Отбор для чистокровной землянки

Глава 1

Дверь ЗАГСа захлопнулась за нами с звонким, финальным щелчком. Я остановилась на верхней ступеньке, вдыхая прохладный, сыроватый воздух. Он был таким же серым, как и это утро, но для меня в нем сейчас пахло свободой. В руке, в тонкой пластиковой папке, грелось то самое свидетельство. Не о браке, а о его расторжении. Просто листок бумаги, но вес его был невероятным. Как будто я сбросила с плеч гирю, которую таскала все эти месяцы — с того самого вечера, когда узнала о его измене.

Рядом замер он. Сергей. Бывший муж. Его присутствие все еще ощущалось как магнитное поле, заряженное раздражением и недоумением. Он не хотел этого развода. Он искренне считал, что за дюжину подарков я должна простить его за «ошибку» и «мимолетную слабость». Как будто разбитую вазу можно склеить так, чтобы трещины не бросались в глаза. Но я видела эти трещины каждый раз, глядя на него. Они проходили по всему нашему общему прошлому, раскалывая его на «до» и «после».

— Ну что, Анек, довольна? — Его голос, низкий, который я когда-то так любила, теперь резал слух. В нем не было сожаления. Была лишь уязвленная гордость. — Получила свою бумажку. Теперь ты официально одна. Поздравляю.

Я не обернулась. Смотрела на голые ветви клена у тротуара.

— Я довольна тем, что это закончилось, Сергей. А не самой «бумажкой».

Он тяжело шагнул вниз, поравнялся со мной. От него пахло привычным парфюмом. Запах, от которого теперь сводило желудок.

— Ты серьезно думаешь, что станешь счастливее? — Он фыркнул. — В тридцать два, с дипломом искусствоведа, который никому не нужен? Ты жила в моем мире, Аня. На мои деньги. Вернешься к своей богемной нищете? К этим дурацким выставкам в подвалах и разговорам о «возвышенном»?

Я наконец повернула к нему голову.

— Лучше в «богемной нищете», как ты называешь жизнь, где я дышу, чем в твоей позолоченной клетке с постоянным ощущением, что на меня плюнули.

Его щеки задрожали. Он ненавидел, когда его комфортный мир называли клеткой. Он наклонился ко мне, и его голос стал тихим, ядовитым.

— Ты еще на коленях приползешь ми будешь умолять вернуть тебя. Я, может, быть, даже соглашусь. Из жалости.

Что-то внутри меня, долго сдерживаемое, взорвалось. Горечь, унижение, ночи, проплаканные в подушку, пустота в душе — все это выплеснулось наружу одним яростным, четким потоком. Я посмотрела ему прямо в глаза, в эти карие, всегда такие уверенные глаза, и сказала медленно, отчеканивая каждое слово:

—Да я скорее выйду замуж за инопланетянина, чем вернусь к тебе!

Он отшатнулся, будто я ударила его физически. Его лицо исказилось от злобы, но я уже не видела этого. Я развернулась и быстрыми, твердыми шагами пошла к своей машине. Старенькой, но купленной еще до брака. Она стояла здесь же, у обочины, скромная и чуть пыльная среди сверкающих иномарок. Мой маленький, надежный островок старой, настоящей жизни.

Руки дрожали, когда я вставляла ключ в замок. Села, захлопнула дверь. Я положила пластиковую папку с заветным документом на пассажирское сиденье, положила ладони на руль и закрыла глаза. Глубокий вдох. Выдох.

Все. Кончено. Я свободна.

Слова звучали в голове, но пока не проникали в сердце. Сердце еще ныло и сжималось от адреналина после ссоры.

И тут зазвонил телефон. Мама. Как будто почувствовала.

Я нажала на громкую связь, завела мотор, чтобы немного согреться.

— Алло, мам.

— Анечка, родная! Ну как ты? Как все прошло? — Ее голос, теплый и полный тревоги, разлился по салону, как целебный бальзам. Это был тот голос, который читал мне сказки, который утешал в первую школьную драму, который говорил «все будет хорошо», когда не было денег на новое пальто.

— Все позади, мамуль. Свидетельство у меня на руках, — сказала я, и голос внезапно дрогнул. Слезы, которых не было в противостоянии с Сергеем, подступили к горлу. — Официально я больше не Анна Игоревна Дроздова. Снова просто Анна Игоревна Соколова.

— Соколова… Какое красивое имя. Свободное, — мама вздохнула. Я слышала, как она смахивает слезу. Она всегда плакала за нас обоих. — Молодец, доченька. Сильная. Я так горжусь тобой. Всю жизнь терпеть подлеца — это не про нас с тобой. Поезжай скорее. Супчик твой любимый, с фрикадельками, уже на плите. И пирог с вишней. Будем праздновать начало новой жизни. Твоей жизни.

Мама… Она одна подняла меня, работая на двух работах. Никогда не жаловалась, находила деньги и на мои краски, и на поездку в летний лагерь по искусству. Она научила меня главному: своё достоинство и внутренний покой дороже любой внешней стабильности. Когда я, разрушенная, приехала к ней ночью и выложила всю правду об измене Сергея, она не сказала «я же предупреждала» или «нужно было терпеть». Она просто обняла меня, как в детстве, и сказала: «Выхода нет только из гроба. Все остальное решаемо. Будешь жить со мной, пока не встанешь на ноги». Она была моей скалой. И сейчас ее поддержка была тем якорем, который не давал мне сорваться в истерику или, что хуже, в сомнения.

— Спасибо, мам. Я уже выезжаю. Через сорок минут буду. Очень хочу твоего супчика… и обнять тебя.

— Жду, родная. Осторожно за рулем, не спеши. Всё у нас теперь будет хорошо. Я люблю тебя.

— И я тебя люблю.

Связь прервалась. Я улыбнулась, вытерла последнюю предательскую слезу с щеки и, включив поворотник, тронулась с места. Сергей, наверное, еще стоял на ступеньках, но я даже в зеркало заднего вида не посмотрела. Он больше не заслуживал ни моего взгляда, ни моей мысли.

Новая жизнь. Она начиналась прямо сейчас, с этой дороги к маме, с вишневого пирога на кухне, залитой желтым светом старой люстры. Я планировала завтра забрать свои последние вещи из нашего — вернее, его — дома. Потом заняться резюме. Мир не рухнул. Он просто сменил декорации, стал честнее.

Я ехала по знакомому маршруту, думая о том, как расскажу маме про его последние слова. Мы посмеемся над ними вместе. Над его чудовищным самомнением.

«Приползешь на коленях…»