От ненависти к нам

Глава 1

Дневник Сони Каримовой. 15 августа

Ненавижу. Вот просто, всем сердцем, каждой клеточкой, алой краской под ногтями от масляной пастели — ненавижу. Его. Артёма Демидова.

Сегодня был идеальный свет. Мягкий, золотой, «час волка». Я нашла в старом дворе деда, который чинил часы. Настоящего. Из прошлого века. Морщины, добрые глаза, точные движения. Я выстроила кадр: его руки, крупно, инструменты, пылинки в луче из окна. Готова была нажать…

— Картье-Брессон в юбке, опять ловишь «подлинность»?

Я вздрогнула. Кадр смазался. Обернулась — и да, он. Стоит, будто владеет всем миром, в своём безупречном пиджаке. Улыбка. Та самая. Снисходительная. Будто смотрит на котёнка, который возится с клубком.

Я попыталась уколоть в ответ. Про папины деньги. Он даже не моргнул. Начал спрашивать про «глубину». Про деда. Говорил, глядя прямо в глаза. И в этом взгляде… было не только высокомерие. Было любопытство. Настоящее. Как будто он на самом деле хотел услышать ответ. И это бесило меня ещё больше.

А потом — крышка. Покатилась под ноги. Ему.

Я рванулась за ней. И уже на корточках, у его ботинок, услышала над ухом:

— Кстати, про душу. Чтобы её вкладывать, нужно сначала её иметь. Интересный вопрос, есть ли она у тебя. Или только амбиции и папина кредитка.

У меня всё сжалось внутри. Я не нашлась, что ответить. Просто убежала.

Теперь сижу, смотрю в потолок и повторяю все те слова, которые должна была ему сказать. Не помогает. От его фразы остался липкий осадок. Амбиции и папина кредитка. Как будто он знает про меня что-то, чего я сама о себе не знаю.

Глава 2

Дневник Сони Каримовой. 20 августа, 3:15 ночи

Не могу спать. Отец только что сообщил «приятную новость».

Мы с Артёмом Демидовым. Вместе. На две недели. В Карелию.

Это нелепость. Совместный проект отцов. «Сплочение молодого поколения». Меня — для «творческого фотоотчёта». Его — для «логистики и контроля». Контроля надо мной, видимо.

Две недели. В одной машине. В одних гостевых домиках. Наедине с его ухмылкой, его колкостями, его…

Я сказала папе, что лучше поеду на раскопки в болото. Он рассмеялся, потрепал меня по волосам: «Сонечка, это важно для дела. Да и Артём надёжный парень. Развлечёшься».

Развлечёшься.

Лиза говорит: «Да ладно тебе, он не такой плохой. Просто колючий. Зато глаза красивые».

Глаза? Да плевать мне на его глаза. Они холодные. Как галька на дне ручья.

Я уже вижу, как это будет. Он будет критиковать каждый мой кадр. Сомневаться в каждом маршруте. Насмехаться над моим романтизмом. А я… я буду кипеть и делать глупые снимки, потому что не смогу сосредоточиться.

Это не поездка. Это пытка.

Он занял всё пространство в моей голове. И теперь ещё займёт две недели жизни.

Ненавижу. Повторяю, как мантру. Может, если повторять достаточно часто, это даст силы не сломаться.

P.S. Собираю сумку. Беру только практичное. Никаких намёков на слабость.

Шучу. Наверное.

Начинается война.

Пусть готовится.

Глава 3

Дневник Сони Каримовой. Карелия. 22 августа, вечер. Какой-то домик у озера

Он вёл машину. Восемь часов в одном салоне. Я прикинулась спящей — лишь бы не разговаривать. Уткнулась в окно, смотрела на сосны. Иногда чувствовала его взгляд. Короткий, оценивающий. Будто проверял, не рассыпалась ли я от его присутствия.

На заправке я «проснулась».

— Принцесса на горошине, спину не отлежала? — первое, что услышала. — Можно купить подушечку. Для комфорта.

Я взяла кофе и молча пошла оплачивать. Сзади — усмешка.

Домик оказался… одним на двоих. Две спальни, общая гостиная и кухня. Моя первая мысль — запереться и не выходить.

— План на завтра, — он разложил на столе карты. — Встаём в семь. Едем на карьер для «производственного величия». Ты будешь фотографировать красивые камни. Попробуй сделать их хоть немного интересными.

— Я не буду вставать в семь! Свет будет ужасным!

Он поднял взгляд.

— График не под тебя. Машины прибудут в девять. Нужно быть раньше. Привыкай работать не тогда, когда тебе удобно, а когда надо.

Как с сотрудником. Я хлопнула дверью. Позвонила Лизе, жаловалась шёпотом.

— Он невыносим! Сухой, системный, бездушный робот!

— Милая, ты просто влюблена. Так злятся только когда влюблены.

Я отключилась. Это измена.

Глава 4

Дневник Сони Каримовой. 23 августа, поздно вечером. Я вся промокшая

Дождь. Холодный, карельский. На карьере — грязь по колено, хмурые люди в касках, рев техники. Никакого «величия».

Я пыталась снимать — камера запотевала, пальцы коченели. Он стоял сзади, молча наблюдал. Это хуже насмешек.

А потом я поскользнулась.

Камера выскользнула из рук. Ударилась о камень. Звук — тихий, фатальный.

Я замерла на коленях в грязи, глядя на треснувший корпус. Всё. Поездка. Отчёт. Он сейчас скажет…

Он подошёл, поднял камеру. Осмотрел. Вытащил карту.

— Матрица цела. Корпус и стабилизатор — нет. Ремонт здесь не сделать.

Я не могла вымолвить ни слова.

— Запасная есть?

Отрицательно качнула головой.

Он ничего не сказал. Повернулся и пошёл к машине. Я поплелась сзади, чувствуя себя последним существом.

Он вёл не в наш домик — в посёлок. Почти деревню. Зашёл в дом, откуда доносился стук и лай собаки. Через десять минут вышел.

— Здесь мужик с руками. Починит, но не сегодня. Даст на время свою старую «зеркалку». Доступно объяснил?

Я кивнула.

Вечером он развёл камин. Я сидела в его свитере — мой промок, он молча бросил мне свой. Сухой. С запахом древесины и чего-то чужого, мужского. Пили чай.

— Завтра, — сказал он, глядя на огонь, — поедем не по плану. Карьеры отменяются.

Я подняла глаза.

— А что?

— Будешь снимать то, ради чего сюда и стоило ехать. Озёра. Леса. Старые церкви. Тот самый «подлинный дух». — Без насмешки. Почти серьёзно. — Отчёт для отцов на телефон снимем. Пару складов в последний день.

Я не поняла. Жалость? Новый способ издеваться?

— Почему? — хрипло спросила.

Он посмотрел на меня. В свете огня глаза были не голубые — почти золотые. Очень усталые.

— Смотреть, как ты снимаешь то, что тебе противно, — скучно. А ронять в грязь технику за полмиллиона — досадно. Проще дать тебе делать то, что хочешь. И надеяться, что будешь осторожнее.

Встал и ушёл в свою комнату.

Я осталась у огня. В его свитере.

Артём Демидов — не тот, кем я его считала.

И это пугает больше, чем его насмешки.

Глава 5

Голосовые заметки Артёма Демидова. Карелия. 23 августа, ночь

(Фон — тихий треск камина, за окном шум дождя)

Надо записать, пока не остыло. И пока эта… Каримова… не пролезла в голову окончательно.

Началось предсказуемо. Надутая, как мыльный пузырь, в своей белоснежной куртке, которая здесь продержится день. Притворилась спящей всю дорогу. Видел в зеркало — ресницы дрожат. Играет. Ладно.

Но на карьере… Боже. Я думал, она оденется нормально. Нет. Стоит, ёжится, камера трясётся в руках. Глаза — как у загнанного оленя, но с вызовом. «Я художник, я страдаю». Чёрт, её отец просил присмотреть, а я чувствую себя смотрителем в зоопарке. За редким, глупым и очень хрупким существом.

А потом она упала.

Не просто упала. Медленно. Как в кошмаре. Поскользнулась, попыталась удержать равновесие — и камера вылетела. Я услышал этот звук. Не стекла — пластика. Дорогой, испорченной вещи. И её лицо. Всё её высокомерие разбилось вдребезги вместе с корпусом. Остался чистый, детский ужас. И стыд.

Ни капли удовлетворения. Ни единой. Только досада. Острая, резкая. Не на неё. На ситуацию. На дождь. На то, что не настоял на другой одежде. На то, что она — именно такая.

Она смотрела на меня, ждала урагана сарказма. А я просто взял камеру. Надо было что-то делать. Быстро. Потому что иначе этот «оленёнок» расплачется у меня на глазах, и я… я не знаю, что делать с плачущими девушками. Особенно с такими.

Нашёл мастера через старые связи отца. Повезло. Дал ей свою кофту. Она сидит сейчас у камина, вся съёжившись, пьёт чай. Выглядит лет на пятнадцать. И беззащитно.

Чёрт.

Самый странный момент — когда я сказал, что завтра меняем план. Снимаем её «подлинность». Она спросила: «Почему?». Голос сорванный, хриплый.

А почему? Честно?

Потому что смотреть, как она пытается изображать интерес к бетонным плитам, было мучительно. Потому что её фотографии того старика с часами… я тайком гуглил этого Картье-Брессона. И увидел её снимки. В них есть настроение. Точка зрения. Та самая «душа», в которой я её утром усомнился.

И когда она уронила камеру, я понял: она не играет. Она правда в этом живёт. Настолько, что не чувствует тела. И это идиотизм. И… что-то восхитительное. За что можно ненавидеть и… завидовать.

Я отменил завтрашний план не для неё. Для себя. Мне надоело наблюдать за её мучениями. Интересно, что она сделает, когда ей дадут пространство. Какие картинки поймает своим сломанным взглядом.

И ещё момент. Когда я бросил ей свитер… она не огрызнулась. Не швырнула обратно. Просто молча надела. И втянула носом воротник. Будто пыталась уловить запах. Меня.

Это опасная игра. Гораздо опаснее, чем перепалки. Я начал её жалеть. А жалеть Каримову — всё равно что трогать голыми руками оголённый провод. Ударит непредсказуемо.

Завтра повезу её на озеро. Посмотрю, что она будет делать. И что буду делать я.

Долгая пауза. Звук стакана о дерево.

Глава 6

Дневник Сони Каримовой. Карелия. 24 августа. Где-то на берегу Белого моря

У меня нет слов. А они нужны. Срочно. Иначе всё, что внутри, взорвётся.

Сегодня всё было иначе. Он разбудил меня не в семь, а в девять. Сказал: «Солнце уже встало, но туман ещё держится. Если хочешь тот самый свет — сейчас».

Мы молча сели в машину. Он не строил из себя начальника. Просто вёл. Дорога уходила в чащу, где стволы сосен казались бесконечными колоннами, уходящими в небо. Утренний туман клубился между деревьями, создавая призрачные завесы. Потом дорога открылась — и вот оно. Озеро как второе небо. Только вниз головой. И абсолютная тишина, кроме крика чайки, эхом отражающегося от водной глади.

Я вышла, замерла. Взяла в руки ту самую «древнюю зеркалку», которую он мне добыл. Она пахла машинным маслом и чем-то старым, забытым, настоящим. Её шершавый корпус казался тёплым после моих рук.

— Не урони, — сказал он. Но не язвительно. Констатация. И отошёл курить к машине. Даже не смотрел в мою сторону.

И я начала снимать. Просто потому, что не могла не снимать. Туман, цепляющийся за ели, словно призрачные вуали. Отражение, размытое и таинственное, где реальность смешивалась с иллюзией. Старую лодку, ушедшую в воду по самый борт, покрытую сетью зеленоватых водорослей. Я ползала по мокрым камням, искала ракурсы. Забыла про время, про холод, про сырость, про него.

Потом, уже позже, на другом месте — деревянная часовня. Почти чёрная от времени, с резными узорами, которые казались живыми. Я загляделась на резьбу на наличнике, где каждый завиток рассказывал свою историю.

— Символика интересная, — раздался его голос прямо за спиной.

Я вздрогнула. Он подошёл так тихо, что я не услышала его шагов по опавшей хвое.

— Ты разбираешься? — не удержалась я.

Он пожал плечами. И начал рассказывать. Про охранительные знаки, про древних славян, про то, как в узорах спрятана целая картина мира. Говорил негромко, внятно, без пафоса. Будто это и есть самое важное, что он делал сегодня.

Я смотрела то на узоры, то на его профиль. На сосредоточенное выражение лица, на то, как солнце подсвечивает его волосы, делая их почти золотыми. Это был не тот Артём, который язвит на светских тусовках. Это был кто-то другой. Знающий. Глубокий. И… увлечённый.

— Почему ты знаешь всё это? — спросила я, когда он закончил.

Он на секунду встретился со мной взглядом, потом снова перевёл его на резьбу.

— Чтобы не сойти с ума от скуки на совещаниях отца. И… это честно. Дерево, мастер, замысел. Всё просто и на века. Не то что наши пузыри на рынке.

Он сказал «наши». Будто мы из одного мира. И я вдруг поняла, что мне это нравится. Что я чувствую себя с ним… понятой.

Мы ели сэндвичи, которые он почему-то купил ещё утром, сидя на старом, замшелом бревне. Молчали. Но молчание было не враждебным. Оно было… наполненным криком чаек, запахом сосны, влажным дыханием моря.

А потом случилось то, из-за чего у меня до сих пор трясутся руки.

Мы заехали на пустынный скалистый берег. Я полезла за кадром на мокрый камень, чувствуя, как холодная влага просачивается сквозь ботинки. Нога соскользнула. Я не падала — просто резко оступилась и замерла, сердце колотилось где-то в горле, готовое выскочить.

В следующий миг его рука обхватила мою — выше локтя, крепко, почти грубо — и стащила вниз.

— Ты ищешь приключений на свою пятую точку? — выдохнул он.

Но в голосе не было смеха. Было что-то резкое. Напряжённое. Тревожное.

Он не отпускал мою руку. Мы стояли так, совсем близко. Я видела каждую ресницу, мельчайшие капельки влаги на его коже от тумана. Чувствовала тепло его ладони сквозь ткань куртки. Его дыхание, пахнущее сигаретами и чем-то терпким.

— Я… — начала я, но слов не было.

Он смотрел. Не в глаза. Сначала на губы. Потом снова в глаза. Взгляд — тяжёлый, тёмный. Будто он спрашивал о чём-то, чего сам боялся. В его глазах читалась такая буря эмоций, что у меня перехватило дыхание. Время словно остановилось.

Мир исчез. Осталась только его рука на моём локте, только тепло его тела, только запах хвои и дождя. Капли тумана оседали на наших лицах, соединяя нас невидимой нитью.

Казалось, сейчас случится что-то. Что-то необратимое, меняющее всё. Моё сердце билось так громко, что, казалось, он должен был слышать его стук.

Но он резко, будто ошпаренный, разжал пальцы и отступил на шаг. Его лицо стало непроницаемым, словно он возвёл вокруг себя невидимую стену.

— Осторожнее, — бросил хрипло и пошёл прочь, к машине, закуривая сигарету с лихорадочной скоростью. Дым от сигареты смешивался с утренним туманом, создавая причудливые узоры.

Всю дорогу назад он молчал. Я тоже. В машине пахло дождём, табаком и тем, что висело в воздухе между нами — густое, невысказанное, пугающее. Молчание стало нашим спутником, но теперь оно было иным — насыщенным невысказанными словами, затаёнными чувствами.

За окном проносились картины карельского леса: могучие сосны, тихие озёра, россыпи белых грибов у обочин, стаи уток, взлетающих при приближении машины. Но я не замечала их. Всё моё внимание было поглощено мыслями о произошедшем.

Теперь я сижу в своей комнате. На столе лежит его свитер. Я не могу заставить себя отдать его. Он пахнет им. Лесной дорогой, дымом и чем-то ещё… металлическим, энергичным. Как он. Этот запах стал для меня теперь особенным, почти родным.

Я перебираю в памяти события дня, пытаясь понять, что же произошло. Пытаюсь разобраться в себе.

Я ненавидела его. Я была в этом уверена. Это было просто и понятно, как чёрное и белое. Его насмешки, его высокомерие, его пренебрежительное отношение ко всему, что я делала… Всё это вызывало во мне такую злость, что иногда я не могла спать по ночам.

А сейчас всё внутри перевернулось и смешалось в тревожный, непонятный серый цвет. В котором есть и злость на его прежние слова, и благодарность за сегодня, и дикий, животный трепет от того взгляда на скале. И что-то ещё… Что-то, чего я боюсь признать даже перед собой.

Глава 7

Дневник Сони Каримовой. Карелия. 26 августа

Всё сложнее. И всё проще одновременно. Каждый день приносит новые открытия, новые грани в наших отношениях. Грани, о существовании которых я даже не подозревала.

Мы нашли свой ритм. Утром он молча ставит передо мной кружку с кофе — крепкий, без сахара, именно такой, какой я люблю. Я до сих пор не понимаю, как он узнал мои предпочтения. Мы не разговариваем за завтраком, но это уже не враждебное молчание. Оно уютное, привычное, наполненное несказанными словами.

После завтрака мы отправляемся в путь. Он ведёт машину, а я смотрю в окно, выискивая интересные сюжеты. Теперь я перестала бояться сказать «стоп». Однажды я просто положила руку на его плечо: «Здесь». Он тут же притормозил, не задавая лишних вопросов. В его глазах я увидела понимание.

Сегодня мы набрели на заброшенную лесную избушку. Крыша провалилась, из окна росла молодая берёзка — символ неукротимой жизни. Я замерла, выстраивая кадр: хрупкая жизнь, пробивающаяся сквозь мёртвое дерево. Этот кадр стал метафорой всего происходящего между нами.

Он не пошёл за мной. Сел на замшелый пенёк неподалёку и просто… ждал. Не уткнувшись в телефон, не отвлекаясь. Смотрел в лес, вслушивался в его дыхание. Я никогда не видела его таким — открытым, настоящим, без масок.

— Получилось? — спросил он, когда я закончила съёмку.

— Не знаю. Покажу, когда будет готово.

Кивок. И всё. Но в этом молчании было больше, чем в тысячах слов.

Позже машина заглохла на глухой дороге. Я замерла, ожидая привычной раздражённой тирады, но он просто вздохнул и вышел, открывая капот. Я осторожно подошла, чувствуя себя бесполезной.

— Можешь посветить? — попросил он, протягивая телефон. Не приказ — просьба.

Я светила, наблюдая за его уверенными движениями. Смотрела, как ловко он орудует инструментами, как сосредоточенно хмурятся его брови, как напряжена линия губ. В этот момент он казался таким… настоящим.

— Всё готово.

— Ты много чего умеешь, — вырвалось у меня.

Он посмотрел на меня, и в уголке его губ дрогнуло что-то похожее на улыбку.
— Чтобы не зависеть ни от кого. Особенно от капризных фотографов, которые заставляют тормозить посреди тайги.

Это была шутка. Первая настоящая шутка между нами. Лёгкая, почти дружеская.

Я фыркнула. Он усмехнулся. В этот момент между нами что-то изменилось.

Вечером я решилась на смелый шаг. Разлила по кружкам горячий чай с местными травами, который он приготовил. Принесла ему на веранду.

— За… за сегодня. И за машину.

Он взял кружку. Наши пальцы едва соприкоснулись, и по моей коже пробежал электрический разряд.

— Не за что, — сказал он тихо.

Потом добавил, глядя в темнеющий лес:

— Снимки… они, наверное, хорошие. Ты чувствуешь места. Это видно.

Я не знала, что ответить. Просто стояла, завернувшись в плед, и пила свой чай рядом с ним на ступеньках. Между нами было полметра расстояния и целая вселенная невысказанных слов.

Он больше не пытается меня задеть. Не говорит лишнего. Просто… присутствует. Тихо, ненавязчиво, но очень ощутимо. Как будто построил вокруг меня невидимый купол, где я могу быть собой — настоящей, без масок и защитных механизмов.

Быть той, кем я являюсь: увлечённой фотографией, иногда неловкой, постоянно наблюдающей за миром через объектив.

И это пугает больше любых колкостей и насмешек. К язвительности можно привыкнуть, выработать иммунитет. Но к этой тихой, взрослой заботе, к этому уважению — защиты нет. Оно проникает сквозь все барьеры, растворяет стены, которые я так старательно выстраивала.

Я не хочу поцелуев. Мне страшно даже думать об этом. Мне достаточно того, что есть: нашего совместного молчания на веранде, его внимательного взгляда, когда он проверяет, не замёрзла ли я, его способности решать проблемы, пока я паря в своих творческих мыслях.

Он разрушает все мои прежние представления о нём. И, кажется, я перестаю его ненавидеть. То, что приходит на смену ненависти — слишком большое слово, слишком ответственное. Оно не для нас. Не для этой случайной поездки

Но факт остаётся фактом: каждое утро я просыпаюсь с мыслью не о том, как избежать встречи с ним, а о том, куда мы поедем сегодня. О том, какие кадры я смогу поймать. О том, что он — молча, без слов — обо мне подумает.

Это очень, очень опасно. Потому что скоро мы вернёмся в город. И всё это останется здесь, в тумане над озером. А мы… мы снова станем Соней Каримовой и Артёмом Демидовым. Врагами по умолчанию.

А мне уже не хочется быть его врагом.

И это самое непонятное и тревожное чувство из всех.