Остывший пепел. Книга 2. Во имя твое

Ты - мне, я - тебе.

Дорди по прозвищу Полбашки присел на корточки и опасливо оглянувшись по сторонам, громко шмыгнув вечно простуженным носом, привычно втянул голову в плечи. Он ведь слышал, как что-то треснуло. Ветка или сучок. Рядом кто-то был. Точно был. Или все-таки показалось? Если за ним следят, то ему точно не жить. За овцу его точно убьют. Может даже совсем до смерти. Всем селом топтать будут. Это точно. Это, как пить дать. Дорди глубоко вздохнул, зябко поежился, вывернув сломанным крылом, тощую, мосластую руку, поскреб обломанными покрытыми застарелой грязью, ногтями торчащие через покрытую ссадинами кожу спины, ребра, и смахнув ладонью как всегда не вовремя полившуюся из носа дурно пахнущую желто-зеленоватую слизь принялся обстоятельно вытирать ее о покрывающий поляну ковер жухлого остролиста. День медленно но верно клонился к закату. Солнце уже почти коснулось верхушек угрюмо теснящихся вокруг поляны елей, на горизонте собирались тучи и было понятно, что без дождя этой ночью не обойтись. Воздух стремительно остывал. Полбашки облизнул губы и до боли прислушался к лесу. Это был знак. Точно-точно. Еще пару часов назад, солнце жарило так, будто решило отдать все теплые дни лета за пару часов, а сейчас казалось - вот-вот и с неба посыплется ледяное крошево, а изо рта подростка пойдет пар. Было холодно. И тихо. Полбашки облегченно выдохнул. Значит все-таки почудилось. А может зверь какой. Скорее всего еж пробежал, или белка играет, а он испугался. В очередной раз содрогнувшись от холода Дорди, диковато осклабившись, покосился в сторону сваленной в углу поляны одежды и решительно сжал тощие кулачки. Он выдержит. Все выдержит. Перед старыми богами надо вставать в чем родился, это все знают. А то что холодный ветер с гор холод и грозу несет, так это даже хорошо. После дождя следов не найти. Точно не найти. Даже с собаками. Хотя… Несколько раз моргнув, подросток почесал покрасневшую от холода густо покрытую угрями щеку и неуверенно кашлянул. Да нет глупости все это. Кто его выслеживать-то будет? Кому он нужен? Особенно сейчас. Подумаешь, овца от стада отбилась да в лес убежала. Вон чего в деревне творится-то – не до овец. Даже дядька Денуц, мужик жадный и как цепной пес, что раньше у тятеньки во дворе жил, злющий, его пороть не стал. Просто отвесил пару оплеух и пинком отправил за ворота велев без животины не возвращаться.

Не возвращаться… Это могло бы показаться большой проблемой, действительно большой. Если бы Дорди не знал одного маленького секрета - в деревню он вернется не пастухом. Не беспомощным мальчишкой сиротой. Нет, нет. В деревню он вернется как хозяин. И заставит всех ответить. За все ответить. Все они еще будут на коленях ползать и прощения просить. И давать ему все что он хочет. И пятки ему лизать. Вот. Громко прочистив горло, подросток покосился в сторону вяло шевелящейся между широких корней стоящего в центре поляны старого дуба овцы. Выбившееся из сил животное уже оставило бесплодные попытки освободиться от пут и лишь тяжело дыша косило на него полными немой мольбы глазами.

- Прости Мохнушка. Тягуче сербнув носом, Полбашки неловко подцепил, слегка подрагивающими то ли от холода то ли от волнения, пальцами лежащий у его ног, тяжелый и длинный, доставшейся ему от, уже два года, как покойного батюшки нож, и нервно огладив прикрывающие неестественно плоскую, словно продавленную ударом кувалды макушку, редкие, сальные волосы, облизал неожиданно пересохшие губы. – Ты, конечно, животина хорошая, но по другому никак.

Окончательно опустившись на колени, Полбашки не обращая внимания на колющие покрывшуюся мурашками кожу травинки осторожно пополз вперед.

– Жертва, мне нужна, понимаешь? Ну понимаешь, ведь, да? Вернее не мне, а Старым богам. Без жертвы нельзя. Старые боги свежую кровь любят. Иначе не помогут. Он так говорил. Да-да, говорил. - Успокаивающим тоном пробормотал он и подвинувшись еще на пол шага к будто почуявшей, что сейчас с ней случится нечто очень нехорошее, с новой силой забившейся в путах овце, заискивающе улыбнулся испуганно смотрящему на него животному. Овечка неуверенно мекнула. Дорди занес над головой нож. Руки дрожали. Скотину было жалко. Мохнушка была ладной овечкой, не злобливой, послушной, и ласковой. Она даже когда ее стригли не брыкалась.

– По другому нельзя… - Севшим голосом прошептал пастушок и снова замахнулся. Где-то в отдалении приглушенно громыхнул гром и Полбашки с трудом сдержал полный восторженного испуга вопль. Старый бог знал. Знал, что он задумал и давал ему знак. И ждал. Ну да, древние боги это вам не Создатель. Не, Создатель конечно хороший бог, большой и могучий, а если ксендзу верить, то и единственный настоящий, да только, скорее в молитвах весь лоб до крови собьешь, чем он тебе поможет. Д а и чего ему помогать, у них с Великой матерью, Девой защитницей и святыми наверно куча других дел есть. Мир от мрака защищать, солнце и облака по небу двигать, звезды ночами жечь. Не до Дорди ему. К тому же старый ксендз сам куда-то пропал, а храм уже вторую седмицу как закрытый стоит. Видать не уберег бог от беды своего слугу. Нет уж, Старые боги, они всегда к людям ближе. Точно-точно. Ты им - они тебе, так от века заведено было. Как, тот дед и сказывал.

Дорди до сих пор не понимал, почему поверил рассказам нищего старика-северянина, что вышел на поле, где он пас овец и попросил поделиться с ним хлебом в обмен на историю. Хромой, остро пахнущий плохим пивом, болезнями и прокисшей старческой мочой, опирающийся при ходьбе на посох, древний калека, с перебитым носом, перекошенным, беззубым ртом и страшным, слепым глазом, он не был похож на странствующего сказителя. Скорее на доживающего последние дни горького пьяницу. И еще на обманщика. Каждому ведь известно, что все северяне не только задиры страшные, но и редкие прощелыги и вруны, хуже них только магуты, которым их боги воровать завещали. Что они расплачиваются медной и даже серебряной и золотой деньгой, которые делают сами из старого металла древних тем самым разнося порчу и гниль. Крадут скотину и маленьких детей, чтобы отдать их своим кровожадным демонам-богам, а иногда собираются в большую толпу и устраивают набеги на честных людей, пытая и убивая всех кто попадется на пути. Каждому известно, что северяне плохие. Но было в этом старике что-то такое… В общем, хлебом с ним Полбашки поделился. И кислым молоком тоже. Даже пару куриных яичек, что со двора дядьки Денуца тем утром скрал, отдал. И не пожалел. Ни мгновения не пожалел. История оказалась действительно интересной. Про старого бога и его дочерей. Про то, как бедный, но смелый и смекалистый пастух, такую дочку у старого бога в обмен на овцу сторговал, чтоб на ней ожениться. Как она потом ему силой своей ратной, да советом мудрым помогала и как стал пастух, сначала стал удачливым воином, потом богатым купцом, потом общинным старостой, и наконец самым настоящим ярлом. Ярл, это как старик обьяснил, как рыцарь имперский, или даже барон только лучше. Потому как имперский рыцарь должен на войну ходить для Наместника или графа и каждый год мытарю деньгу платить, а ярл сам себе хозяин. Никому платить деньгу не должен. Быть ярлом это ух как хорошо. Будешь в большом доме жить, с золота сладкие пироги и пряники с медом кушать, периной пуховой укрываться, а все тебя слушаются и пятки целуют. А если не слушаются то ты своим дружинникам говоришь и тот кто не слушается уже на дереве в петле ногами дрыгает. А еще если ты ярл, то рядом с тобой обязательно много прекрасных дев. Ты их от чудовищ всяческих спасаешь, а они потом в тебя влюбляются и с тобой живут. Так старик и рассказывал. Дочка бога с тем пастухом до самой старости была. Помогала. И даже ублажала. А когда помер пастух, то забрала она его душу с собой к старому богу, и сидит он теперь за столом пиршественным с другими героями – хмельной мед попивает, да пену с усов стряхивает. А те кто его обижал когда-то на этот пир из подземного мира, по грудь в холодной воде стоя, смотрят. Хорошая сказка. Правильная.

Слова.

Что отличает приграничные земли Подзимья от благословенной земли империи - первое, чем обзаводится каждая деревня, поселок, форт, поместье, аванпост, хутор или даже более-менее постоянная племенная стоянка пиктов, это стена. И не важно, сооружена она из камня, из дерева или просто насаженных на колья переплетенных кустов терновника, главное, само наличие защиты. Деревня, куда вел их мальчишка, не была исключением. Север не прощает беспечных. Обычно. Окружающие поселение мощные бревна частокола сразу давали понять - по какой-то причине местные жители уделяют не слишком много внимания собственной безопасности. Невероятно массивные, по полтора-два обхвата, вытесанные из вековых сосен, столбы городьбы, потемнели от времени, и кое-где покрылись мхом. Проходящий у стены ров оплыл и изрядно зарос кустарником. Между ветвями терна и малинника то тут, то там, проглядывали прогнившие, местами раскрошенные колья. В паре мест стена покосилась и изрядно проросла черной плесенью, а ворота не закрывали так долго, что створки успели врасти в землю. В другое время подобное обстоятельство показалось бы Августу странным. В другое время, но не сейчас - юноше было слишком плохо, чтобы он обращал внимание на подобные мелочи. Все началось три дня как. Или четыре. А может десять… Август цу Вернстром еще пару седмиц назад владетель собственного лена в составе трех деревень, почти достроенного замка, и неслыханно обширного по имперским меркам для молодого не слишком богатого дворянина надела земли, а теперь просто клейменный и «помилованный» изгой хоть убей не мог вспомнить когда он заболел, и уж это-то точно было очень нехорошим признаком. Все, что он мог сказать, это то, что почувствовал себя совсем нехорошо, после того как они заблудились в тумане и забрели в болото. Окутавшее землю бесово марево было настолько густым, что Август с трудом мог разглядеть собственную руку и ему словно маленькому ребенку, приходилось держаться за руку Сив, чтобы не отстать и не потерять напарницу. Не то чтобы северянка была от такого в восторге, как заметил Цу Вернстром, дикарка вообще очень не любила когда ее кто-то трогает, но учитывая, что веревки для того, чтобы обвязаться у них не нашлось, она была вынуждена в конце концов согласится, что подобный способ передвижения, все-таки лучше чем срывать горло и постоянно искать друг друга в густой, липкой, пахнущей прелой хвоей и почему-то гниющей плотью, дымке. Еды, не считая конечно пары болтающихся на поясе великанши наполовину копченых наполовину высушенных на костре тощих рыбок да пригоршни сорванных по пути ягод у них не было, запасов чистой воды тоже за неимением не то что бурдюка, но даже завалящей деревянной фляжки, об охоте в таком тумане и речь идти не могло, и они решили не дожидаясь прояснения идти дальше. И конечно почти тут же заблудились. Это было странным, за время совместного путешествия Август уже успел не раз убедится, что либо у варварки в роду почтовые голуби, либо она пользуется каким-то дикарским колдовством. Умение Сив определять верное направление и находить путь через казалось непроходимую чащу, было невероятным. Но в тот день оно ее подвело. Несмотря на все уверения женщины в том, что она уже бывала в этих краях и стоит им форсировать узкий, всего пол лиги, болотистый перешеек, и пойти дальше на запад, то уже к закату они выйдут к поселку с великолепным постоялым двором, где подают отличное густое пиво, жирную луковую кашу и даже есть комнаты с перинами, через несколько часов блужданий они забрели прямиком в центр болота, где Август провалился в первый же прикрытый слоем ряски бочаг. А еще через час он почувствовал себя совсем плохо. Уже глубокой ночью, когда дикарка наконец-то нашла более менее пригодный для привала участок суши и развела нечто похожее на костер, если конечно можно так назвать пригоршню жухлых листьев и несколько скорее тлеющих чем горящих отсыревших веточек, Август решил просушить над огнем вымокшую одежду, и оказалось, что к его телу прилипло несколько странных, полосатых красно-зеленых пиявок. Отцепить мерзких тварей от кожи удалось только с помощью огня, оставшиеся от них следы укусов долго кровоточили, а к утру юноша почувствовал первые признаки лихорадки. Виновата ли была в этом попавшая на его упорно не желающие заживать ожоги и раны холодная, черная, остро пахнущая гнилью, болотная вода, проведенная на сырой земле ночь, полный болезнетворных миазмов болотный воздух, или проклятые подводные кровососы цу Вернстром не знал, но его тело начала бить дрожь, кожа вокруг клейм сильно воспалилась, покраснела, вспухла синевато-черными рубцами, а от вида и запаха завтрака – последнего кусочка рыбы которым щедро поделилась с ним женщина, Августа замутило. Дальше было еще хуже. Путешествие по болоту превратилось в какой-то изощренный калейдоскоп, зелено-коричневую круговерть хлюпанья жидкой грязи, запаха болотного газа, и размывающей зрение белой мути. Великанше было не легче. Было видно, что с присущим лишь диким зверям да умалишенным упрямством прокладывающая путь через топь намного более крупная и тяжелая чем Август северянка тоже устала - она все чаще вязла в жидкой грязи, проваливалась под воду, наматывала на свои почти развалившиеся калиги огромные пуки ряски и водорослей, и к тому же начала хромать сразу на обе ноги. При этом женщина с маниакальным упорством продолжала невесть зачем ловить и складывать в оторванный от рубахи и превращенный в некоторое подобие садка подол изредка попадающихся на пути лягушек. Впрочем, причину столь странного занятия Август понял вечером, когда Сив после нескольких безуспешных попыток разжечь костер принялась поедать квакш сырыми. Вот тогда юношу действительно стошнило. А потом еще раз. И еще. Приступы рвоты в конце концов прошли, но оставили после себя отупляющую слабость. И запах. Запах гнилого мяса. Падали. И шел он от его ожогов. Потом снова были многочисленные попытки разжечь огонь, быстро сменившаяся страхом радость успеха, приближающаяся к коже рдеющая головня, запах горелой плоти… Что было дальше цу Вернстром не помнил. Слишком устал.

Десять ударов сердца.

В доме старосты было на удивление светло. А еще душно и жарко. Незваные гости не мелочились и помимо шести развешенных вдоль стен жировых ламп избу освещала добрая дюжина расставленных на по углам толстых восковых свечей. В большом, сложенном из цветного камня, очаге, ярко пылали дрова. Над огнем, распространяя одуряющий аромат жаренного, вяло скворча, висело сразу четыре плотно насаженных на вертел, истекающих жиром, гусиные тушки. У вертела медленно его поворачивая, стояла высокая, не старая еще, простоволосая женщина в одной, исподней рубахе. Глаза женщины были шалыми, нижняя губа распухла, на лице засохли дорожки от слез. Август мелено повернул голову в сторону стола и скорее услышал, чем почувствовал, как скрипят его зубы. На тщательно выскобленных досках распласталась девочка лет двенадцати. Абсолютно голая, если не считать задранной почти под мышки сорочки. Расширенные от боли и ужаса глаза девчонки невидяще смотрели куда-то сквозь потолок. Рядом с ней, сложив ноги на стол, сидел здоровенный, не уступающий габаритами великанше Сив, весь топорщащийся налитыми мускулами, одетый лишь в несуразно широкие атласные штаны, чем-то напоминающий племенного быка, длинноволосый мужчина. Он был бос, и его огромные, покрытые мозолями ступни лежали прямо на измазанном кровью животе девочки. Еще один мужчина развалился на лавке у стены, он тоже решил избавиться от сапог, и судя по стоящей рядом широкой, исходящей паром деревянной бадье, недавно парил ноги в горячей воде. На соседней лавке, бесстыдно раздвинув затянутые в кожу и бархат, новомодных узких штанов-чулок, бедра полулежала невысокая, по новой Ромульской моде коротко стриженная «под пажа», гибкая словно кошка, молодая женщина в расстегнутой почти до пупка, украшенной аляповатыми узорами, зайтуновой[1] рубахе. В одной руке женщина сжимала кинжал, в другой покоилась небольшая круглая палочка, судя по всему, заготовка для древка арбалетного болта. Еще двое, уже стояли посреди комнаты. Оба как на подбор, рослые, крепкие, жилистые, один сжимал в руках короткий широкий тесак, второй словно хворостиной поигрывал увесистым клевцом. В его левой руке покачивался небольшой, окованный по кромке металлом круглый щит.

- Ну и кто к нам пожаловал? Решили еще одну бабенку привести? А чего она такая страшная да грязная?

Разорвавший тишину слегка хрипловатый, глубокий, наполненный внутренней силой голос принадлежал последнему из кантонцев. Расположившейся рядом с коротковолосой, молодой, вряд ли разменявший третий десяток лет, мужчина в отличие от остальных не мог похвастаться ни высоким ростом, ни боевыми шрамами, ни крепкими мускулами, но в его взгляде было что-то такое, от чего в голове Августа громко зазвенели тревожные колокольчики. Возможно, в этом была виновата абсолютная безмятежность коротышки гармандца. А может, все дело было в небрежно прислоненном к стене клинке. Пастор ошибся, это была не сабля. Скьявонна[2]. Богатые ножны, украшенный серебряной и медной проволокой сложный эфес, это не было похоже на оружие обычного солдата. Юноша готов был заложить собственную голову что ножны скрывают клинок из радужной сулжукской стали. Гибкий словно хлыст и при этом твердый как гранит. Цу Вернстром знал кому мог принадлежать подобный клинок. И от этого знания у него по спине бежали мурашки.

«Раубриттер. Или удачливый бретер. Судя по всему это не просто отряд, а вольное рыцарское копье[3]. Гребаный святоша, во что он их втянул? Во что они вляпались?».

- И вам хорошего вечера, добрые люди. - Заметив, как белеют сжимающие топорище колуна костяшки пальцев дикарки, Август успокаивающе тронул готовую уже шагнуть вперед великаншу за локоть и отрицательно покачал головой. Сив приглушенно заворчав осаженным хозяйской рукой лютым цепным псом раздраженно сбросила с себя руку. Плечи северянки напрягись. Цу Вернстром никогда еще не впутывался в подобные ситуации, но имел достаточно опыта торговых переговоров, чтобы почувствовать, как в него тонкой струйкой начинает вливаться уверенность.

«Они видели нас из окон. Наверняка видели как мы договариваемся. Видели сколько людей стоят снаружи. Если бы захотели драки, то начали бы убивать нас еще на пороге. Им что-то нужно... И это что-то явно не наши головы. Во всяком случае, пока они разговаривают никто не будет затевать драку».

– Считайте, мы зашли в гости. Хотим познакомится, поговорить. Как воспитанные люди. - Двое стоящих посреди комнаты мужчин широко, приветливо улыбнулись и барон немного расслабился.

«Видимо, благоразумие все-таки возьмет вверх. В конце концов это не полудикие пикты или лесные разбойники. Вряд ли эти люди так уж хотят драки. Вряд ли…»

Глаза юноши невольно вернулись к столу и распростертому на нем изломанному телу.

«Или нет»…

- Поговорить? - Лениво подала голос стриженная женщина. – А чего это нам с тобой разговаривать? Тоже мне, благородный-воспитанный нашелся. - Отложив деревяшку в сторону, гармандка медленно обвела взглядом вошедших и прищурилась. Пересекающий ее лицо тонкий, белесый шрам оттягивал губу и из-за этого казалось, что наемница постоянно ухмыляется. - Поговорить они хотят, слышь, Уре? Поговорить. Ха. Будто мы уже всякого дерьма не наслушались.

Расцветшая было надежда на мирное продолжение разговора начала таять словно туман в солнечный день и Август невольно покосился на медленно закрывающуюся за его спиной дверь. Перевел взгляд на неторопливо опускающийся к полу, противовес – подвешенную на тонкий плетеный шнур вырезанную в виде обернувшей вокруг себя крылья совы, покрытую разноцветной эмалью деревяшку, и с трудом подавил вздох.