Останься в моей памяти

Глава 1

Останься в моей памяти
Как лучшее что было когда-нибудь
Останься в моей памяти
Как главный человек
И пусть плывут кораблики
В разные стороны куда-нибудь
Та самая секунда превращается в года

Александр Эгромжан и Людмила Соколова, "Это было красиво"

Хасан

— Я просил привести мою жену! — рычу я, глядя на женщину, которая вошла вместе с врачом. — Мне нужна моя жена!

Я не хочу смотреть на них. Стиснув зубы до боли в челюсти, поворачиваю голову и мажу взглядом по белой, безликой стене. Белизна режет глаза. Грудь учащённо поднимается и опускается с присвистом. Писк мониторов становится громче, навязчивее. Он бьёт по вискам, сливаясь с пульсацией в них же.

— Хасан, милый, я твоя жена!

Её плач кажется мне фальшивым, а всё происходящее — тщательно отрепетированным фарсом. Я знаю, что попал в аварию, но не помню, как. Пролежал в коме месяц и, наконец, очнулся.

Очнулся для чего? Чтобы сойти с ума? По крайней мере, именно так я сейчас себя чувствую.
Женщина бросается к кровати, касается моей руки холодными и влажными пальцами. Я дёргаю руку и убираю её.

— Я тебя не знаю. Я тебя в первый раз вижу! — хриплый голос срывается. Писк в ответ учащается, становится слишком громким и частым, сливается с гулом в ушах.

— Хасан, послушай меня, мы уже семь лет женаты, у нас есть сын — Омарчик. Ты сам его назвал, ты был так счастлив, что у тебя, наконец, родился наследник.

Кто эта сумасшедшая? Что она от меня хочет? Её слова — бессмысленный набор звуков.

— Я не знаю, кто ты. Мою жену зовут Айла! У нас три дочери! Мне нужна Айла. Приведите Айлу. Где она?

Я смотрю на врача и появившуюся в дверях медсестру. Мои глаза полны мольбы и ярости, но врач смотрит не на меня, а на неё.

— Кто такая Айла? — спрашивает незнакомку доктор.

И тогда женщина всхлипывает, опускает голову, говорит тихо, но я различаю слова:

— Его бывшая жена. Они развелись семь лет назад.

Нет. Это ложь.

Сердце колотится бешено, в висках вспыхивает острая боль, будто череп сейчас треснет.

— Врёшь! — кричу я, срываясь.

Мониторы визжат, руки и ноги трясутся, и я не в силах это остановить — моё тело меня не слушается

— Вам лучше уйти, — говорит врач женщине. — Он не должен волноваться.

— Но я его жена, — возражает она.

— Выйдите сейчас же, — настаивает врач, пока я, снова стиснув зубы до боли, смотрю в потолок и дышу сквозь нос. Вокруг меня кружат медсестры, я не понимаю, что они говорят друг другу и какие указания даёт врач, но в какой-то момент я ловлю его строгий, встревоженный взгляд и спрашиваю:

— Какой сейчас год?

— 2026, — отвечает сходу.

Я чувствую острый укол в ягодицу.

— Не может быть. Не может быть, — повторяю бессвязно, потому что у меня в голове совсем другие цифры. — Приведите мне мою жену, я люблю её. Только её люблю.

— Приведём. А пока давайте успокоимся, — отвечает врач, а может, мне всё это показалось.
Голоса вокруг становятся глухими, лица расплываются, и веки тяжелеют, после чего тьма накрывает с головой.

Я блуждаю по ней совершенно бессмысленно, долго или нет — не знаю, ведь времени здесь не существует. И вдруг где-то впереди появляется огонёк — тусклый, живой, дрожащий, как свеча на ветру.

Я цепляюсь за него, как за последнее, что ещё имеет смысл, и иду к нему, с усилием преодолевая расстояние. И когда я, наконец, протягиваю руку и дотрагиваюсь до него, он вдруг резко исчезает, а я открываю глаза.

Сначала вижу дверь палаты. Потом чувствую мягкую и тёплую ладонь на своей ладони. Боже, какое знакомое, родное прикосновение, как мне его не хватало.

Повернув голову, слабо и устало улыбаюсь, вглядываясь в её лицо: в эти чёрные глаза, родинку на щеке, губы, по которым так хочется провести пальцами.

— Ты пришла, Айла, — шепчу. — Моя Айла.

Моя жена смотрит на меня, и в её глазах нет той паники и страха, что были у той женщины. Но… нет и того, чего я ждал и всё ещё жду. Нет тепла, нежности, трепета, который был, кажется, только вчера.
Её глаза — такие же красивые, какими я помню их, но уже как будто другие. Без света, искорок и ласки. Это пугает меня, потому что я знаю: моя жена не умеет притворяться, все её чувства я мог считать на раз-два, потому что она их никогда не скрывала, не играла в игры и не притворялась.

— Да, Хасан, — она поглаживает мои пальцы. — Девочки попросили приехать.

Горло дерёт от боли, во рту сухо и вязко, отчего слова выходят медленно.

— Почему они попросили? Где ты была? Почему здесь сидела какая-то сумасшедшая? Она сказала, что моя жена…

Я вглядываюсь в неё. Уголки её губ дрожат, и я знаю это её выражение крайней задумчивости. Когда она сидит в своём кабинете перед компьютером или читает книгу.

— Айла, отвечай.

Она отводит взгляд, смотрит в окно. Её плечи чуть поднимаются в тяжёлом, глубоком вдохе.

— Врачи просили не беспокоить тебя.

— Похер мне на всех! — вырывается у меня. Боль пронзает голову от крика, но я не могу молчать. Страшнее этой пустоты в её глазах — ничего нет. — Отвечай, Айла. Почему ты не пришла сразу?

Она медленно поворачивается ко мне. Смотрит прямо. В её глазах нет ни злобы, ни боли, но она произносит тихо:

— Потому что, Хасан, мы уже семь лет в разводе. Потому что семь лет назад ты вычеркнул меня из своей жизни и женился на своей любовнице.

Дорогие читатели - мои постоянные и новенькие - приглашаю вас в новинку, где будет много неожиданных поворотов, эмоций, слез и стеклышка. Все, как мы любим!

Глава 2

Останься в моей памяти
Как друг и враг истории Титаника
Останься в моей памяти
Как лекарь и палач

Александр Эгромжан и Людмила Соколова, "Это было красиво"

Айла

За несколько часов до…

— Мам, я прошу тебя, пожалуйста, приезжай, — просит меня старшая дочь Медина. Голос её дрожит, отчего я понимаю, что всё серьёзно, и мне страшно, что сейчас она скажет то, чего я все эти недели так боялась услышать, что его больше нет.

— Папа? — с нажимом спрашиваю.

— Мне позвонила Сауле, — называет имя его новой жены. Той, которая выгнала меня из больницы, когда я приехала узнать, как он. Хасан был на операции, я прилетела, чтобы поддержать своих девочек, а она сказала, что мне здесь не место, ведь я ему больше не жена и вообще никто.
Потом девочки начали с ней ругаться, да и я в долгу не осталась — за словом в карман никогда не лезу.

Но тогда я уехала, потому что просто не смогла справиться с эмоциями. Потому что боялась, что выйдет врач и вынесет приговор. После такой аварии не выживают, а он сумел. И я благодарила за это Аллаха, потому что, несмотря ни на что, несмотря на его предательство, несмотря на то, что я научилась жить и справляться без него, он был моей первой и самой большой любовью, отцом моих детей.

— Мама, Сауле говорит, он требует, чтобы пришла ты, — шепчет Медина.

— Я? Он сошёл с ума? — хмурюсь, сильнее надавливая на корпус мобильного.

— Он не узнаёт её, мам. Похоже, папа думает, что сейчас девятнадцатый год.

— Девятнадцатый, — эхом отдаются слова.

Тот самый год, когда он всё разрушил. Когда наша семья перестала существовать. Семья, которую мы строили больше двадцати лет и в которой родили троих прекрасных дочерей.

И вот однажды он пришёл домой чуть раньше обычного. Я была одна и готовила ужин, а Хасан стоял в холле, не разуваясь, ждал, пока я выйду к нему.

Он даже не снял пальто. Ключи бросил на тумбу громко, и я сразу поняла, что он не в настроении. За двадцать лет, что мы провели вместе, я научилась считывать, сглаживать, смягчать.

Но в тот день всё было по-другому. Даже воздух казался другим.

— Айла, нам нужно поговорить, — сказал он и не посмотрел мне в глаза.

— Говори, — ответила я, вытирая руки о полотенце, которое принесла с собой из кухни.

Он всё-таки разулся, прошёл в гостиную, сел. Я пошла за ним, но стояла в ожидании и нетерпении. В последний раз он так себя вёл, когда в больнице после операции скончалась его мама. Он никогда не плакал, но боль выходила вот так — со злостью. И я в тот момент ждала каких-то плохих новостей и действительно их получила.

— У меня есть другая, — сказал он ровно.

Я не сразу поняла смысл сказанного. Слова будто повисли в воздухе, не находя во мне отклика. Подумала ещё: «Если это шутка, то очень плохая». Мы смотрели друг на друга, а я ничего не могла ответить, будто онемела.

Это говорил мне человек, с которым я познакомилась в свои двадцать. Он был студентом юрфака, я училась на пиарщика. Мы, как две противоположности — слишком серьёзный Хасан и неформалка Айла, — притянулись друг к другу на квартирнике, проболтали весь вечер и всю дорогу до моего дома.
И теперь он признался, что у него другая.

— И? — спросила я и тут же вздрогнула, не узнав своего голоса. — Что ты хочешь?

Он поднял голову, посмотрел наконец прямо.

— Я хочу быть с ней. Я ухожу.

— Кто она?

— Ты её не знаешь, — поморщился, подал корпус вперёд и, положив локти на колени, сцепил руки в замок.

— КТО. ОНА? — надавила я. — Как ее зовут? Сколько ей лет?

— Я на допросе? — свёл брови к переносице.

Да, в последнее время не всё было гладко, мы переживали кризис в отношениях, но я думала, что всё пройдёт. Ведь так бывает у сорокалетних, разве нет?

Он не собирался говорить о своей любовнице, но потом я всё-таки узнала, что она — двадцативосьмилетняя тележурналистка, которой он давал интервью по одному громкому процессу. После него он ещё несколько раз выступал на телевидении в качестве эксперта, и я им очень гордилась. Откуда я знала, что всё так закончится?

Когда он упрямо молчал, я думала даже не о себе, а о наших девочках. О том, что Медина скоро прилетит на каникулы из Праги, что нам с Руфиной надо выбрать платье на выпускной, а Алиюша — ей тогда было всего десять — поедет в Турцию на танцевальный конкурс.

— Ты подумал о девочках? — спросила я. — Что ты им скажешь?

Хасан отвёл взгляд, и этого хватило, чтобы понять всё. Он, конечно, о них не думал, когда изменил.

В тот момент я не плакала, не умоляла, не задавала больше вопросов. Я просто кивнула.

— Хорошо. Тогда уходи.

Он явно ожидал другого, но пошёл за чемоданом, собрал то, что смог унести, и ушёл до прихода Руфины и Алиюши со школы.

И тогда я сорвалась, о чём сильно жалею, но почти ничего не помню.

Через несколько месяцев после нашего развода он женился. А через несколько лет я научилась дышать без него.

— Мама, ты меня слышишь? — вопрос Медины вернул меня в наши дни. — Ты сможешь приехать?

— Я не уверена, что это поможет, — поджав губы и прикрыв глаза, я очень стараюсь не заплакать. Я не могу этого сделать. Пусть я и счастлива, что он жив и очнулся, но я не могу. — Я не могу.

— Мам, пожалуйста, — всхлипывает Медина. — Просто посиди с ним рядом. Ему вкололи успокоительное, он спит. Дядя Батур договорился, тебя спокойно пропустят.

— А его жена?

— Сауле истерит опять. Но дядя Батур поставил её на место.

Батур — старший брат Хасана — никогда не одобрял его уход из семьи и поддержал меня вместе со своей женой. Но… родная кровь есть родная кровь, и вскоре они приняли новую невестку, которая родила Хасану сына. Единственного мальчика после трёх девочек.

Я согласилась поехать в больницу, потому что мне ещё позвонила Руфина. Алия — ей уже семнадцать — отстранилась сразу же. Ей пришлось тяжелее всех. Предательство отца стало для нее трагедией. Ни на какой конкурс она тогда не полетела, потом забросила танцы, стала плохо учиться, огрызалась на каждом шагу. Если бы я была православной, я бы, наверное, перекрестилась, потому она, наконец, успокоилась.