да волки.

— Я не думала…

— А зря, – старуха ткнула пальцем в окно. — Вот за лесом — рельсы. А за рельсами — место нехорошее. Ты-то у меня спрашивала, но лучше туда не ходи.

Аня напряглась:

— Почему?

— Потому что… — Марфа Семёновна наклонилась ближе, — просто не ходи.

Аня кивнула. Семёновна подошла к печи и поставила туда котелок и потом еще с чем-то возилась. Аня рассмотрела её.

Марфа Семёновна была невысокой, но крепкой женщиной. Широкие плечи, сильные руки, покрытые морщинами и старыми шрамами. Лицо — сухое, морщинистое: у глаз — мелкие лучики, на лбу — глубокие складки, будто от долгого всматривания вдаль, за лес. Волосы седые, редкие, туго стянуты в узел на затылке; из-под платка выбивались несколько тонких прядей.

Она двигалась неторопливо, но каждое движение было точным и уверенным — видно, что привыкла быть настороже. Глаза у неё были мутноватые, почти белые, но замечали всё: и как дрожат пальцы Ани, и страх в её глазах, и то, что девочка пришла не просто так — из того самого места за рельсами.

Когда она наклонилась над печью, край её выцветшего платья немного сполз с плеча — и Аня увидела шрам. Не свежий, не броский — старый, плотно сросшийся со спиной. Он тянулся от основания шеи вниз, под лопатку, и имел странную, почти геометрическую форму.

Аня поспешно отвела взгляд.

В этой женщине не было глупости. Только тихая, прожитая мудрость — и страх, который она научилась прятать глубоко-глубоко.

Старуха продолжила.

— Ну расскажи, от кого бегала, — ухмыльнулась она.

Аня сжала кружку.

— Вы... не поверите.

— Попробуй.

Аня вздохнула и начала. Пока она говорила, что-то мелькнуло в окне. Аня вздрогнула.

— Что? — спросила старуха и повернулась к окну.

— Ничего...

Но в стекле отразился силуэт — чёрный, с белыми глазами. Шейд. Он поднял руку и показал пальцем на дверь.

— Мне... надо выйти, — Аня встала.

— Куда? Дождь же.

— Ненадолго.

Старуха посмотрела на неё, потом махнула рукой:

— Ладно. Только, вон, плащ мой накинь.

Аня вышла. Дождь хлестал по лицу. Шейд стоял у калитки. Аня подошла ближе:

— Куда ты? Когда мы обсудим наш договор?

Шейд развернулся и пошёл по улице вдоль домов. Он направлялся к тому самому дому на краю деревни.

— Пошли.

Дождь превратился в мелкую морось, когда Аня шла за Шейдом, к отшельническому дому Строение выглядело так, будто его выплюнул лес: стены — серые брёвна, поросшие мхом, с глубокими трещинами, словно кто-то царапал их когтями. Крыша — проваленная в двух местах, но на трубе курился дымок. Окна – забиты досками крест-накрест, но одно было открыто.

Шейд остановился у крыльца, его белые глаза сузились:

— Заходим.

Шейд сделал шаг вперёд и прошёл сквозь дверь. Внутри щёлкнул замок. Аня подошла, дверь скрипнула от лёгкого толчка. Внутри пахло плесенью, дёгтем и чем-то кислым. Комната была захламлена, но обжита: у печи — грубо сколоченный стол с коптящей керосиновой лампой. На стене – фотография, та самая что стояла в доме у Марфы Семёновны: бабка, дед и… и силуэт вырезанный из фото. Странно. Почему, кто то возможно этот мужчина на фото, решил сделать так? На полу — разбросанные листы с чертежами. В углу — раскрытый дневник с исписанными страницами, но почерк был нечитаемый – каракули, будто писал человек с содранными пальцами.

Глава 4. Пёс и урок в клетке.

Ключ щёлкнул в замке. Аня толкнула тяжёлую дверь квартиры. Тишина. Только гул кондиционера нарушал стерильную тишину дорогой новостройки. На столе в кухне — конверт. Мать. Из командировки: «Аня. Уезжаю в Москву на неделю. Карта пополнена. Закажи еду. Учись. Удачи в лицее. Мама». Аня смяла записку, швырнула в мусорное ведро из матового стекла.

— Добро пожаловать домой? — Сухой, скрипучий голос Шейда раздался из угла гостиной. Он стоял, сливаясь с тенью от дизайнерского торшера, только белые глаза горели в полумраке. — Или домом это назвать язык не поворачивается?

Аня не ответила. Подошла к панорамному окну. Вид на вечерний город, редкие огни, дорогие машины внизу. Богато. Пусто. Её взгляд упал вниз. Там, под фонарём, стоял он. 01. Невысокий, в той же потрёпанной ветровке. В руках — коробочка с антенной, его прибор. Он нервно постукивал по корпусу, подносил к земле, к кустам, снова смотрел на экран. Как пёс, ищущий след.

— Он здесь, — прошептала Аня, отпрянув от окна. — Как он нас нашёл? Ты же говорил, ему нужно время подумать?

Шейд подошёл к ней. Он смотрел вниз на 01.

— Я говорил, что мне нужно время подумать. А не ему... ему нужно найти нас. — Голос Шейда был ровным, без прежней скрипучести, но холодным. — Его игрушка ловит след. Мы для прибора, как кровь в воде для акулы. Он идёт по нему. Твой поход в деревню, разрушенный алтарь... всё оставило отпечаток в этом мире. Слабый, но для его коробочки — как маяк.

Аня прижала ладонь к стеклу. Холод проник сквозь кожу.

— Он поднимется сюда? Взломает дверь? — В голосе прозвучала дрожь, которую она ненавидела.

Шейд усмехнулся, коротко и беззвучно. На его лице мелькнула белая полоска рта.

— В этот дом? С охранником на входе, камерами? Сомневаюсь. Он не дурак. Он пёс. Ищет запах. Считай, что сейчас он метит территорию, пытается понять, где источник сильнее. Но скоро поймёт, что ты здесь. И будет ждать. У ворот. На остановке. В лицее.

Слово «лицей» прозвучало как приговор. Аня закрыла глаза. Уже завтра. Косые взгляды. Шёпот. «Смотри, это та, чья мама купила школе новый кабинет вместо того, чтобы научить дочь говорить по-человечески». Просьбы «одолжить» денег. А теперь ещё и... этот 01 с его коробочкой.

— Что делать? — Её голос был тише шепота.

Шейд повернулся к ней. Его белые глаза казались глубже ночи за окном.

— Учиться. Как и договорились. — Он сделал шаг, его тень скользнула по полу — Тебе — ходить в школу, делать вид, что всё как всегда. Мне — думать, где искать первый осколок. А им... — Он кивнул в сторону окна, где 01 всё ещё метался под фонарём, — ...им нужно дать понять, что они ошиблись адресом.

— Как?

— Есть вещи, которые не фиксируют их приборы. — Шейд поднял руку с левитирующим запястьем. Его пальцы, похожие на сгустки теней, провели по воздуху перед Аней. Она почувствовала лёгкий холодок на коже, там, где был рисунок алтаря. — Я могу... приглушить сигнал. И это… завтра в лицее. Никаких странных разговоров. Обычная жизнь. Пока я не найду ответ.

Внизу прибор 01 вдруг завизжал пронзительно, залился красным светом. Парень вздрогнул, подпрыгнул, уронил коробочку. Он торопливо поднял её, тряся, тыкая кнопки. Экран погас. Он снова поднёс прибор к земле. Ничего. Потряс. Снова поднёс к подъезду. Молчание. Он с досадой швырнул коробочку на газон, после поднял и положил в рюкзак, огляделся и быстро зашагал прочь, растворяясь в темноте между элитными авто.

— Видишь? — Шейд не отрывал взгляда от удаляющейся фигуры. — След пропал. Пока. Но пёс запомнил место. Он вернётся. И приведёт свою стаю. Нам нужно быть готовыми.

Аня вздохнула, глядя на пустое место под фонарём. Завтра лицей. Обычная жизнь. Которая теперь казалась ещё одной ловушкой.

— Сколько времени… — спросила она, не отворачиваясь от окна. — ты будешь думать?

— Достаточно, — ответил Шейд, его голос уже звучал откуда-то из глубины квартиры, будто растворяясь в тенях. — Иди спать, Аня. Завтра тебе понадобятся силы. И помни — я рядом. Всегда.

Белые глаза погасли. Аня осталась одна в огромной, холодной, блестящей пустоте. Только на запястье легкий холодок напоминал, что она не одна. И что обычная жизнь закончилась.

Утро встретило Аню ледяным душем страха. Даже ванная не принесла облегчения. Она натянула форму – дорогую, идеально сидящую, но вызывавшую у неё тошноту. Символ принадлежности к этому фальшивому миру, где её терпели из-за денег матери. Браслет на запястье был прохладным, как напоминание о ночном визитере и его предупреждении: «Осторожность. Обычная жизнь. Пока».

Чёрный Mercedes с тонированными стёклами мягко остановился у парадного входа лицея. Водитель Игорь, в безупречной форме и перчатках, вышел и открыл дверь.

— Доброго утра, Анна Викторовна. После уроков? — Его голос был вежливым, но безликим, как интерьер машины.

— Да, спасибо, Игорь, — Аня вышла, поправляя сумку. Роскошь машины, внимание водителя — всё это было частью клетки, которую построила мать. "Безопасность. Статус. Контроль."

Она бросила взгляд вдоль ограды лицея. Среди клумб и дорогих иномарок родителей никого подозрительного не было. "Может, Шейд смог...". Мысль прервалась. У дальнего угла ограды, в тени разлапистой ели, мелькнуло движение. Невысокая фигура. Ветровка. 01. Он стоял, полускрытый, его взгляд был прикован не к лицею, а к... её машине. В руке он сжимал ту самую коробочку. Прибор молчал, но парень сосредоточенно водил им вдоль контура Mercedes, будто снимая отпечаток. Потом резко поднял глаза. Взгляды столкнулись. В его глазах не было угрозы. Был холодный, методичный интерес. Охотник, помечающий добычу. Аня резко отвернулась и почти побежала к стеклянным дверям лицея. "Он знает машину. Он будет знать её всегда. Как пёс знает запах".

Лицей встретил гулким эхом мраморных холлов и сдержанными голосами. Здесь учились дети элиты, и фальшь была упакована в идеальные манеры и дорогие костюмчики. Шёпот всё равно настигал: