Осколки нашей тьмы

Глава 1

ЛИЛИТ

Если бы у меня существовала сверхспособность, она заключалась бы в умении притягивать хаос. Ровно в восемь утра. В понедельник. В ослепительно солнечном, нарочито жизнерадостном Сан-Франциско. Мой личный дар сегодня расцвел пышным, ядовитым цветом.

Я мчалась по тротуару, в такт бешеному пульсу проклиная вселенную: предательски молчавший будильник, бесконечные стройки, перекрывающие дороги, и саму себя за то, что снова погрузилась в сон накануне первой пары. Профессор О’Нил терпеть не мог опозданий, а моё досье, казалось, было его любимым чтивом на ночь.

В ухе шипел и трещал голос Мии, доносящийся из наушника. «Лили, ты где вообще? Я уже вижу, как он заносит твое имя в свой чёрный список алой, почти кровавой ручкой».

«Бегу, — выдохнула я, перепрыгивая через маслянистую лужу, от которой пахло бензином и дождём. — Осталось пару кварталов».

«Слушай, а тот тип, о котором я тебе говорила, с татуировками…»

«Мия, не сейчас, — проворчала я, пытаясь протиснуться сквозь плотную, медлительную толпу туристов, пахнущую солнцезащитным кремом и дорогим парфюмом.

Именно в этот момент моё плечо со всей дури задело чью-то твёрдую спину. Из чьих-то рук вырвался и полетел бумажный стакан. Горячая, сладковатая жидкость окатила мою кожу, оставив на ней обжигающий след, и брызнула на новую, кипенно-белую футболку. Идиотский латте с корицей растёкся уродливым, проступающим пятном цвета влажной земли.

В трубке повисло красноречивое, напряжённое молчание, а затем раздался долгий, выразительный вздох. «Опять? Лили, давай уже купи себе герметичный скафандр. Или посвяти жизнь чёрному цвету».

«Очень смешно, — проскрежетала я, пытаясь стряхнуть с руки липкие, вязкие капли. — Это была не я! Он сам подставил свой стакан под мой локоть!»

«Конечно, не ты. Это вселенский заговор против твоего гардероба и душевного спокойствия прохожих, — парировала Миа. Она знала меня слишком хорошо. Знала моё вечное, почти рефлекторное открещивание от малейшей вины. Это была не просто вредность. Это был инстинкт, выжженный в памяти на уровне спинного мозга, старый, как шрамы.

Свернув в узкий, пахнущий мусором и сыростью переулок, чтобы срезать путь, я натянула капюшон. Ткань скрыла лицо, создав хрупкое ощущение укрытия. Нужно было отвлечься от провального старта дня. «Ладно, выкладывай. Рассказывай про своего татуированного принца, — буркнула я, переводя дух.

Миа оживилась, её голос зазвенел, как стекло. «Он был в той же кофейне! Стоял в очереди и смотрел на меня таким взглядом… знаешь, таким тяжёлым, изучающим, будто пытался прочитать мелкий шрифт на моей душе. Я аж растерялась».

«Ты? Растерялась? — я фыркнула, и звук вышел коротким и сухим. — Не верю. Ты бы и на Мессию взирала как на досадное недоразумение».

«Ну, может, чуть-чуть, — рассмеялась она, и смех её был тёплым и знакомым. — Но он…»

Она не договорила. Из-за угла гаража, с низким, утробным рыком, на меня вышло Нечто. Не собака, а некое создание, балансирующее на грани между волкодавом и небольшим медведем. Глаза его были мутными, затянутыми плёнкой слепой злобы, а тягучая слюна свисала с огромных, желтоватых клыков.

Дыхание перехватило, будто в грудь влили свинец. Ноги стали ватными, недвижимыми. «Миа… — прошептала я, замирая на месте, чувствуя, как леденящий холод ползёт от поясницы вверх. — Тут… собака».

«Какая собака?» — её голос тут же стал собранным, острым и невероятно чётким. Она знала. Знала все мои старые, глубоко запрятанные страхи, которые я так яростно отрицала, пытаясь залить их бетоном безразличия.

«Большая. Очень большая».

Зверь сделал шаг вперёд, его рык нарастал, становился громче, обещающим нечто необратимое. Шерсть на загривке встала дыбом.

«Лили, беги. Беги прямо сейчас, — её голос в трубке стал жёстким, командным, стальным. Таким, каким он становился только тогда, когда дело касалось моего физического выживания.

«Я… не могу…» — это был уже не шепот, а свист выходящего из перехваченных легких воздуха. Паралич. Тот самый, детский, вытащенный из-под толстого слоя пепла другой, проклятой жизни.

«МОЖЕШЬ! — крикнула она так, что у меня в ухе болезненно затрещало. — Лили, повернись и БЕГИ! СЕЙЧАС ЖЕ!»

Её крик стал тем самым пинком, что выдернул сознание из липкого ступора. Я резко развернулась и рванула с места, не разбирая дороги, спотыкаясь о неровный асфальт. Сердце колотилось, выпрыгивая из груди, в висках отдавался глухой, набатный стук. Я слышала за спиной тяжёлое, учащающееся топот и злобный, разрывающий тишину лай. «Я… бегу…» — удавалось выдавить мне между короткими, спазматическими рывками.

«Не останавливайся! В какой ты районе? Я вызову кого-нибудь!» — голос Мии дрожал, но не от страха, а от сконцентрированной ярости. Ярости за меня, за мою беспомощность, за весь этот мир.

Я уже открыла рот, чтобы крикнуть ей что-то, как моя спина с оглушительным, позорным грохотом столкнулась с чем-то невероятно твёрдым, холодным и бездушно-металлическим. Мир поплыл, закружился в карусели смазанных красок и резкой боли. Из ослабевших пальцев вылетел телефон и с противным, окончательным хлюпаньем шлёпнулся в чёрную лужу. Я сама, отлетев, едва удержалась на ногах, ухватившись за шершавую, мокрую от конденсата стену.

Когда зрение прояснилось, выхватывая детали из тумана, я увидела последствия. На земле, в позорной и жалкой позе поверженного железного коня, лежал мотоцикл. Дорогой, сияющий даже под слоем городской грязи, а теперь изувеченный. Глубокая, безобразная вмятина на баке смотрела на меня, как укоряющий, слепой глаз.

Дверь соседнего магазинчика с потёршейся вывеской «Auto Parts» распахнулась с такой силой, что звон колокольчика прозвучал не как приветствие, а как похоронный набат.

И он вышел.

Молодой парень. Его взъерошенные, тёмные, будто окурок в пепельнице, волосы падали на лоб непокорными прядями. Всё его тело, атлетичное, собранное, сжатое в тугую пружину, излучало такую плотную, густую концентрацию ярости, что воздух вокруг, казалось, затрещал от статического напряжения. Он быстрыми, отмеренными, уверенными шагами направился ко мне. Каждый его шаг отдавался в моей груди глухим ударом.

Глава 2.

ЛИЛИТ

Неделя тянулась мучительно и вязко, как густой сироп. Каждый день я ловила себя на том, что взгляд нервно скользит по лицам в толпе, выискивая острые скулы, насмешливые тёмные глаза и ту самую дерзкую ухмылку. Я ждала его появления на каждом углу — у кофейни, в университетском коридоре, в окне проезжающего мотоцикла. Но его нигде не было. Он растворился в городской суете, как дым. К среде я почти, почти убедила себя, что вся та история была лишь вспышкой адреналина, а его угрозы — пустой пылью, брошенной в глаза для важности. Наш конфликт должен был кануть в лету. Я жаждала в это верить.

В четверг, после последней пары, Мия заявилась ко мне под дверь с видом полководца, готового взять неприступную крепость. Её глаза горели решимостью.

«Так, принцесса апатии, хватит прятаться в своих мешковатых, серых толстовках. Сегодня мы идём за твоим главным оружием на эту пятницу.»

«Миа, у меня в шкафу висит три приличных платья,» — попыталась я сопротивляться, пока мы шли в ближайший торговый центр, пахнущий кондиционированным воздухом и новой кожей.

«Да, платье для бабушкиных именин, платье для похорон нелюбимой тёти и платье для собеседования в архив,» — парировала она, не сбавляя шаг. — «Сегодня вечером тебе нужно нечто… смертоносное. Убийственное. В самом прямом, прекрасном смысле этого слова.»

Магазин, в который она меня затащила, был полон вещей, от одного взгляда на которые у меня начинался нервный зуд. Блёстки, слепящие, как диско-шар, ажурные кружева, напоминающие паутину, жёсткая кожа и вызывающие разрезы там, где их, по моему трезвому разумению, быть не должно в принципе.

«Вот это — твоё!» — Мия торжествующе извлекла из стойки крошечный чёрный предмет, больше напоминающий повязку на глаза или широкий пояс, чем предмет гардероба.

«Ты окончательно и бесповоротно сошла с ума? — прошептала я, озираясь, не слышит ли кто. — В этом даже сидеть неприлично, не то что двигаться!»

«Лили, детка, это же «Электро»! Самый громкий, модный и безбашенный клуб в городе! Туда не ходят в трикотажных водолазках и выцветших джинсах, будто на выгул собак! Туда идут, чтобы быть увиденными!»

В отчаянии я сгребла с ближайшей вешалки простое, строгое чёрное платье-футляр.

«Вот. Консервативно, элегантно, прикрывает всё, что предусмотрено природой и приличиями. Классика.»

«Скуууучно,» — протянула она, закатывая глаза так, что были видны одни белки. — «Ты выглядишь в нём так, будто собираешься хоронить своего босса, а затем занять его кресло. Нам нужна не начальница, а богиня. Хотя бы на одну ночь.»

После часа изнурительных мучений в тесной примерочной, залитой слишком ярким светом, где я отвергла десяток её ослепительных, но неприемлемых «шедевров», Мия опустила руки. В её голосе прозвучало театральное отчаяние.

«Ладно, последний вариант. Компромисс. Либо это, либо твоё похоронное платье, и я всю ночь буду говорить всем, что ты моя безутешная кузина, скорбящая о попугайчике.»

Она протянула мне платье. Оно было тёмно-бордового, почти винного оттенка — цвета спелой вишни или старого вина. Материал — мягкий, струящийся, приятный на ощупь. Фасон — довольно скромный, без лишних разрезов и декольте, но он изящно, не вызывающе облегал фигуру, мягко подчёркивая линии, и оставлял открытыми плечи и ключицы. Оно было… красивым. И что важнее всего — в нём я всё ещё чувствовала бы себя собой, а не манекеном для авангардных идей Мии.

«Ну… ладно, — нехотя сдалась я, чувствуя, как сопротивление тает. — Только из-за цвета. Он неплох.»

Мия всплеснула руками, и её лицо озарила победоносная улыбка.

«Ура! Победа за мной!» — и, не теряя ни секунды, как воронка, схватила с соседней полки короткое серебристое платье, больше напоминающее блестящий топ. — «А это — моё. Чтобы тот краш с татуировками сразу, с порога, без лишних слов понял, с кем имеет дело. И чтобы забыть дорогу домой.»

Вечером, разобрав покупки и повесив новое платье на зеркало шкафа, телефон завибрировал, разрывая тишину.

Миа (20:14): Ну что, маленькая трусиха, готова к самой эпичной, безумной и запоминающейся пятнице в твоей жизни? Сердце уже замирает в предвкушении?

Я (20:15): Я передумала. Серьёзно. У меня внезапно и очень символично заболела нога. Та самая, которую я ушибла о тот дурацкий, злополучный байк. Это знак.

Миа (20:15): ХА! Не прокатит! Это не знак, а твоя отговорка натренировалась говорить раньше тебя. Кстати, о байке… Тот парень, владелец этого железа. Правда, он был ужасно, отталкивающе страшный? Или просто ужасно, безумно горячий, а ты слишком гордая и упрямая, чтобы признать это вслух?

Я замерла с телефоном в руке, и экран на мгновение поплыл перед глазами. Его лицо всплыло в памяти с пугающей чёткостью — не просто искажённое злобой, а живое, выразительное, с резкими, словно высеченными скулами, взъерошенными тёмными волосами и этими насмешливыми, пронизывающими глазами, в которых бушевала целая гроза. Да, черт возьми, он был… привлекательным. В своём дерзком, грубоватом, агрессивном стиле, от которого пахло опасностью и свободой. И от этой предательской мысли внутри всё сжалось в тугой, неприятный комок.

Я (20:16): Он был урод. Настоящий, первозданный. С лицом, которое только родная мать может любить, да и то с закрытыми глазами. И с мозгом, по сложности не превышающим тараканий. Точка.

Миа (20:16): Ого, какая конкретика. Гораздо интереснее, чем «нормальный парень». Ладно, заканчивай злобствовать. Встречаемся у меня завтра в 17:00 ровно. Я сделаю тебе такой макияж, такое лицо, что он его увидит и оценит даже со дна самой тёмной бутылки бурбона. Готовься.

В субботу, минута в минуту в 17:01, я уже стояла на пороге её квартиры, пахнущей лавандой и её любимыми духами с ароматом чёрной смородины. Сам процесс «преображения» напоминал изощрённую пытку с элементами тонкой хирургии.

Глава 3.

ЛИЛИТ

Музыка ударила в уши тяжёлой, физической волной, едва мы переступили порог «Электро». Грохочущий, монотонный бит впивался в рёбра, сливался с ритмом сердца. Слепящие стробоскопы, будто ножницами, выхватывали из густого табачного мрака обрывки тел — блеск влажной кожи, закатившиеся глаза, руки, впившиеся в бёдра, рты, слитые в немом крике. Я замерла на пороге, чувствуя, как пол уходит из-под ног, а сердце начинает отчаянно, в панике стучать в унисон с этим организованным хаосом.

«Расслабься!» — проорала Миа мне прямо в ухо, её пальцы впились в моё запястье. — «Здесь же круто! Дыши!»

Джейк, не отпуская её талию, уже раскачивался в такт этой гипнотической какофонии, притягивая её за собой в пульсирующую гущу толпы, где они тут же начали растворяться, как две капли в масле.

«Слушай!» — Миа на секунду развернулась ко мне, и в мерцающем свете её лицо вдруг стало серьёзным, почти строгим. — «Запомни правило: если кто-то левый предложит тебе выпить, не бери. Никогда. Только то, что тебе нальёт бармен лично при тебе. И смотри, чтобы он открывал бутылки тоже при тебе. Поняла?»

Я лишь кивнула, с трудом глотая воздух, который казался густым, тяжёлым и сладковатым от смеси терпких духов, острого пота, сладких коктейлей и чего-то ещё — химического, резкого. Пахло дорогим парфюмом, но под ним, как подводное течение, угадывался знакомый, тошнотворный шлейф — выдох старого виски, прокуренных стен и мужского пота. Тот самый запах, что годами витал в нашем доме по вечерам, предвещая бурю. Мое горло сжалось болезненным спазмом.

Я пробиралась за ними, чувствуя себя призраком, затерявшимся в чужом, слишком громком и ярком кошмаре. Повсюду пары, прижатые друг к другу так тесно, что между ними не оставалось и намёка на воздух, на личное пространство. Они казались единым организмом, пульсирующим в такт музыке. Внезапно чья-то широкая, влажная ладонь скользнула по моей оголённой спине — возможно, случайно, но от этого прикосновения по коже побежали ледяные мурашки, а в груди что-то холодное и тяжёлое сжалось в тугой, болезненный комок. Где-то рядом раздался сдавленный, игривый смех, чьи-то губы прильнули к чьей-то шее, чьи-то блуждающие руки скользили под тканью. Каждое такое мелькнувшее прикосновение, каждый подхваченный ухом подавленный стон отзывались внутри меня острыми, ледяными иглами, впивающимися в самое нутро.

На секунду мир поплыл, закружился, и я увидела не стробоскопы, а трещину в тёмной двери, полоску жёлтого света из-под неё, и услышала не музыку, а приглушённые, хриплые голоса за ней… Нет. Я с силой, до боли, тряхнула головой, пытаясь стряхнуть наваждение. Дыхание сбилось, стало коротким и прерывистым. Стены, казалось, начали сближаться, а потолок — опускаться. Слишком много людей. Слишком много тёплых, крупных, незнакомых мужских тел, излучающих агрессию и похоть, даже если они просто стояли.

Мне нужно было выбраться. Немедленно. Сию секунду.

Я резко, почти грубо развернулась и, отталкиваясь от чужих плеч, локтей, скользких от пота спин, поплыла против течения, против этой живой, дышащей реки. Зрение затуманилось, в ушах стоял оглушительный гул. Где-то там был выход, островок спасения. Я увидела дверь, отмеченную тусклым, зелёным светом аварийного знака, и рванула к ней, как утопающий к доске.

Выбравшись на прохладный, почти холодный ночной воздух, я прислонилась спиной к грубой, шершавой кирпичной стене, жадно, всей грудью вдыхая. Это был задний двор — уродливое, неприглядное место, тщательно скрытое от гламурного, неонового фасада клуба. Пара человек курила в дальнем углу, их лица были скрыты клубами дыма и глубокой тенью. Дальше, в нише у другой стены, я смутно разглядела две слившиеся, движущиеся фигуры, доносились приглушённые, животные стоны. Третий, сидя на корточках у мусорного бака, что-то сосредоточенно и аккуратно готовил на обломке CD-диска. Атмосфера висела густая, отчуждённая, откровенно опасная — место, где договаривались, обменивались и забывали.

Я закрыла глаза, чувствуя, как дрожь медленно отступает, оставляя после себя пустую, звенящую усталость. Годы. Годы терапии, самоанализа, железного самоконтроля, и всё равно… эти места. Эта вынужденная, давящая близость. Эта животная, инстинктивная угроза, исходившая теперь от каждого незнакомого мужского силуэта. Я научилась защищаться. Всегда. Даже с теми, кто, казалось бы, не представлял никакой опасности. Это был инстинкт, вшитый в подкорку, в самую ДНК страха.

Достав телефон, я набрала Мию. Она не отвечала. Конечно. Она сейчас там, в этом вареве, с Джейком, вероятно, уже на полпути к тому самому грязному туалету. Твердо решив, что зайду внутрь, найду её, коротко скажу, что ухожу, и уеду на такси, я развернулась, чтобы идти обратно к двери, и резко, всем телом наткнулась на кого-то невероятно твёрдого и неподвижного.

Подняв голову, я застыла, будто вкопанная. Кислород снова перестал поступать.

Передо мной, прислонившись к стене, стоял ОН. Его руки были глубоко засунуты в карманы потёртой кожаной куртки, а на лице, освещённом мертвенным светом аварийной лампы, играла знакомая ухмылка — ядовитая помесь злорадства, досады и неподдельного, живого интереса.

«Ну надо же, — произнёс он, и его голос прозвучал низко, медленно, как густой, сладкий и ядовитый сироп. — Какая неожиданная, прямо-таки судьбоносная встреча. И в таком… пикантном месте. Не иначе, как карма».

Я попыталась молча пройти мимо, сделав шаг в сторону, но он легко, почти небрежно сместился и преградил мне путь, став стеной.

«Что, Катастрофа? Не понравилось внутри? Слишком людно? Или ты из тех, кто предпочитает более… уединённые, приватные развлечения?» — его насмешливый взгляд намеренно скользнул по смутным фигурам в глубине двора. — «Судя по твоему фирменному стилю передвижения — несешься, не видя ничего перед собой, — можно подумать, что ты под чем-то интересным. Или ты всегда такая? Одурманенная сама собой?»

Глава 4.

АЙЗЕК

Она растворилась за тяжёлой дверью, словно призрак, оставив меня одного в этом проклятом, вонючем переулке с привкусом собственной, оглушительной глупости на языке. «Мудак». Да, именно так. Словно эхо её холодного голоса, оно повисло в воздухе и прилипло ко мне. Я с силой, от всей дури, пнул ближайший мусорный бак. Жесть звякнула с пронзительным, жалобным звуком, в точности повторяющим тот самый металлический отзвук в её словах.

«Отсосёшь мне». Что, чёрт возьми, за тупая, первобытная шутка вырвалась у меня наружу? Я не из тех ушлёпков, которые разбрасываются подобными «предложениями». Обычно. Но эта девчонка… Эта Катастрофа в бордовом платье. С её взглядом, прожигающим насквозь, словно рентген, и язвительностью, острой и отточенной, как хирургический скальпель. Она каким-то непостижимым образом выбила почву из-под ног, заставила потерять контроль над собственной речью. И самое мерзкое, самое тошнотворное — я увидел, как дрогнуло её лицо в тот миг, прежде чем в глазах вспыхнула та самая всепоглощающая ярость. Не просто обида или злость. Это было что-то глубже, древнее и больнее. И этот мимолётный, беззащитный трепет преследовал меня всю оставшуюся ночь, вклиниваясь между мыслей, как заноза.

Утром, за чашкой чёрного, обжигающего кофе, я с абсолютной, кристальной ясностью понял — так просто я это не оставлю. И дело было уже не в байке, чёрт бы его побрал, не в деньгах или вмятине на баке. Дело было в принципе. В нарушенном балансе. Я должен был… что? Извиниться? Потребовать от неё человеческих, а не скотских извинений за мотоцикл? Сам толком не знал. Но первым, чётким и логичным шагом должно было стать выяснение, с кем я вообще имею дело. Катастрофа. Кто ты на самом деле?

Клуб «Электро» вёл раздутый, пафосный инстаграм-аккаунт, полный фотографий с вечеринок. Я, скрипя зубами от брезгливости, пролистал альбом за ту самую пятницу. И нашёл. Групповое, небрежное фото: та самая яркая, рыжая подруга — Миа, если я правильно расслышал тогда, — заливается смехом, обняв какого-то татуированного верзилу. А рядом, на самом краю кадра…

Лилит.

Она стояла чуть в стороне, в том самом тёмно-бордовом платье, что облегало её стан, словно вторая кожа. Уголки её губ были вежливо подняты в натянутой, вымученной улыбке, но она не достигала глаз. Взгляд был пустым, отстранённым, остекленевшим, будто она мысленно находилась за тысячу миль от этого гремящего, мигающего ада. На фоне раскрасневшихся, веселящихся людей она выглядела потерянной, чужеродной и невероятно одинокой. Совсем не той фурией с ледяным голосом, что всего час назад раздела меня под безмолвные овации мусорных баков и грязных стен.

Я сохранил фотографию и загрузил её в поиск по лицам. Через несколько минут, за которые я успел выкурить две сигареты, алгоритм выдал результат: Лилит Мэтьюз. Профиль в соцсети был закрыт наглухо, но аватарка и скудная информация в превью были доступны. Студентка Художественного колледжа Сан-Франциско, факультет «Современной визуализации». Никаких личных фото, никаких постов. Цифровая крепость.

Современная визуализация. Цифровое искусство. В голове, будто вспышка, промелькнуло давнее, вытесненное воспоминание — отец, разглядывающий мои первые, корявые, но выстраданные цифровые наброски на планшете с тем же ледяным, оценивающим выражением, с каким когда-то смотрел на разбитый мной в десять лет мини-байк. «Детские забавы, — произнёс он тогда, и его голос был холоден, как сталь декабрьского утра. — Настоящий мужчина строит империю, а не рисует виртуальные картинки и не возится с железным хламом». Для него, успешного, беспринципного бизнес-акулы, мои тихие увлечения механикой и цифровым искусством были одинаковым позором — недостойными занятиями для его наследника. Может, и она прошла через подобное отвержение? Нет, не похоже. Та боль, что мелькнула тогда в её глазах, была другого рода — не от холодного неприятия, а от чего-то более личного, более жестокого и грязного.

Информация была добыта, но теперь требовался доступ. План. И тут я вспомнил про брата. Лео. Идеалист, мечтатель и вечный романтик, полная моя противоположность из другого измерения. Он как раз учился там же, на факультете «Исторической живописи». Если у них есть общие вводные пары — это мой законный, почти легальный пропуск в её хорошо охраняемую крепость.

Я набрал его номер, стараясь, чтобы голос звучал максимально нейтрально, почти скучающе.

«Брат. Вопрос. У вас на потоке «Исторической живописи» пересекаются пары с «Современной визуализацией»?»

«Привет, Айзек, — послышался его удивлённый, всегда немного рассеянный голос. — С тобой всё в порядке? Ты никогда не интересовался моим расписанием. Никогда».

«Так есть общие занятия или нет?» — буркнул я, чувствуя, как это звучит неестественно и подозрительно.

«Ну… да, — Лео замялся, и по тишине в трубке я представил, как он морщит лоб. — У нас «Анатомия для художников» и «Основы композиции». А что случилось?»

«Анатомия». Идеально. Сухо, научно и без лишнего романтизма.

«Ничего особенного. Просто подумываю заказать один дизайнерский проект, нужно понять, кто из студентов чем силён. Спасибо».

Я бросил трубку, не вдаваясь в подробности. Лео остался в лёгком, привычном недоумении, но задавать лишние вопросы не стал — он давно усвоил, что копаться в моих мотивах бесполезно.

В день, когда по расписанию у Лео должна была быть «Анатомия», я заявился в колледж. Воздух здесь был другим — густым, насыщенным. Пахло скипидаром, акриловыми красками, старой бумагой, горьким кофе и пылью, смешанной с духом бесконечных, порой безумных идей. Я, привыкший к резким, чистым запахам бензина, машинного масла и холодного металла, чувствовал себя чужим, пришельцем. Студенты в мешковатых свитерах и запачканных краской штанах косились на мою потрёпанную кожаную куртку и поношенные джинсы с немым любопытством. Я был зверем не в той клетке, хищником в мире грез.

Глава 5.

АЙЗЕК

Несколько дней спустя после того унизительного фиаско в колледже я вгрызался в поршневую группу старого «Харлея», пытаясь выжечь калёным железом из памяти её пустой, невидящий взгляд. Грохот металла о металл, едкий запах солярки и смазки — вот моя терапия. Звонок Лео вырвал меня из механического, почти медитативного транса.

— Брат, привет! Только ты можешь выручить! — в его голосе звучала знакомая, слегка истеричная нота.

— Опять что-то с двигателем твоего приятеля? — буркнул я, откладывая разводной ключ, с которого капало чёрное масло.

— Хуже! В тысячу раз хуже! — паника в его голосе звенела, как треснувшее стекло. — Межфакультетский творческий проект. Тема: «Конфликт и гармония». Мне отчаянно нужен технарь, человек с руками и смекалкой, иначе я провалюсь с треском!

Внутри всё сжалось в тугой, холодный узел. «Конфликт». Словно сама ирония судьбы решила надо мной изощрённо поиздеваться.

— Лео, я тебе не нянька и не репетитор, — проворчал я, чувствуя, как назревает буря. — Найди кого-нибудь из своих, из этого богемного болота.

— Да они все чистые гуманитарии! Ты же прекрасно знаешь! — он перешёл на виноватый, щенячий тон, который действовал на меня с разрушительной силой. — Пожалуйста? Я тебе пиццей отблагодарю. Десятью пиццами! С тройным сыром!

Я зажмурился, ощущая неизбежность. Этот парень, мой единственный брат, обладал талантом нажимать на самые больные, самые глупые кнопки ответственности. Он был единственным человеком, перед которым я чувствовал эту дурацкую, необъяснимую обязанность быть сильнее.

— Ладно, чёрт с тобой, — сдался я, с отчётливым предчувствием, что рою себе яму глубже могилы. — Где и когда это светопреставление?

Он тут же прислал адрес какого-то заброшенного литейного цеха на самой окраине, где город уже переходил в индустриальные пустыри. Приехал первым. Запах ржавого металла, старой пыли и затхлой воды был мне роднее и понятнее, чем духи каких-нибудь претенциозных арт-критиков. Жду. Представляю себе парочку восторженных, размалёванных юнцов в беретах, от которых будет разить акварелью, масляной краской и непроходимой наивностью.

Резкий скрип тормозов, нарушающий тишину пустыря. Из жёлтого такси, резко дернувшись, вышла она.

Весь мир на миг рухнул и встал на свои места с ледяной, беспощадной ясностью. Межфакультетский. Её факультет. Этот идиотский, высосанный из пальца проект. Лео, в своём счастливом, солнечном неведении, даже не подумал уточнить такую «незначительную» деталь. Что он, сам того не ведая, свел нас, как двух голодных и озлобленных зверей, в одной тесной клетке.

Я видел, как по её лицу, обычно так тщательно скрытому под маской безразличия, пронеслась целая буря эмоций. Мгновенный шок, ошеломление, а затем — знакомая, леденящая до костей ярость, вспыхнувшая в глубине тёмных глаз. Она всё поняла. Поняла, что мое появление здесь — не досадное совпадение, а чья-то глупая, но целенаправленная интрига.

Из-за угла, насвистывая какую-то беззаботную мелодию, появился Лео, неся в руках скетчбук и термос.

— Отлично! Вся творческая команда в сборе! — он сиял, как лампочка, совершенно слепой и глухой к тому адскому, густому напряжению, что висело в воздухе, словно туман перед боем. — Лилит, смотри, я привёл своего брата, Айзека. Гений механики! Он нам со всеми техническими штуками поможет!

— Итак, концепция! — Лео, не замечая ледяной, непроницаемой стены, выросшей между нами, размахивал руками, словно пытаясь взлететь. — Визуализация противостояния двух изначально антагонистических сил, которые в итоге находят хрупкий, динамичный баланс!

Лилит молча, с отточенным, холодным движением развернула свой графический планшет. На экране загорелась абстрактная композиция: тёмные, маслянистые, почти живые волны, а над ними — хрупкие, геометрически безупречные фигуры из чистого, холодного света.

— Гармония возможна лишь в сосуществовании, — произнесла она ровным, безжизненным голосом, глядя куда-то в пространство за моей спиной. — Без подавления. Без агрессивного, грубого вторжения на чужую, очерченную территорию.

Моё накопленное раздражение, смешанное с досадой, взорвалось колкой, ядовитой ухмылкой.

— О, как трогательно и по-детски. Прямо притча о всепрощении для воскресной школы. А я-то думал, мы здесь искусством занимаемся, а не групповой терапией для обидчивых душ. — Я с силой пнул ногой ржавую балку, валявшуюся под ногами, и звонкий, тоскливый гул пронёсся по цеху. — Настоящий конфликт, детка, пахнет горьким железом и едким бензином. Он оставляет вмятины, сбитую краску и сломанные кости. А не парит в стерильных облаках, делая вид, что ничего страшного не случилось.

— Удивительное открытие, — парировала она, всё так же не удостаивая меня взглядом, будто разговаривала с пустотой. — А я и не знала, что примитивный вандализм и демонстрация грубой силы теперь приравниваются к высокому искусству. Надо будет срочно переписать все учебники по эстетике.

— Детка, иногда чтобы построить что-то новое, настоящее, нужно сначала до основания разобрать нахрен старое, прогнившее. Но у тебя, я смотрю, милее и безопаснее лепить пыльные замки из песка. Главное — чтобы никто чужой, незнакомый не подошёл и не наступил по неосторожности, да? Храни тебя бог от реальности.

Лео, окончательно запутавшийся, попытался вставить своё слово, голос его дрожал:

— Ребята, может, нам стоит…

— Лео, помолчи, — мы прошипели это в идеальной, зловещей унисон, не отрывая взглядов, впившихся друг в друга, будти два клинка, сошедшиеся в паре.

— Знаешь, в чём принципиальная разница между твоим ржавым железным хламом и моими «замками из песка»? — её голос внезапно стал сладким, медовым и от того невероятно ядовитым. — Мои хоть кто-то, кроме тебя, захочет рассмотреть, понять, прочувствовать. А на твоё «творение» даже бродячая собака в том переулке не собралась помочиться. Слишком безнадёжно.

Глава 6.

ЛИЛИТ

Дверь захлопнулась за мной с таким оглушительным, финальным грохотом, что, казалось, по всему зданию побежали трещины. Я не помнила, как добрела до дома — ноги двигались сами, унося тело, дрожащее от мелкой, неконтролируемой дроби. В ушах стоял оглушительный гул, в котором сплелись в мерзкую какофонию его саркастичные ухмылки, лязг ржавого металла и бешеное, паническое биение собственного сердца, отдававшееся в висках. Я влетела в квартиру, заперла дверь на все замки с такой силой, что металл скрипнул, задвинула цепочку с глухим щелчком, прислонилась лбом к холодной, гладкой поверхности дерева и попыталась поймать воздух, который, казалось, застыл в лёгких ледяными кристаллами.

Он сделал это снова. Снова, с наглой, непрошибаемой самоуверенностью, ворвался в моё пространство, растоптал все мыслимые и немыслимые границы, оставив после себя запах бензина и дерзкой угрозы. Этот наглый, самодовольный ублюдок, в чьих глазах читалась не просто злость, а некая хищная, почти радостная азартность. А Лео… Этот безнадёжный, наивный идиот с глазами испуганного кролика. Я схватила телефон — пальцы дрожали так, что я трижды промахнулась, скользя по холодному стеклу, прежде чем попасть по нужному контакту.

— Лео! — прошипела я в трубку, едва он взял вызов, и мой голос прозвучал хрипло и чуждо. — Ты окончательно и бесповоротно рехнулся? Ты привёл его? Его?!

— Лилит, клянусь, я не знал! — его голос звучал испуганно, растерянно, на грани истерики. — Я правда, честно не знал, что вы знакомы! Он просто сказал, что разбирается в технике и может помочь с инсталляцией…

— ОБМАНУЛ! — выкрикнула я, чувствуя, как к горлу подступает комок слёз — слёз бессильной, унизительной ярости. — Он тебя элементарно обманул, дурак! И ты, как последний простак, повелся!

— Но как я мог догадаться? — пытался он оправдаться, его слова липли друг к другу. — Вы же мне ничего не сказали! Ни слова! Если бы я знал, что между вами есть какие-то… разногласия…

— МЕЖДУ НАМИ НЕТ РАЗНОГЛАСИЙ! — перебила я его, и каждая буква резала горло, как осколок. — Есть он — маньяк, преследователь, и есть ты — его невольный, но очень удобный помощник! И ты своими руками вручил меня ему на блюдечке с голубой каёмочкой!

Я бросила трубку, не дав ему вымолвить ни слова оправдания. Телефон выскользнул из влажных пальцев и упал на пол с глухим стуком. Руки тряслись, как в лихорадке. Он не знал. Этот инфантильный, доверчивый простак действительно не ведал, что творит. Но от этой мысли не становилось легче, не становилось безопаснее. Факт оставался чудовищным фактом — из-за его слепой, глупой наивности моё последнее безопасное пространство, моя творческая территория, была грубо, нагло нарушена. Осквернена.

Тело покрылось ледяным, липким потом, одежда прилипла к коже. Я подошла к окну, отодвинула край плотной портьеры, заглядывая одним глазом в щель. Напротив — обычный спальный район, сонные балконы, пустынный тротуар под фонарём, никого. Но это абсолютно ничего не значило. Он мог быть где угодно. Он уже доказал, что может появиться отовсюду.

И в этот самый момент телефон на полу завибрировал, запрыгал по паркету с настойчивым, зловещим жужжанием. Неизвестный номер. Холодная, тошная волна чистого, животного страха прокатилась от копчика до затылка, сжимая горло. Я медленно, как в кошмаре, наклонилась, подняла его. Экран светился в полумраке комнаты неестественно ярким синим светом. Я открыла сообщение.

Неизвестный номер: «Ремонт байка оценили в 800. С этого и начнём. Катастрофа.»

Кровь отхлынула от лица разом, оставив после себя ледяную пустоту и звон в ушах. Он достал мой номер. Лео. Этот доверчивый, слабовольный простак сдал меня без единого выстрела, без намёка на сопротивление. Я удалила сообщение одним резким движением, затем зашла в настройки и заблокировала номер. Действовала на автомате, механически, как запрограммированный робот. Но внутри, под этой ледяной скорлупой, всё кричало, билось в истерике, рвало себя в клочья. Моё святилище, моя цифровая неприкосновенность были осквернены. Взломаны.

И тогда страх переродился. Переплавился в печи унижения и ярости. Горячую, слепую, всепоглощающую, сладкую в своей разрушительной силе ярость. Он что, всерьёз думает, что может дергать меня за ниточки, как марионетку? Запугать цифрами в смс? Загнать в угол, как испуганного зверька?

«Хочешь войну, ублюдок? — пронеслось в сознании, и губы сами собой, против моей воли, растянулись в холодной, безрадостной улыбке, от которой по телу пробежали мурашки. — Отлично. Получишь её. Полномасштабную и тотальную.»

Я открыла ноутбук. Дрожь в руках как рукой сняло, сменившись леденящей, кристальной сосредоточенностью. Клавиши отстукивали чёткий, быстрый ритм. Социальные сети. Его имя — Айзек Мерсер. Профили были скудными, аскетичными: в основном фотографии мотоциклов в разной стадии разборки, тёмные снимки мастерской, залитой неоновым светом, ни лица, ни личной информации. Но щели всегда есть. Я искала упоминания. Старые поздравительные посты от друзей, отмеченные тегами. Поздравления… с окончанием Экономического колледжа имени Хаслера? Странно. Не вязалось с образом. Я копнула глубже, как археолог, счищая слой за слоем цифрового песка.

И нашла. Целый альбом выпускных фотографий за пять лет назад. Тот же Айзек, но… абсолютно другой человек. Идеально уложенные тёмные волосы, безупречно сидящий дорогой тёмно-серый костюм, уверенная, широкая улыбка успешного, перспективного молодого человека, смотрящего в будущее без тени сомнения. Тот самый тип, которых я ненавидела инстинктивно и беспощадно — лощёные, самодовольные, с пустыми, отполированными глазами, в которых отражаются только цифры и социальные лифты. На одном из фото он стоял рядом с пожилым, суровым мужчиной в таком же безупречном костюме — его отцом, как гласила подпись. Они улыбались в камеру одинаковыми, выверенными, фальшивыми улыбками, будто сошли с рекламного билборда частного банка.