Острые предметы

1

Александр

Необязательно быть лучше всех, достаточно быть лучше, чем вчера.

Джо Фрейзер

— Стас – сифа! — долетает до меня звучное.

Сердце встряхивают грудь, и я машинально оглядываюсь.

По детской площадке с громкими воплями беззаботно носятся пацаны. Им лет по десять: бейсболки, шорты, кроссовки.

Двух сивых шкетов я точно узнаю – братья-близнецы из соседнего подъезда. Когда я видел их в последний раз, они еще даже в школу не ходили, а теперь через слово кроют матом всех и вся.

— Кто сифа?! — кричит один из зазевавшихся пацанов.

— Некич!

— Не ври, сука! Ты не задел! — отпирается галящий.

Я угораю, выпуская из легких сигаретный дым.

В нашем детстве мы так же развлекались во дворе, в школе на переменах. Первую “сифу”, обычно, исподтишка “опускали” кому-нибудь на плечо, и начинался тотальный беспредел.

Там, где я провел четыре последних года, тоже есть свои забавы.

Из наиболее интеллектуальных – нарды. В отличие от карт катать зарики на зоне никто не запрещает. А если карты, то “рамс” – само собой. Тринька, сека, “три листа”...

Но я больше за спортивный азарт от слова “спорт” нежели “азарт”.

Почти каждый день в качалку ходил.

В камере убого, душно, серо, а там, вроде как, совсем другой мир – пусть и тоже изолированный, но близкий, понятный, душеспасительный.

В тесном помещении с решеткой на окнах худо-бедно была оборудована тренажерка: штанги, турники, гантели, брусья. Пускали туда только за плату или на “льготных” условиях. В колонии я обладал кое-какими привилегиями. Не то что, блядь, теперь…

Запрокинув голову, окидываю взглядом нашу “хрущевку”. Нахожу на пятом окна двушки, наш балкон. На веревках висит белье.

Дома мама – не дома?

Я пытался дозвониться до нее вчера, когда ждал на вокзале свой поезд. Безуспешно.

Форточка закрыта. Вряд ли дома.

Представляя нашу встречу, топчусь возле облупившейся зеленой скамейки, где стоит моя “пумовская” сумка, и снова достаю пачку синего “Бонда”. Раньше от табака нос воротил, но в тюрьме пристрастился.

Курю, тяну время.

На воле оно как-то иначе ощущается, как и воздух, и небо. Здесь оно не в клеточку, а бескрайнее и голубое-голубое. Сейчас июнь. Пахнет тополями. А еще на воле есть женщины. Что меня особо радует.

Заложив ладонь в карман джинсов, зависаю на идущей по тротуару блондинке в короткой футболке с сотовым возле уха.

— Я так и сказала! А она мне, прикинь, что… — громко отбивает в телефон. Смотря в упор, разглядываю аккуратный пупок. Джинсовая с карманами юбка вполне консервативной длины, но так низко сидит на округлых бедра, что я вижу выпирающие тазовые кости и верхнюю часть женского лобка. Он такой гладкий… Сука! Живот и поясницу моментом кипятком ошпаривает. Хапаю тягу посильнее, и мы с девушкой взглядами встречаемся. — О, слушай, я потом перезвоню, — она стихийно сворачивает разговор, замедляет шаг и хлопает “раскладушкой”.

Я же вынужден признать, что совсем отстал от жизни.

Когда меня закрыли, сотовые имели только те, кто был при делах, бизнесмены и их отпрыски. У тренера моего пейджер вечно пищал. В универе на потоке пара человек от силы с мобилами резала понты, а теперь с ними каждый лох ходит.

— Привет, — поравнявшись со мной, блондинка заворачивает на пятачок возле подъезда.

— Ну… привет.

Я же настораживаюсь – допираю, что девушка узнала меня.

— Не помнишь, да? — кокетливо отводит с плеча желтоватые локоны.

Прищуриваюсь. Заглядываю в густо подведенные черным глаза. Ресницы у нее синие. Губы блестят, чем-то прозрачным с блестками намазаны. И никакая она не блондинка. У корней волосы темные.

— Нет…

— Я Вика, — улыбается, демонстрируя острые белые клыки. Я дальше моргаю. Вика и Вика. Ее имя мне ни о чем не говорит. — Вика Новикова, — уточняет. И я чисто из вежливости киваю. Кажется, смутно припоминаю ее лицо, но не больше. — Угостишь сигаретой?

Достаю пачку, даю прикурить.

— Ты… домой? — выдыхая дым вверх, безошибочно мои окна глазами находит.

— Домой, — киваю.

— Насовсем?

— Кхм… Нет, на каникулы.

— Условно вышел, да?

Я хмурюсь. Напрягает ее чрезмерная осведомленность в моих делах.

— Не много ли вопросов для одной сигареты? — грубовато толкаю и скрежещу зубами.

— Можно… вечером встретиться, — она не теряется. — Давай свой номер, — и с готовностью подхватывает висящий на шнурке сотовый.

Раздается звук открытия. Типа, пилик-пилик.

— У меня нет мобилы, — тушу окурок о забор палисадника.

2

Евгения

Сегодня у меня выходной.

В садик за Мишкой пораньше иду. Если не работаю, одним из первых сына забираю сразу после полдника, а то и совсем не вожу, чтобы компенсировать нам с ним те дни, когда у меня смена до одиннадцати за кассой в продуктовом магазине.

— Как дела? Как себя вел? Слушался? — сидя на корточках, стягиваю с сына заляпанную чем-то футболку. — Не дрался?

Мишка сначала кивает, затем отрицательно машет головой.

Слушался. Не дрался.

Надеваю чистую футболку. Снимаем сандалии.

— Сам одевался? — замечаю, что у него один носок наизнанку. — Мишка кивает. — Молодец.

Поправив одежду, беру сандалии, чтобы в ящик убрать и взять уличную обувь.

— А это еще что?

На верхней полке в файле обнаруживаю какую-то бумагу.

Направление на психолого-медико-педагогическую комиссию…

Удивляюсь. Странно как-то. Мы вот только в три года медкомиссию проходили.

Зачем это? Что еще придумали?

— А вам тоже такое дали? — обращаюсь к женщине, которая дочку одевает.

Имен ни девочки, ни матери я пока не знаю. Нас из яслей в мае перевели. Потом Мишка заболел сильно, в больнице лежали с воспалением. А сейчас лето – кто ходит, кто уже не ходит. На лицо я, конечно, многих запомнила. Здрасьте-здрасьте. Но не больше.

— Что дали? — женщина приближается и, прищурившись, пробегает взглядом по бланку направления. — Нет, — скептически поджимает губы. — Нам такое не надо. А вы чья мама? — зачем-то спрашивает, покосившись на Мишку.

— Миши Андрианова.

— М-мм, — тянет с какой-то непонятной интонацией. — Понятно.

Порываюсь спросить, что ей понятно, но из группы выходит наш воспитатель – стажист, грузная и громкоголосая Любовь Федоровна.

Я сразу к ней бросаюсь.

— Любовь Федоровна, здравствуйте! А у нас тут в шкафчике… — показываю ей направление.

— Здравствуйте… — смотрит на бумажку, переполошившую меня, и кивает: — Да, это психолог принесла. Вам пройти всех специалистов надо.

— Но мы же в марте проходили…

— Нет, это другое, — перебивает. — Тут вас психиатр посмотрит, логопед, дефектолог.

— Дефектолог? — переспрашиваю, и у меня сердце к горлу подскакивает. — Зачем?

— Ну как зачем, мама? — Любовь Федоровна с укором глядит на меня. — Ребенок у вас гиперактивный очень, задержка речи… Агрессию к другим детям проявляет.

Да, это правда.

Что в яслях, что в младшей группе с сыном у педагогов хватает хлопот.

И то, что Миша в свои три года совсем не разговаривает – причина все чаще охватывающей меня тревоги, если не паники.

— Он все понимает. Я с ним каждый день беседую… — виновато вывожу.

— Тут беседами не поможешь, — вздыхает воспитатель. — Вот пройдете комиссию, может, вас к осени в спецгруппу определят. У нас же в учреждении. Там программа своя, сопровождение, детей в группе меньше. Да у нас все родители просятся в логопедическую группу. Там такая подготовка к школе хорошая…

Слушаю Любовь Федоровну и едва не плачу.

Спецгруппа… Дефектолог… Своя программа…

Замечаю, как на меня мать девочки поглядывает – с жалостью.

Ага. Прямо просятся и рвутся все. Заметно. И какая подготовка к школе? Что она несет? Мишке всего три и три.

— И это обследование… оно обязательно? — пытаюсь понять, насколько все серьезно.

— Ну… скажу откровенно, заставить вас никто не может. Но вы о ребенке подумайте, как ему будет лучше.

Я киваю.

— Конечно.

О том, как будет лучше сыну, думаю постоянно. С того самого дня, когда мне его на грудь положили, с того момента, как увидела его – родного, крошечного, беззащитного, – и ужаснулась мыслям, которые одолевали меня всю беременность.

И в том, что Мишка не разговаривает, я только себя виню. Мой грех, моя боль. Носила бы нормально, ждала бы сыночка, как все благополучные матери, все бы у нас было хорошо и с речью, и с поведением.

До дома дохожу в самых безрадостных думах, и даже соседку нашу не сразу замечаю.

Тетя Таня Химичева из подъезда выходит и уже привычно сует Мишке его любимые карамельки.

— Здравствуйте, — запоздало приветствую женщину.

Когда ее встречаю, всегда теряюсь ужасно.

— Здрасьте-здрасьте… — тянет она своим высоким грудным голосом. — А ты когда со мной здороваться будешь, а, Мишутка? — Татьяна к сыну обращается. А мне ее это “когда” словно ножом по сердцу. Уже и соседи замечают. Но Татьяна неожиданно меняет тон и кивает Мишке, себя же высмеивая: — Отстань, скажи, от меня, тетка. Какое твое дело? Когда надо, тогда и буду, да? — очень по-доброму улыбается Мишке.

Мишка тоже ей улыбается.

— Миша, когда угощают, надо говорить “спасибо”, — напоминаю сыну.

Тяжело вздохнув, соседка смотрит на меня с пониманием.

— Ничего, Женечка, не переживай, — доверительно произносит. — Смышленый он у тебя. Мой тоже долго не говорил. А потом… Ух! Рот не закрывался! Да ты и сама знаешь… — еще сильнее опускаются ее плечи. Знаю. Знали бы вы. Замечаю, что глаза-то у Татьяны грустные-грустные. У нее своя боль. — Ничего, Женечка, — повторяет с уверенностью, от которой у меня теплеет на душе, — и твой заговорит. Вон какой шустрый да крепенький. Славный мальчонка, славный, — и снова ее добродушное лицо озаряется улыбкой, когда на Мишу смотрит.

У меня подрагивает подбородок. Снова реветь хочется. Вместе с тем я чувствую прилив благодарности к этой женщине.

Господи. За что ты так с нами?

В субботу у меня второй выходной.

Зарплату получила. Веду Мишку на батуты и машинки, как обещала, если хорошо себя вести будет. Потом Мишка пальчиком показывает, просится в игровой лабиринт с сухим бассейном. Не могу ему отказать.

На скамейке не сижу. Через сетку наблюдаю за сыном, как он карабкается по мягкой лесенке, как в туннель бесстрашно ныряет.

Носки и руки после батута и лабиринта у Мишки, как у трубочиста. Оттираю его влажными салфетками, и мы идем ко мне на работу за продуктами.

3

Небольшое отступление: в книге будут главы-флешбеки, где описаны события четырехлетней давности.

В главах с заголовками “Александр” и “Евгения” действие происходит, примерно, в 2003 г., а в главах “Женька” и “Химик” – соответственно – в прошлом, в 1999 г.

Женька

На последнем уроке Вика через моего соседа по парте Андрея Грачева передает мне записку.

“Ко мне пойдем?”

Мы с Грачевым сидим за четвертой партой в первом ряду, а Вика с Ерохиным – тоже за четвертой, только во втором.

Я пишу ответ.

“А кто у тебя дома?”

Сворачиваю половинку тетрадного листа в клетку, осторожно скребу пальцем локоть Андрея и с виноватым видом прошу его еще побыть нашим телеграфом.

Но мою корреспонденцию у Вики Ерохин выхватывает, как делает это, примерно, всегда, чтобы повыделываться и подоставать меня через Вику.

Вика шипит на Ерохина, обзывает дебилом и за руку его цепляется, пытаясь забрать записку, но Стас отпихивает ее, разворачивает бумажку, читает и ухмыляется.

— Ерохин, в чем дело?! — строго произносит Анна Николаевна, заметив возню во втором ряду.

— Это не я, это Новикова, — дурачится тот. — Скажите ей, она меня бьет.

Кулаки сжимаю. Как же он меня бесит!

— Козел! — шепотом выпаливает Вика.

— Еще и обзывается! — жалуется Стас.

— Я не хочу с ним сидеть! — парирует Вика.

— Ну-ка, перестали! Вы в одиннадцатом классе или в первом?! — одергивает обоих учитель. — Скоро экзамены, а вам все хиханьки да хаханьки!

У нашей математички не забалуешь. И пересаживаться она не разрешает. Реально, как в началке, нас рассадила: мальчик-девочка. Ну не тупость ли?

Ладно хоть другие учителя адекватные, такой фигней не страдают, и за исключением алгебры и геометрии, мы с Викой везде вместе сидим.

Уже после звонка Вика дублирует свое приглашение.

И я спрашиваю:

— А кто у тебя?

— Никого.

Соглашаюсь конечно.

Мне нравится бывать у Новиковых.

У них трехкомнатная квартира на семью из трех человек. У Вики своя отдельная комната с телевизором, в то время как мы с дедом делим одну на двоих. И телик у нас тоже общий.

Когда я младше была, меня это не напрягало, а теперь все чаще хочется побыть одной, посмотреть свои сериалы и передачи, книжку почитать не из дедушкиного книжника, типа, “Горький дым Саванны”, а про любовь.

У Викиной мамы собрана целая коллекция романов из серии “Алая роза”, и я уже больше половины прочла.

Дед, конечно, не одобряет. Недавно увидел, что я читаю, по обложке же понятно, и скривился весь. Поэтому я всё больше читаю романы украдкой, но иногда так зачитываюсь, что ничего не вижу и не слышу.

Даже не верится, что на свете существует такая любовь и такие мужчины.

Правда когда читаю интимные сцены, чувствую себя странно. Мне и стыдно, и так волнительно, в груди печет, а в животе порхают бабочки.

Знаю, что некоторые девочки в классе уже занимались этим. Вика говорит, что тоже хочет попробовать.

А я не понимаю, как можно просто попробовать. Без любви, чисто ради любопытства – позор какой.

После школы мы ненадолго ко мне заходим.

Вика в коридоре топчется. Я оставляю на полке половину учебников, переодеваюсь и деда предупреждаю, что до вечера буду у Вики. Он поправляет слуховой аппарат, хмурится и издает горлом недовольные хриплые звуки.

Мою лучшую подругу он тоже, почему-то, не одобряет. В открытую не говорит, но сдержанную досаду и холодок в голосе, когда про Вику речь заходит, я все чаще замечаю.

Вика моего дедушку тоже побаивается. Говорит, что он слишком строгий, и искренне недоумевает, как я терплю такую жизнь. А я не терплю. У меня нормальная жизнь. Да, хотелось бы чуть больше личного пространства, но в остальном я всем довольна.

Мой дед – заботливый, добрый, и он очень меня любит. Не представляю, как бы жила без него или с мамой, учитывая, что той нет до меня никакого дела. Раньше я этого не понимала. Думала, мама работает, ей некогда, находила ей самые нелепые оправдания, но теперь-то я все понимаю. Не маленькая. Не нужна я ей. Да и она мне, признаться, теперь тоже.

— Дед, я ушла! — кричу как можно громче, уже обувшись.

Мы с Викой выходим за дверь. И, пока я закрываю верхний замок, Новикова подходит к соседней двери, прислоняется к ней ухом и при этом выглядит как одиозная фанатичка.

— Там моя любовь еще не приехала? — Сашу Химичева имеет в виду.

Я закатываю глаза.

— Не знаю… Не видела.

Мы спускаемся, и Вика шепотом отбивает:

— А я его Мариночку встретила вчера с мамашей. Идет вся такая... Я – не я и жопа не моя, — гримасничает, изображая девушку Саши. — Вот что он в ней нашел?

— Ну… она красивая, — констатирую очевидное.

Перед глазами встает лицо высокой блондинки с аристократическими чертами лица. Про таких, как Марина, и пишут романы – утонченных и женственных.

Но Вика со мной категорически не согласна.

— Кто красивая?! — фыркает она. — Марина?! С ее горбатым носом?!

— Он не горбатый, скорее, греческий, — дразню Вику. — Ну и, наверное, люди друг в друга не из-за носов влюбляются.

Вика хмыкает и что-то недовольно ворчит. Она уже третий год бегает за Химиком. Саша тогда в одиннадцатом учился, мы в девятый перешли. И Вика в него прямо без памяти влюбилась. А как она страдала, когда он школу закончил! Говорила даже, что жизнь ее всякий смысл потеряла и в школе больше ловить нечего. А потом как гром среди ясного неба – она узнала, что он с Мариной встречается. И это разбило ей сердце. Не знаю, на что она надеялась. На таких, как я или Вика – обычных, Химичев и раньше не смотрел.

Я для него всего лишь соседка, с которой он приветлив и вежлив.

А он для меня…

По дороге к Викиному дому, через двор от моего, мы делаем приличный крюк. Вприпрыжку бежим на остановку. Начало марта. Дубарина страшная, но Новиковой надо срочно в “Роспечать”. Вышел новый номер “Спид Инфо”. Да я хоть в брюках, а Вика в капронках. Ненормальная!

4

Евгения

От магазина до дома на машине минута езды. Даже пристегиваться не стала. Олег давит на тормоз, а я уже наготове: накидываю на плечо ремешок сумки, суетливо пакеты за ручки подхватываю и роняю на выдохе:

— Спасибо тебе…

Вздрагиваю от неожиданности. Олег мне на коленку руку опустил.

— Да посиди, — произносит он голосом ниже, чем обычно.

Колени свожу, сжимаю между бедрами шифон платья.

— Зачем? — широко распахнув глаза, растерянно смотрю на мужчину.

В салоне темно. Мутно-зеленым светится окошко магнитолы, на приборной панели горят несколько индикаторов, но я отлично вижу, как у Олега блестят глаза.

— Ну как “зачем”? — усмехается он небрежно и снисходительно.

Я взбаламученно пакеты к груди прижимаю. Дышать все тяжелее становится. И паника нарастает, когда Олег крепче стискивает пылающую под его пальцами коленку. Не выдерживаю. Дергаю ногой, и он сразу отводит руку.

И, конечно же, я понимаю, “ зачем”.

Все понимаю. Зачем он приехал сегодня, зачем так часто в магазин в мою смену приходит и зачем вызвался стать нашим личным водителем.

Я ему нравлюсь. Мне Олег тоже симпатичен, и я хорошо знаю его сестру.

Мы весной познакомились на Настином дне рождения. Насте двадцать четыре исполнилось, Олегу – двадцать один, как и мне. Четвертый курс в “Горном” закончил, а еще он подрабатывает в такси.

Когда-то я тоже хотела учиться в “Горном”. Физику и математику на вступительных на “отлично” сдала, а потом узнала, что беременна…

Мои одноклассники сейчас, из тех, кто в ВУЗ поступили, перешли на пятый курс, в следующем году дипломы получат. Если бы я не родила Мишку, возможно, мы бы встретились с Олегом в универе.

Я из класса не одна с ребенком, конечно. Недавно Надю Анненкову встретила. Она мне все сплетни рассказала: кто где учится, кто женился, кто замуж вышел, у кого дети.

То, что я рожу в восемнадцать, сразу после школы, полагаю, никто не ожидал. И Надя все намекала, выведывала, кто мой муж, кем работает. Как будто не в курсе, что я мать-одиночка.

Но это теперь мне все равно, что про меня подумают. Чувство стыда даже у такого самокритичного и требовательного к себе человека, как я, со временем притупилось. А когда дедушка умер, я многое переосмыслила, меньше стала заморачиваться и тревожиться на тему того, что одна воспитываю ребенка.

Но так было не всегда.

Хуже всего пришлось, когда я на большом сроке ходила и встречала кого-то из знакомых: соседей или одноклассников. Март как назло выдался теплым, а я в коротенькой курточке, которая не застегивалась на огромном животе. Без надобности я даже старалась из дома не выходить, но все же приходилось: анализы отнести, на прием, в магазин, в аптеку. Деда просить я считала недопустимым. Впрочем, смотреть ему в глаза и слышать его тягостные вздохи дома было еще сложнее.

Дед меня не упрекал, не ругал, даже не спрашивал, чей Мишка, может, и догадывался о чем-то, но переживал, безусловно. И Мишку он очень любил. Если бы не его поддержка и забота, не знаю, справилась бы я. И только все наладилось, сын в ясли пошел, я на работу устроилась, как в нашу семью пришло горе.

Олег – первый парень, который за мной ухаживает.

Он брюнет, невысокий, коренастый, симпатичный. Глаза у него голубые, а ресницы потрясающе длинные. На правой стороне, когда улыбается, появляется ямочка. Еще есть ямочка на подбородке. Олег очень на Настю похож.

Его внимание мне приятно. Мне с ним спокойно. Ну почти. И про Мишку он знает, а еще выручает очень тем, что отвозит маму домой в те дни, когда она забирает Мишу из садика и сидит с ним, пока я не приду. Правда я даю маме деньги, чтобы она платила за такси, как положено. Не люблю оставаться у кого-то в долгу. Сказывается дедушкино воспитание.

— Жень? — мягким тоном Олег выдергивает меня из размышлений о моем житье.

— Олег, мне пора. Я же тебе сразу сказала, что мне домой надо. Там мама ждет. Не нужно за мной приезжать, тут идти-то, — уже не в первый раз деликатно напоминаю ему.

— Пристанет кто-нибудь. Одна ходишь. Поздно, — ненавязчиво, с заботой приводит в качестве аргумента.

— Я уже привыкла…

— Красивой девушке не надо привыкать к такому, — осторожно парирует.

У меня отсутствует романтический опыт общения с парнями. Я целовалась-то всего пару раз. Но есть вещи, которые просто чувствуешь.

Откуда-то я знаю, что Олег хочет меня поцеловать.

Я из-за этого нервничаю. Ведь одно дело – просто позволить знакомому парню подвезти до дома, а другое – поцелуи с ним ночью в машине. У последнего могут быть последствия.

— Ну я пойду, — машинально поправляю широкую фенечку на запястье и тянусь к ручке. — Еще раз спасибо, что подвез. Хорошо тебе отработать.

Толкаю дверь, но Олег настойчиво просит:

— Да подожди, Жень. Давай завтра на озеро сгоняем? Искупаемся. В летнике там посидим, шашлык поедим, — предлагает в пожарном порядке.

Опасается, видимо, что я, как и в предыдущие разы, выскочу из салона и скроюсь в подъезде.

— А кто еще поедет? — спрашиваю настороженно.

— Я и ты, — его голос звучит без всякого подвоха. — Бледная. Тебе срочно надо на солнце, — он тянется к моей руке и проводит костяшкой указательного по плечу.

Волоски на оголенной коже и под платьем мгновенно поднимаются, но я позволяю парню касаться меня. Это даже приятно. А еще я думаю о том, как здорово было бы свозить Мишку на озеро.

— Я… бы с удовольствием, — начинаю нерешительно, — но… если только с сыном.

— Без проблем, — возбужденно подхватывает Олег.

— Я не могу его оставить. Не с кем. У мамы свои дела. Да и выходные мы всегда вместе проводим, — зачем-то оправдываюсь.

Но с моим графиком я сына в рабочие смены не вижу. Увожу в садик рано, а когда домой возвращаюсь, он уже спит. Раньше дед с ним сидел и укладывал. Теперь вот мама. Мы не то, чтобы сблизились с ней, но неплохо ладим на фоне того, что она помогает мне с Мишкой. Она даже меньше пить стала. С внуком всегда трезвая сидит. Не было бы счастья да несчастье помогло. Хотя наши отношения по-прежнему далеки от тех, что бывают в нормальных семья. Но другой матери у меня уже не будет. И я не жалуюсь.

5

Александр

Самый главный мой враг – это я сам.

Брюс Ли

— Я спросила насчет работы. Сказали, что возьмут только с погашенной судимостью.

— Ясно, — с оттяжкой киваю.

Осторожно и бесшумно впечатываю кулак в дверной косяк кухни с зарубками, сделанными старым столовым ножом.

“13. 03. 85. Саша, 119 см”

На то, что удастся устроиться в Медсанчасть разнорабочим, даже не надеялся. Все-таки госучреждение.

Оно и к лучшему. Не хватало еще, чтобы на маму все косо на работе смотрели из-за того, что сын у нее уголовник.

Веду пальцем по зарубкам, ногтем в углубление ныряю напротив последней даты.

“15. 06. 90. Саша, 154 см”

Щемящей тоской окатывает душу. Толкаюсь за порог и опускаю на стол стопку купюр.

— Вот, мам. Тут за квартиру и так…

— Что еще выдумал?! — развернувшись у мойки, мама одаривает меня укоризненным взглядом. — Немедленно забери! — указывает на мой тюремный заработок. — Чтоб я такого больше от тебя не слышала! — Схватив тряпку, к столу подходит и жестом требует, чтобы поднял. Слушаюсь. — Разложил тут! — ворча, она принимается оттирать стол. — Убирай и руки мой! Кушать садись! — совсем как в детстве ругается.

Она же медик у меня, хирургическая медсестра. Стерильность – наше все.

Убираю бабки на холодильник, под радиоприемник толкаю и переключаю станцию. Какая-то музыка стала – слушать невозможно.

На “Русском радио” узнаю знакомую интонацию Фоменко.

“Настоящий мужик должен уметь поджигать избы и пугать коней, чтобы его бабе было чем заняться…”

Угораю.

А мама, насупившись, молчит и водит по столу сухим полотенцем. Допираю, что обиделась из-за денег.

Скручиваю громкость приемника на минимум.

— Да не могу я у тебя на шее сидеть, мам, — хочу ей объяснить, зачем так сделал.

Тяжело вздохнув, она тянет полотенце к груди.

— Ох, Саша-Саша…

А в глазах стоят слезы.

У самого кадык дрожит. В носовых ходах становится так беспонтово, что я с адской болью прокачиваю сквозь них воздух. А когда она бросается ко мне, раскрыв объятия, и обнимает, грудак жжет, словно мне прямой панч под сердце засадили.

Мама плачет навзрыд – громко и судорожно. И ее слезы для меня тяжелее любого наказания, тюрьмы, хуже пыток. Пожизненный приговор.

— Мам… Прости меня, мама… — рука трясется, пока по голове ее глажу.

Из глаз и носа позорно бежит. А ведь сто лет не ревел. Даже на похоронах. Сука!

И вскоре уже она меня утешать начинает.

— Не надо, сынок… Ты не терзай душу себе, назад ничего не воротишь… Ты мне вот запретил тебя навещать, так я в церковь ходить стала. И ты бы сходил, родной. Ты же у меня крещеный. Исповедался бы, причастился. Батюшка бы направил, что и как. Все легче бы стало…

Уже не удивляюсь ее словам и тому, что она молится дома.

Мама стала очень набожной. В квартире появились иконы. На кухне отрывной православный календарь висит.

Стоим так еще довольно долго. И я ног почти не чувствую – так отвык от объятий, от тепла, от искренности, от эмоций. От матери отвык, а для нее я будто бы все тот же. Как малого меня гладит и успокаивает, пока не подрывается:

— У меня же картошка!

Продолжая утирать фартуком уголки глаз, мама к плите подскакивает.

В воздухе пахнет горелым.

Я мою руки и на табурет с торца стола приземляюсь.

Мама снимает крышку с чугунной сковороды и отработанными годами движениями перемешивает картошку так, чтобы поджаренный слой оказался наверху и ничего не развалилось. Помню, в детстве называли эти румяные ломтики “рыбками”, а еще помню, как мама мной гордилась.

В восемь лет я пошел в секцию бокса недалеко от дома. Но не ради самого бокса. Отчима мечтал отлупить за то, как с мамой обращается. Только он вскоре от нас ушел, а я в спорт втянулся. В четырнадцать дебютировал на юниорском чемпионате.

В стране тогда черт-те что творилось. Гиперинфляция. Цены с шестью нулями. Мама из больницы еду и хлеб носила. А я все дни до школы или после проводил в тренировочном зале.

В девяносто четвертом в старшей категории вышел в финалисты, а еще через год одержал победу. Потом еще дважды выходил в финал юношеских национальных первенств. В универ параллельно поступил на физкультурный. Мама настояла, чтобы помимо бокса у меня была профессия. Я всегда был послушным сыном. Поступил. Но сам, конечно, грезил о большом спорте. Учеба тому не мешала. Меня ждало светлое будущее…

И вот он – я, сижу и чиркаю ручкой на последней странице газеты, выискивая себе хоть какую-нибудь вакансию.

Пару звонков с утра уже сделал. В одном месте отбрили сразу, когда сказал, что вышел по УДО. В другом статью спросили и следом отбрили. Но у меня предписание. Нужно трудоустроиться в течение месяца, иначе будут проблемы. Только, блядь, как найти работу, если с условкой никуда не берут? Какой-то замкнутый круг. Неудивительно, что многие возвращаются назад в тюрьмы.

Нет, лично я не собираюсь, но система очень тому способствует.

Читаю дальше. Обвожу ручкой пару вариантов: “разнорабочий на стройке” и “охранник складских помещений”. Складываю газету. Мама на стол накрывает.

— Сама не будешь, что ли? — обращаю внимание, что она только мне картошку поставила.

— Нет. Я чай попила.

Я хватаю вилку, кусок хлеба и налегаю.

Мама с суток пришла, поспала пару часов и встала. У нас, типа, позднего завтрака сегодня.

Я ем, она газету берет, разворачивает и пробегает взглядом по выделенным объявлениям.

— Саш, я еще в домоуправлении нашем спрошу, может, им дворник нужен. Тебе же сейчас для справки главное. А потом подыщешь что получше, — предлагает участливо. — Спросить?

— Да я сам схожу. Не надо, — мотаю, активно пережевывая.

— Хорошо, что напомнил… — так и не договорив, она уходит зачем-то.

6

Евгения

Прикрыв козырьком ладони глаза, смотрю, как в паре метров от берега на зеркальной глади расходятся большие круги.

— Вот как далеко! — хвалю Мишку. — Только прямо кидай, хорошо? Видишь, там дядя плавает? — обращаю внимание сына на плавающих и даю ему наставление: — Туда не кидай.

Вход в воду совершенно безопасный, ни волн, ни глубины, поэтому держать сына за руку нет нужды.

Из-под бдительного взгляда, разумеется, его не выпускаю. Пячусь и опускаюсь на плед рядом с Олегом.

Сын занят тем, что бросает в воду камни. А, учитывая, что весь пляж засыпан озерной галькой, кидать ему ее – не перекидать.

Отдыхающих в субботу много. Все друг на друге почти сидят.

Мы расположились в самой дальней части вытянутого полумесяцем пляжа, огибающего южный берег озера Якты-Куль.

Пляж здесь необорудованный, зато бесплатный. Другие берега давно застроены отелями, санаториями и частными домами. Есть несколько платных пляжей с проходом через дом отдыха, однако этот неблагоустроенный ничейный крошечный кусочек берега по-прежнему является популярным местом отдыха как среди местных жителей из ближайших сел, так и для городских.

Лето, солнце, жара, штиль, вода чистая и прозрачная. Что еще нужно, чтобы с удовольствием провести выходной?

Я бывала тут пару раз, когда в школе училась. С Викой и ее родителями приезжала. И купальник у меня с тех самых беспечных времен остался – желтый, на завязках.

Трусики сидят без нареканий. Но вот верх… Я уже измучилась туда-сюда двигать по нижней тесьме треугольники ткани, которые больше открывают, чем скрывают.

В юности я не могла похвастаться размером груди, но после родов она заметно в объеме прибавила. И теперь мой вполне приличный купальник превратился в нескромное бикини. Другого у меня нет. Пришлось распустить волосы и хоть как-то прикрыться. Потому что Олег так на меня смотрит… Особенно после того, как я окунулась, и от прохладной озерной воды по моему телу рассыпались густые колючие мурашки, а соски превратились в два крупных острых камушка.

Я чувствую изучающий мужской взгляд даже через его зеркальные очки. Парень полулежит на спине, опершись на локоть. Его голова чуть обращена в мою сторону. Прямо в поле моего зрения вздымается его внушительный пах в плавательных трусах меж раскинутых ног, обильно покрытых коричневыми завитками. И я снова ругаю себя, что забыла дома свои солнцезащитные очки. В них мне бы не пришлось прятать глаза, которые против воли то и дело шарят по телу Олега.

Он хорошо сложен – широкие плечи, мощные бедра, сильные руки. На груди притягивает взгляд темный островок из длинных мокрых волосков, плавно переходящий в узкую полосу, которая тянется прямиком за резинку трусов.

Я ни разу не видела так близко парней, в такой позе, в одном белье, и некоторые детали мужской анатомии все еще остаются для меня белым пятном.

Я представляю, как Олег выглядит без одежды, и тут же вздрагиваю.

Олег касается сгибом пальца моей разгоряченной спины, ведет вдоль позвонков и рядом усаживается.

— Голову напечет, — заботливо надевает на меня свою бейсболку.

— Спасибо, — опускаю ниже козырек.

Так и правда лучше. Устала уже жмуриться.

На Мишу смотрю.

Он занят тем, что набирает совком гальку в ведерко для песочницы.

Неподалеку молодой мужчина учит держаться на воде своего сына. Мальчик чуть старше Мишки. Его отцу лет двадцать пять. А на пледе под зонтом слева от нас сидит девушка – примерно, моя ровесница, – и поит из непроливайки их годовалую дочку.

Семья…

Наверное, со стороны мы с Олегом тоже производим впечатление вполне благополучной семьи. На деле же едва несколькими фразами за все это время перекинулись.

Олег пытается, конечно, наладить диалог, но я, как обычно, сама разговорчивость.

— Мама, смотри, как умею! — горланит мальчик, покачиваясь на воде у отца на руках и активно бултыхая ногами.

Мать укачивает дочку и машет сыну, мол, давай, плавай, не кричи.

В то время как я больше всего на свете желаю, чтобы мой закричал вот так же: “Смотри, мама, смотри!”

Чужому счастью не завидую, нет.

Да и как можно завидовать тому, чего не знаешь?

А мне действительно сложно понять, каково это – быть замужем, иметь полноценную семью, чувствовать надежное плечо мужчины. Что это за ощущение, когда ложишься с ним в постель каждую ночь, а утром – просыпаешься… Про взаимную любовь я и вовсе только в глупых романах когда-то читала. А еще есть то, чего уж я точно лишена по умолчанию – понимания того, что есть на этом свете человек, который любит моего ребенка наравне со мной. Нашего ребенка…

— Жень, пойдешь купаться? — Олег легонько задевает меня своим горячим плечом.

— Я… Нет, посижу. Ты иди.

Олег уходит плавать. Миша возится на берегу с галькой. А в три часа, когда солнце жарит все агрессивнее, и я опасаюсь, что Мишка перегреется, мы едем в одно из летних кафе, которыми изобилует курортная зона.

У входа в заведение, высунув язык и громко дыша, сидит беспородный облезлый пес.

И Мишка мой тут как тут.

— Миша, не надо трогать, — крепче перехватываю руку сына и тяну его в сторону. — Видишь, собачке жарко.

Но Мишка все же успевает проехаться ладонью по загривку пса.

Заходим в кафе, и Олег говорит:

— Давай на веранде сядем, — предлагает не торчать в душном помещении.

— Хорошо, мы сейчас. Руки только помоем.

Идем в туалет.

Миша первым делом нужду справляет – с недавних пор стоя, по-мужски.

Папы у нас нет, а мне в голову даже не приходило, что мальчиков нужно учить таким вещам. И подсказать было некому, как правильно, но мой маленький мужичок сам сообразил. На других мальчишек в садике посмотрел и понял, что и как надо. Дома, хоть и на горшок еще ходит, но тоже стоя и почти без промаха.

— Я мясо заказал, — сообщает Олег, когда приходим. — А тебе что взять, братан? — кивает он Мишке.

7

Евгения

— В смысле?! — срывается грубое с языка, и я оглашаю на весь зал: — Я же его с тобой оставила!

— Жень… да… он к тебе же ушел! — доказывает мне Олег с самым недоуменным видом.

— Когда?! — кричу в порыве чудовищного раздражения и нарастающей паники.

— Да сразу! — Олег поднимается и шагает в проход между столами, указывая рукой на дверь, соединяющую летник и основное помещение. — Ты ушла, он соскочил, к двери побежал…

— Да, туда-туда он убежал, — подтверждает кто-то из гостей.

Объяснения Олега даже не дослушиваю. В ушах шумит. В мыслях – сплошной ужас.

Несусь через зал с невидящими глазами, кого-то отталкиваю даже. Ведь кафе прямо на трассе находится.

На улицу выскакиваю. Солнце слепит. Оглядываю проезжую часть – все спокойно.

— Простите, вы мальчика не видели? — бросаюсь к открытой двери "Газели", в которой сидит водитель. — В оранжевой футболке и красной кепке… — и сердце подпрыгивает, когда вижу сына.

В тени, с угла здания стоит Мишка, а рядом тот самый облезлый пес хвостом машет. Лечу к сыну со всех ног, на колени падаю, прямо на асфальт, и крепко к себе прижимаю.

— Миша! Господи! Мишка… — шепчу, раскачиваясь с ним в руках.

После пережитого даже язык и небо покалывает. Так сильно я перепугалась. Продолжаю причитать и не сразу замечаю, что рядом с нами возникает коренастая фигура Олега.

— Жень, ты ушла, он за тобой подорвался, я – за ним. На дверь показывает. Я открыл, вижу, ты там у стойки стоишь. Ну он и рванул. Потом там эта официантка… — Олег снова пытается объяснить, как так вышло, что он потерял Мишку из виду. — Я ее пропустил, смотрю, он, вроде как, к тебе…

А мне ни жарко ни холодно от его оправданий. Главное – нашелся.

Когда испуг проходит, конечно, и Мишке попадает от меня.

— Ты почему ушел?! Нельзя одному уходить! Заберут плохие дяди! Тут дорога! Почему не слушаешься?! — крепко держа сына за руку, отчитываю его. Обычно, я менее строга и импульсивна. Всегда стараюсь говорить с Мишей спокойно и не повышать голос. Но сегодня экстренный случай. ЧП! Я же чуть с ума не сошла! Мишка стоически выносит мой разнос, но когда я тяну его за руку, чтобы вернуться в кафе, он упрямится. С места не сдвинешь. — Да что такое?! — опять не сдерживаюсь. Миша опускает голову и кивает на собаку. — Что?! Нет. Собаку мы не возьмем. Нет. Нельзя. Никак. Она чужая. Миша, пойдем. Тебе надо покушать, и мне, и дяде Олегу. А собачке мы принесем потом чего-нибудь, — обещаю, все же смягчившись. Но Мишка продолжает упираться, глядя на бездомного пса, и головой машет. Мол, не пойду, пока… Пока что? Я опускаюсь на корточки, перевожу дыхание и внимательно смотрю на сына. У него виноватый вид, но когда он переводит взгляд на собаку, эмоция меняется. Жалко ему пса. И меня осеняет: — Собачка хочет пить, да? — наконец понимаю, что его беспокоит. Мишка стремительно кивает. В глазах его серых загорается особый огонек. — Да. Жарко ей… — теперь и у меня чувство вины появляется по отношению к страдающему от жажды животному. Я планировала ему после обеда что-то принести, но вот сын решил, что прежде о собаке нужно позаботиться. Вот и за что его ругать? — Сейчас что-нибудь придумаем, — оглядываюсь на Олега и прошу: — Олег, пожалуйста, можешь сходить купить… Там у них одноразовая посуда есть глубокая. И воды туда налить. Нам надо напоить собаку.

— Сейчас сделаем, — с готовностью подхватывает тот.

И пока Олег ходит за водой, я считаю нужным донести до сына самое важное:

— Миша, ты молодец, что пожалел собаку. Это хороший поступок. Но ругала я тебя из-за того, что ты один убежал. Ты меня очень сильно напугал. Не делай так больше. Не уходи один. Ты понял?

Мишка кивает. А я вижу, что не просто так кивает, а осознанно, с пониманием. Вот просто чувствую и все. И, напоив собаку, сын спокойно дает себя увести.

Мы снова моем руки после пса. Мишин обед приносят. В еде он избирателен, зато ест всегда сам. Бывает капризничает, конечно, как сегодня утром, когда кашу не хотел, но сейчас даже подгонять его не приходится. Сидит ест – тише воды, ниже травы.

— Жень, извини, что так вышло, — произносит Олег. — Я… Блин… Он же вот прямо к тебе шел, — нервно усмехнувшись, он на дверь указывает. — Развел меня, да? — и на Мишу смотрит, качая головой и улыбаясь. Но Мишка игнорирует Олега. И тогда тот осторожно спрашивает: — Жень, ты сильно обижаешься?

— Да перестань. Конечно нет, — спешу его заверить. — Сама виновата. Надо было с собой взять.

— Прости меня, Жень, — Олег тянется через стол и берет меня за руку.

— Да все нормально, — ответно пожимаю его пальцы. — Правда.

Мишка напряженно смотрит на то, как мы касаемся друг друга, а после откладывает ложку и тянет мой локоть. Олег вынужден меня отпустить.

— Ревнует, — он посмеивается над Мишкиной собственнической выходкой.

А я даже не знаю, как и прокомментировать.

При сыне я еще ни с кем вот так за руки не держалась. Мужчины к нам домой не приходили. Кроме деда, Мишка и не общался с другими.

Олег – первый.

А… Ну еще Саша.

Когда он ту конфету Мишке вручил, я весь спектр эмоций испытала. Но, понимаю, разумеется, что Саша всего лишь проявил внимание. И, я надеюсь, что он ни о чем не догадается, потому что… потому что… Боже. Я даже не знаю, как он отреагирует, если узнает, чей Мишка. А его мама?

Нет. Пусть лучше все остается так, как есть. Не хочу я никому ничего объяснять. Миша – мой. И никто нам не нужен.

— Жень, прости, что спрашиваю, Миша... немой? — Олег наконец озвучивает свои наблюдения, когда Миша жестом показывает, что наелся.

Сначала я хвалю сына: почти весь суп съел и половину второго, и только потом отвечаю на вопрос Олега:

— Нет… Ну, то есть… он пока не разговаривает.

— А как ты поняла, что он хотел собаку напоить? — удивляется Олег.

— Да я же сама ему сказала, когда заходили, что жарко псу.

— А-а… Ясно.

8

Химик

Если человек раскаивается в своих грехах, он может вернуться в то время, которое было самым счастливым для него. Может, это и есть рай?

“Зеленая миля”, 1999 г.

В спальне моей девушки светло несмотря на то, что шторы плотно задернуты. Я лежу и блаженно щурюсь, распластавшись на узкой кровати, пока не замечаю, что Марина уже одевается.

— Марин, нахрена? — тянусь к ней и за плечо сгребаю, чтобы мягко опустить затылком себе на живот. — Давай еще поваляемся. Я так соскучился.

Ее мягкие светлые волосы щекочут мне кожу. Толкаю ладонь под еще не застегнутый лифчик и с удовольствием массирую упругие груди.

— Мм-м, — с нежнейшим стоном моя Климова сладко потягивается.

— Давай еще разок? — рассчитываю на продолжение.

Ведь у нас не было секса уже больше недели. Я то на парах, то на тренировках, то тупо негде.

— Я как на иголках буду, Саш, — жалуется Марина. Повернувшись, она целует меня в пресс. — Вставай. Папа может заехать в любой момент.

— Понял, — я тоже моментально подрываюсь.

Моя одежда в беспорядке свалена на пол. Натягиваю трусы и один носок. Второй, сука, дезертировал.

Приходится опуститься на колени, чтобы под кровать заглянуть. Так и есть. Хватаю носок и сгребаю пальцами использованную резинку.

— Дай что-нибудь.

— Ах-ха! — в одном белье, сексуально покачивая бедрами, Марина подходит к столу и приносит мне лист бумаги, в который я заворачиваю презерватив. — Неужели грозный Химик боится, что его застукают без штанов?!

— Не боюсь, — продолжаю одеваться. — Просто я уважаю твоих родителей.

— Знаешь, ты мне очень моего папу напоминаешь.

Марина втискивается в джинсы и втягивает свой и без того плоский живот, чтобы застегнуть пуговицу.

— Сочту за комплимент, — встаю с койки и ремень на своих застегиваю.

— Он считает, что тебя ждет блестящее будущее.

Услышав последнее, отмалчиваюсь.

С постера на стене на меня смотрит Ди Каприо. Угораю. Вот, кого точно ждет блестящее будущее. Наверное, скоро свой первый "Оскар" получит.

А я не актер. Я боец. Трепаться о том, что еще не сделано, считаю зазорным. Я привык все решать и доказывать на ринге.

Однако на меня возлагают огромные надежды: тренер, мама, друзья, моя девушка. И даже мой будущий тесть.

Приятно, безусловно. Только чьи-то ожидания для меня – не маяк в океане.

Да, я ощущаю ответственность. Но я сам отвечаю за все, что со мной происходит. Как перчатки надеваю только своими руками. То же самое с бинтами – сам принципиально. И об успехах предпочитаю говорить по факту, уже после того, когда рефери поднимет вверх мою руку – руку победителя. Никак не раньше.

Сейчас у меня есть главное – форма и мотивация.

Впереди турнир “Олимпийские надежды”. Следующей осенью на чемпионат России поеду. А это уже будет совсем другое кино.

— Отойди-ка. Заправлю, а то мама зайдет и все поймет, — хихикая, Марина игриво толкает меня бедром, потеснив у кровати.

Отвешиваю ей шлепок по ягодице.

Она постель застилает. Я усаживаюсь в кресло возле стола, шире развожу колени и тянусь за пультом. Щелкаю кнопкой. На “НТВ” идут новости. Со вчерашнего дня по всем каналам одно и то же – ебаное НАТО бомбит Югославию.

— И продолжая тему переговоров с МВФ… — с напряженным лицом вещает мужик-диктор. — Сегодня министр финансов США Роберт Рубин заявил, что возражения Москвы против ударов НАТО по Югославии не повлияют на ход переговоров России с МВФ. Таким образом он прокомментировал появившиеся в печати сообщения, что отказ российского премьера от визита в США обернется для нашей страны большими финансовыми потерями…

— Саш, на второй переключай! — просит Марина. — У меня там “Дикий ангел”!

Бросаю взгляд на свои “Касио”.

Вот-вот должен начаться ее бразильский сериал. Ну или не бразильский. Я не уверен, какой он там по национальности, но знаю, что в главной роли маячит симпотная пацанка в красной кепке и полосатой футболке, которая гоняет мяч с босотой.

Жму на вторую кнопку. На “РТР” рекламный блок крутят. Возвращаюсь на “НТВ”.

— Сейчас уже начнется, Саш! — ворчит Марина. Выхватив пульт, сама переключает канал. — Зачем тебе эта политика дурацкая? Ты как папа, Саш, вот правда! Тот тоже не успеет домой зайти, сразу новости смотреть, — она садится на подлокотник и обвивает меня за шею рукой. — Видимо, правду говорят, что девушки подсознательно ищут избранников, похожих на своих отцов.

И это тоже чертовски приятно слышать.

Климов – сотрудник органов. Недавно подполковника дали. Мужик он конкретный, болтать тоже впустую не любит, но в дочери души не чает.

Я первые разы даже стремался в койку вот так среди белого дня с Мариной лечь. Очень уж не хотелось, чтобы ее отец, тогда еще майор милиции, обнаружил меня на месте преступления без трусов в комнате своей единственной дочери. Но где нам еще с Мариной встречаться? У меня – тоже не вариант.

— Так я твой избранник, правда? — толкаю руку между ее стройных бедер.

— А ты как думаешь?

Марина наклоняется и мягко опускается своим лбом на мой. Ее волосы падают мне на лицо. Пахнет от нее обалденно. Красивая, просто охуеть, какая красивая.

— Я думаю, что очень сильно люблю тебя, Марин.

— А я тебя, Саша…

Мы смачно целуемся. И с ней я больше ни о чем глобальном не думаю. Она тоже про свой сериал забывает. Беру ее сзади, загнав коленями на кресло. Мы даже не разделись полностью. И дело не в предусмотрительности, просто не успели. К счастью, никто нам не мешает. Я штатно отстреливаюсь, а Марина смеется, целует меня, изогнув шею, и называет бешеным и озабоченным.

Что есть, то есть. И после второго раза у меня совсем мозги не крутятся.

Марина смотрит мыльную оперу. А я, стараясь не уснуть, держу ее в своих объятиях.

— Сашенька… Вот так бы целый день вдвоем. И все ночи, а, Саш? — говорит она, словно прочитав мои мысли.

9

Александр

Когда ты поднимаешься, друзья узнают, кто ты. Когда ты падаешь, ты узнаешь, кто друзья.

Майк Тайсон

— Когда это ты собаку успел завести? — удивляется Вика, обнаружив в моей прихожей Пса.

Встречая гостью, тот активно виляет закрученным в тугой комок хвостом и долбит им себя по бедру.

— Смотря кто еще кого завел, — усмехаюсь и запираю за девушкой дверь.

— Как это?

Вика разувается, и я объясняю:

— Он сегодня возле “Океана” бегал. На проезжую часть выскочил. Я его схватил за ошейник и перевел через дорогу. Потом оглядываюсь, он следом бежит. Так до самого дома и шел за мной.

Прислушиваясь к моему голосу и глядя то на Вику, то на меня своими умными карими глазами в чуть косоватом разрезе век, Пёс треугольные уши забавно сводит и дурашливо склоняет морду в бок.

Окрас у него двухцветный: спина, хвост и голова, за исключением небольшого участка вокруг пасти и носа – черные, все остальное – белое. Еще на лбу крошечное белое пятно, напоминающее каплю, имеется.

Красивый, молодой, игривый кобель. Лайка.

Я не особо разбираюсь в тонкостях собачьих пород, но, кажется, что Пёс является представителем русско-европейской породы. И еще я уверен, что жил Пёс в семье с маленькими детьми. Он сам все равно, что ребенок.

Навскидку ему месяцев семь-восемь. Ласковый и доверчивый – пиздец. Дружелюбие пять из пяти. Дрессуры ноль. Гадит там, где приспичит. И я чувствую, что еще немного, и этот активный парень разнесет мне всю хату.

Мама ушла утром на сутки и Пса еще не видела.

В детстве она не очень жаловала домашних питомцев. Кошек-собак в дом не разрешала приводить. Даже не знаю, как теперь отреагирует.

Лайка – не комнатная собачка. Линяет, требует много пространства, а лает так, что оглохнуть можно.

— Хочешь его оставить? — вот и Вика явно сомневается, что идея привести Пса домой была удачной.

— Ну а куда его теперь? Напишу объявления. Расклею по району. Объяву в газету дам. Видно же, что домашний. Ухоженный, — тянусь к Псу и треплю его по загривку. — Будем искать твоих. Да, морда?

На руке остается несколько жестких волосков, и я стряхиваю их на пол, планируя пропылесосить квартиру утром до того, как мама придет.

— И как ты его назвал? — спрашивает Вика.

— Никак. Просто Пёс, — пожимаю плечами. Рассчитываю все же найти его хозяев. Уверен, что где-то без него кому-то сейчас очень грустно. Поэтому смысла придумывать кличку своему временному постояльцу не вижу. — Проходи, — сообразив, что задержал девушку в пороге, приглашаю ее в комнату.

С пакетом и сумкой в руках Вика прямой наводкой в мою спальню направляется.

Как-то сама уже сообразила, что на диване в проходной комнате, где спит мама, делать ей нечего.

Я достаю из джинсовки коробку презервативов и следом за ней иду.

— Откроешь, Саш?

Вика покачивает за горлышко бутылку вина, обхватив ее своими худыми пальцами с длинными голубыми ногтями.

— Давай, — забираю бутылку и выхожу.

Из “стенки” достаю хрустальный рифленый бокал, ополаскиваю его на кухне. Штопор не ищу. Вино, как и любой другой алкоголь, с уходом отчима у нас никогда не водилось.

Забиваю в пробку старый ключ. Как говорится, сила есть – ума не надо.

Пёс, надеясь, что ему снова что-то перепадет, услужливо виляет хвостом и обнюхивает меня.

Вкручиваю ключ, игнорируя кобеля. Но тот не унимается.

— Не сочиняй, — легонько отпихиваю его коленом. — Волки в брюхе больше не воют? — спрашиваю и сам же отвечаю: — Не воют. Вот и все. Место!

“Место” я ему определил в прихожей. Даже бросил старый коврик.

Но Псу любая команда до лампочки. Избалованный – жуть.

И я не жадничаю, наоборот – опасаюсь, что плохо станет. Тонну еды сегодня проглоту скормил. Поэтому позже еще и выгулять его не помешает.

Дергаю пробку и возвращаюсь в спальню. Чтобы Пёс не мешал, дверь закрываю. Наливаю в бокал красное.

— Держи, — протягиваю девушке.

Вика сидит на моей койке, закинув ногу на ногу. На ней короткая джинсовая юбка и такая же короткая футболка с надписью на английском: “Да” – на груди; “Нет” – на спине.

— А себе? — забирает бокал.

— Нет. Я не любитель, — пячусь к тахте, стоящей наискосок от кровати, и роняю на нее пятую точку. — И с утра на работу.

Сделав глоток, Вика облизывает губы и оживляется:

— Ты знаешь, я могу поговорить с…

— Не надо, — грубо обрываю ее.

— Да я же помочь хочу, Саша! — удивленно глаза выкатывает.

Типа, ты нормальный – нет?

— Не помню, чтобы я тебя об этом просил, — вполне спокойно встречаю ее очевидную попытку донести до меня, что работа дворника мне не подходит.

— Ну как знаешь, — Вика обиженно губы надувает, тянет вино и после недолгого молчания заносчиво произносит: — Если тебя все устраивает, дело твое, конечно.

И так цепляет меня ее выебистый тон, что я делаю свой максимально жестким:

— А тебя, я смотрю, что-то не устраивает?

— Да нет… — девушка растерянно пожимает плечами. — Почему? Я же просто...

Я снова думаю о том, что с Викой надо заканчивать. Слишком дохера она себе позволять стала. В последний раз, три дня тому назад, ночевать осталась. Утром мне завтрак предложила сделать. Но я сказал, что опаздываю. Мама должна была вот-вот вернуться. Я не хотел, чтобы она видела Вику. А еще я вспомнил ее, вспомнил, откуда ее знаю. Новикова – не обычная шалава. Она не так проста, какой хочет казаться. И это напрягает.

— Иди сюда, — провожу ладонью по обивке дивана справа от себя.

Вика поднимается. Сделав глоток, ставит бокал на стол и медленно направляется ко мне.

— Как ты хочешь, а? — на колени опускается и снимает с себя футболку.

Я шире бедра развожу, разглядывая ее классные сиськи в черном лифчике.

10

Александр

Спросив, Вика нервно курит.

На ней моя футболка, которую она без спроса натянула на голое тело.

Я медленно затягиваюсь, толкаю в пепельницу окурок и, выпустив дым в сторону, высекаю:

— Нет.

Отчетливо, ясно и категорически.

Разворачиваюсь, а Вика бросает мне в спину:

— Почему?

Игнорирую. В комнату возвращаюсь. Вика почти следом заходит.

— Почему, Саш?! Нам же хорошо вместе!

Я раздражен ее настойчивостью, граничащей с откровенной бесцеремонностью, но все же стараюсь проявить такт.

— Видишь ли, я здесь не один живу. Это, во-первых. А, во-вторых… — ловлю на себе ее требовательный взгляд и решаю: в жопу такт. — Вик, ты же не думаешь, что вот то, чем мы тут с тобой занимаемся, имеет какой-то особый смысл? — на диван, где десять минут назад отымел ее, киваю.

— А разве нет? — вздернув бровь, Вика сводит руки под грудью.

— Нет. Мы просто ебемся, — режу цинично. — Без всякого смысла.

— Ну ты-то… — хмыкает Вика, — да.

— Не нравится, как я трахаю? — отражаю тут же.

— Отношение твое не нравится, — предъявляет мне с разобиженным видом.

— А… — толкаю с вызовом. — Тогда у меня возникает вполне логичный вопрос… Какого… хера... ты тут… забыла? — с расстановкой проговариваю.

— Ну и мудак же ты, Химичев! — вскрикивает уязвленно.

Я сохраняю хладнокровие. Как на ринге. Пять из пяти.

— Да.

— Манда! — вылетает у нее, кажется, машинально.

Я усмехаюсь, глядя на рот, который недавно трахал, и распоряжаюсь:

— Футболку мою снимай, собирайся и уматывай.

— Что ты сказал?! Выгоняешь меня?! — вспыхнув, глаза свои узковатые таращит. — Да ты… — задыхается от гнева и обиды. — На, блядь! Подавись! — Сдергивает с себя футболку и швыряет ею в меня, однако та не долетает и падает на пол. — Ты попутал так со мной себя вести?!

— Я веду себя так, как ты позволяешь.

— Серьезно?! — взвизгивает, словно пчелой ужаленная. — Да пошел ты!

Дернувшись и заправив волосы за уши, Вика из вороха одежды, сваленной в углу дивана, нервными движениями выхватывает свое белье.

— Помнишь, ты хотела, чтобы я тебя вспомнил? — вворачиваю все также ровно, пока она трусы натягивает. — Я тебя вспомнил. Ты с Женей раньше дружила. С моей соседкой. А теперь делаешь вид, что, типа, не знаешь ее, — разъясняю, что еще с ней не так помимо того, что она тупо никуда мне не уперлась.

— Что?! — девушка затравленно глядит на меня и даже одевание приостанавливает. — Ты совсем, что ли?! Я не делаю вид! Просто… — растерянно разводит руками. — Просто так получилось… При чем тут она вообще?!

— Как получилось? — придираюсь к ее уклончивому ответу.

Вика сначала застегивает лифчик, а затем раздраженно выпаливает:

— Да она сама со мной общаться перестала! Когда залетела неизвестно от кого сразу после школы! Как будто я ей виновата, что она кому-то дала себя обрюхатить или что она никуда не поступила! А я ее еще жалела! Сколько раз я приходила к этой психованной, а дед ее меня выпроваживал! А потом мне надоело перед ней стелиться! Не хочет – не надо! Вот и все! С тех пор мы с ней никак!

Я потерянно смотрю в пространство перед собой, пытаясь представить Женю в тот период.

Не поступила… Дала обрюхатить… Залетела сразу после школы.

Блядь. Это вообще не про Женьку.

Она же девочкой была. Если бы не… Сука!

Я шумно выдыхаю. Вика разъяренно пыхтит, продолжая одеваться. Смотрю на красный диван, который давно пора отправить на свалку.

Она не в курсе.

Вика точно не знает, что произошло в этой комнате тем ранним дождливым утром после их с Женей выпускного. Женя ей не сказала. О том, что случилось после, так или иначе знают многие. Но ту нашу тайну Женя сохранила.

И теперь у нее ребенок.

Я не хочу думать о том, чей он. Я не могу!

— Почему “психованной”? — из Викиной ебаной тирады мой мозг неожиданно выделяет именно это.

— Да потому что, — вызывающе, с гонором тянет она слова.

— Нормально можешь сказать? — требую.

— А ты на запястье ее посмотри, раз так переживаешь за соседку! — язвит Вика.

И у меня на лбу и спине мгновенно липкая влага выступает.

— Она… Она… что… — боюсь озвучить, но, кажется, все и так ясно.

Женя пыталась сделать это с собой.

— Да! Ее на скорой увозили. Весь квартал на ушах стоял!

— Ясно… — Сажусь на кровать, и сам не понимаю, как мимо не падаю. Крышу рвет. В душе пиздец тотальный. Я тупо киваю. Один раз, другой и повторяю хрипло, с надломом: — Ясно. — Поднимаю на Вику взгляд. Она оделась. В сумке своей роется. — А от меня-то что тебе надо было? — пытаюсь выяснить напоследок.

— Да в смысле, что мне надо, Саш?! — оглянувшись, оскорбленно выкрикивает.

— Ну вот ты мне и объясни… — сглатываю, задвигая мысли о Жене в дальний угол. К ним я вернусь. Мне с ними жить. Но с какого бока я понадобился ее бывшей подружайке? — Я не пойму тебя просто. Ну, да… то есть, ты дала свой номер, ты приходишь ко мне вот уже почти месяц, раздвигаешь свою рогатку и все такое… — не ограничиваю себя в выражениях. — Но зачем? Ты реально на что-то надеялась? Или что? Зачем это тебе?

— Да пошел ты! — орет Вика, хватая свое барахло.

— Ну… — замечаю, кивнув на дверь, — уйдешь все-таки ты.

Вика швыряет сумку обратно на диван.

— Охреневший просто! Ты сам-то кто такой?! Зэк вонючий! Рано тебя выпустили из тюряги! Рано! — и она ко мне тоже больше на ластится.

— А чё ты тогда таскаешься к вонючему зэку каждые два дня? — отбиваю мрачно.

Не хочется признавать, но ее пренебрежительное “зэк” достигло цели. И Вика следом докручивает:

— Урод! И правильно, что она тебя не дождалась!

— Кто?

— Мариночка! Бывшая твоя! — с довольным видом сообщает. — Ты знаешь, она замуж вышла?! Почти сразу!

— Знаю, — без эмоций вывожу.

— Так тебе и надо! — отгружает все также любезно и на окно указывает: — Твой предел теперь – вон! Дворы подметать и бычки собирать после алкашей!

11

Александр

Вини себя или же не вини никого.

Марк Аврелий

На кнопку звонка давить не решаюсь. Трижды негромко стучу и терпеливо жду. Прислушиваюсь. Пёс тоже замирает, усевшись на задние лапы.

В дверном глазке вспыхивает свет. А на площадке горит до того мутная лампочка, что я, на всякий случай, говорю:

— Это я, Жень. Саша.

Пёс оживляется, услышав щелчок замка. Тяну его подальше от двери, когда перед нами появляется соседка.

Женя открывает дверь в коротком голубом халате и с полотенцем на голове.

— Привет…

— Привет, Саша… — с вопросительной интонацией роняет.

— Извини, что поздно. Я просто видел, что у тебя свет горит на кухне. Из ванной тебя вытащил, да?

— Нет. Я как раз вышла, — Женя поправляет вырез и без того глухо запахнутого на груди халата.

Под достаточно плотной тканью проступают очертания грудей и сосков. Соски у нее крупные. А еще от Жени пахнет яблочным шампунем.

Не знаю, на кой хер моему мозгу эта информация, но он продолжает ее обрабатывать. По этой причине я стою и молчу, как последний идиот.

Женя ответно скользит по мне растерянным взглядом. В темно-карих глазах и смущение, и легкое замешательство. У Андриановой красные щеки и мокрые ресницы. Я уверен, если к ней прикоснуться, то на ощупь она окажется очень горячей.

И я совсем некстати вспоминаю, насколько жаркими у этой девушки могут быть слезы, и то, как сильно она дрожала, когда я держал ее в объятиях в первый и последний раз.

— Малой спит? — толкаю с хрипом.

— Да, — кивает она. — Уснул.

— У меня тут недавно… — подбираю слова, чтобы прокомментировать кипиш, который навела в моей комнате Вика, — шумно было. — Очевидно же, что Женя и крики ее тоже могла слышать. — Не напугался твой пацан?

— Ну… — Женя отводит взгляд и деликатно замечает: — Было неожиданно.

— Прости, пожалуйста, Жень, — качая головой, приношу самые искренние извинения. — Это… — не хочу вдаваться в детали, которые, думаю, ей совершенно не интересы, но заверяю: — В общем, это была разовая акция. Больше такого не повторится.

— Ладно, — девушка высоко вздергивает брови. — Я же ничего не говорю, — и стреляет глазами по сторонам.

Предполагаю, что ее удивил мой визит. Но я не мог не зайти и не извиниться. Кроме того… Это повод, чтобы увидеть ее.

— И я тут собираюсь ремонт сделать в ближайшее время, — предупреждая о своих планах, на висящую вдоль тела правую руку внимание обращаю. Кажется, с ней все в порядке. — Постараюсь потише.

— Ремонт – это… хорошо, — одобрительно выводит Женя.

Пёс дергается вперед, намереваясь обнюхать ноги девушки, и я осаждаю его, взяв за ошейник:

— Нельзя. Сидеть, — шиплю на шилозадого.

— У тебя появился новый друг?

Улыбаясь Псу, Женя сама перед ним опускается и бесстрашно тянет руки. Ослабляю хватку и позволяю Псу приблизиться.

— Постоялец, — отвечаю на ее вопрос, пока Пёс отвешивает девушке щедрую порцию телячьих нежностей. — Он потерялся.

— Бедненький, — жалеючи проговаривает Женя, натягивая на оголившиеся ноги свой халат.

Я зависаю на ее белых коленках и гладкой коже ног и вспоминаю, как выглядят ее бедра чуть выше.

Прокашливаюсь.

Смотрю на левую руку девушки с бирюлькой, сплетенной из разноцветных ниток. Браслет широкий. Очень широкий.

Женя поднимается, на ходу заправляя и поправляя все, что можно.

— Не знаешь, где у нас тут поблизости можно распечатать объявления? — с самым беспечным видом спрашиваю. — Попытаюсь найти хозяев.

— Я могу сделать на работе, — с готовностью отзывается. — У нас там есть компьютер и принтер. Сколько нужно копий?

— Так… — прикидываю. — Штук тридцать? Много?

— Я спрошу. Если мне разрешит администратор, я завтра сделаю.

— Ты бы меня очень выручила, Жень. Потому что писать от руки я бы застрелился.

— А какой текст набрать?

— Да, точно…

Опускаю взгляд на Пса.

— Может, зайдешь и запишешь? — Женя зовет меня к себе.

И ее приглашение – воплощение простодушия.

— Ладно. Давай… — киваю тоже без всякого левого умысла. — Сейчас только Пса заведу.

Оставив Пса в квартире, велю ему ждать меня на “месте”. Не факт, что так оно и будет, но пока найденыш живет в моем доме, расслабляться я ему не дам.

Женя встречает меня уже без полотенца. И когда я прохожу мимо нее, яблочный аромат ощущается более ярко.

— Так…

Недолго пялюсь на тетрадный лист в широкую линейку и приступаю.

По ходу сочинения усмехаюсь себе под нос.

Так странно. Странно, что в маляве не надо писать “от осужденного”. Это как рефлекс. Статья. Среди ночи разбуди меня, отчеканю.

Пишу, зачеркиваю, исправляю.

“28 июля в районе площади “Мира” была найдена собака, кобель, предположительно, русско-европейская лайка. Окрас черно-белый. Возраст – 7 - 10 месяцев. В ошейнике…”

Проверяю.

По русскому у меня всегда были тройки. Ну не откладывались в моих извилинах, которые мне периодически встряхивали в зале и на ринге, все эти тонкости правописания. И теперь мне стремно, что я мог допустить ошибки, и Женя прочтет и узнает, какой я грамотей.

— Вроде, готово, — пробежавшись глазами по листу, по столу им двигаю, располагая перед Андриановой. — Сойдет?

Женя опускается на стул, склоняется и изучает мою писанину.

— По-моему, все, как надо, — кивает. И если там и есть какие-то недочеты, она об этом вежливо умалчивает. — Только я бы еще дописала что-то, типа, “он очень хочет вернуться домой” и восклицательные знаки. И покрупнее шрифтом, — предлагает сделать объявление более броским.

— Супер, — подхватив Женину идею, во всем на нее полагаюсь: — Сама допишешь?

— Хорошо.

Мы смотрим друг на друга.

Я понимаю, что дело сделано, и мне пора, но не могу заставить себя подняться. У Жени в глазах мелькает легкая паника.