Отделение №13

Глава 1

Запах в Отделении №13 всегда был одинаковым, и Илья Вольф ненавидел его каждой клеточкой своего изувеченного тела. Это была удушливая смесь пережженного кварцевыми лампами воздуха, спирта и приторной, въедающейся в поры вони жженой кости. Так пахла сгорающая магия. Так пахла смерть существ, в которых не верил Минздрав.

Вольф стоял у операционного стола в малой смотровой, тяжело опираясь бедром о металлическую каталку. Под ярким светом бестеневой лампы лежал грузный мужчина, чье тело было густо покрыто жесткой, почти звериной шерстью. Пациент тихо рычал в медикаментозном забытье, его массивные челюсти судорожно сжимались, оставляя глубокие борозды на армированном полимере роторасширителя.

— Пинцет Гальвани. И марлевый тампон с настойкой аконита, — хрипло скомандовал Илья.

Ассистирующий ему Глеб — двухметровый биоинженерный голем с кожей цвета заветревшегося молока — бесшумно вложил в руку хирурга тяжелый инструмент. Пальцы Вольфа, покрытые сетью уродливых, багровых шрамов, дрогнули, но тут же сжались на рифленой стали мертвой хваткой.

— Оборотни, — процедил Вольф, погружая пинцет в глубокую, сочащуюся черной слизью рану на плече мужчины. — Сколько раз я говорил этим мохнатым идиотам: если вас укусил упырь, не надо мазать рану святой водой. Ликантропия и христианские артефакты дают тяжелейшую химическую реакцию. У него ткани некротизируются быстрее, чем регенерируют.

С мерзким чавканьем Вольф извлек из раны длинный, обломанный зуб упыря, вокруг которого плотным кольцом спеклась черная, похожая на уголь плоть. От зуба шел едкий дымок.

— Промыть раствором серебра, зашить кетгутом. Обычный наркоз он переварит минут через десять, так что поторопись, Глеб. И вколи ему противостолбнячное, мы все-таки больница, а не шатер шамана.

Оставив голема заканчивать рутинную процедуру, Вольф прихрамывая вышел в коридор. Правая нога и кисти рук горели огнем. Фантомная боль, пульсирующая в такт сердцебиению, напоминала о том дне, когда высший гуль перекусил его нервные окончания, навсегда закрыв блестящему кардиохирургу путь в «нормальную» медицину.

Он зашел в свой кабинет — тесную, лишенную окон каморку на минус втором этаже Городской Клинической Больницы №4. Наверху, в чистых, залитых люминесцентным светом коридорах, врачи спасали людей от инфарктов, аппендицита и последствий пьяных драк. Здесь, под слоем свинца и защитных рун, вживленных прямо в бетонные перекрытия, спасали тех, кто мог бы порвать обычного врача пополам одним движением когтя.

Вольф сжал зубы, открутил крышку пластикового пузырька без этикетки и вытряхнул на ладонь две желтоватые капсулы. Синтетический алкалоид, сваренный их лаборантом Артуром из вытяжки яда мантикоры. Запрещено конвенцией ВОЗ. Запрещено Инквизицией. Плевать.

Он проглотил таблетки всухую, откинулся на спинку облупленного кожаного кресла и прикрыл глаза, дожидаясь, пока яд приглушит боль. Тишину кабинета нарушал лишь мерный гул вентиляции, прокачивающей воздух через фильтры с угольной и костяной крошкой.

Стрелка на старых настенных часах дернулась. Затем еще раз. А потом секундная стрелка вдруг стремительно побежала в обратную сторону, сделала полный круг, остановилась и начала бешено вращаться вперед, сливаясь в сплошной размытый круг. Циферблат жалобно хрустнул, стекло покрылось трещинами.

Вольф резко открыл глаза. Боль отступила на задний план, уступив место ледяной, хирургической ясности. Воздух в кабинете внезапно стал тяжелым, как перед сильной грозой, а во рту появился отчетливый вкус старой пыли.

— Илья Андреевич, — раздался из селектора голос Маргариты Шторм. Мягкий, с легкой хрипотцой, от которой у любого нормального мужчины побежали бы мурашки по спине. Мутация голосовых связок, выдающая в ней банши. Но сейчас в ее тоне не было привычного спокойствия.

— Слушаю тебя, Рита. Что с хронометражем? Мои часы только что сошли с ума.

— По скорой. Код «Энигма», — голос Риты дрогнул. — Поднимаются на грузовом лифте с первого этажа. Электроника в здании сбоит. Приборы в приемном тоже начали сходить с ума. У нас в сестринской зацвел и тут же осыпался засохший фикус.

— Что везут?

— Девушка. Возраст... неизвестен.

Вольф схватил свою трость — тяжелую, с набалдашником из чистого серебра, скрывающим внутри лезвие, — и тяжело поднялся.

— В смысле — неизвестен? Бригада «чистильщиков» не может определить на глаз, шестнадцать ей или шестьдесят?

— Илья, бригада говорит, что когда они ее забирали с улицы, ей было на вид около двадцати. Сейчас, пока лифт едет... они дают ей сорок.

Вольф выругался сквозь зубы.

— Готовьте первую реанимационную. Ту, что с барокамерой и свинцовыми экранами. Зови Глеба, бросайте блохастого. Артура — в смотровую с набором для биопсии эфира и запасом тяжелой воды.

Выйдя в коридор, Вольф сразу почувствовал это. Специфическое давление на барабанные перепонки говорило о том, что происходит массивный выброс темной энергии. Свет люминесцентных ламп мигал, приобретая болезненный желтоватый оттенок.

Створки массивного грузового лифта разъехались с противным скрежетом. Из кабины выкатили каталку двое санитаров в усиленных кевларовых костюмах. Они тяжело дышали, их лица под прозрачными щитками блестели от пота.

На каталке билась в конвульсиях пациентка. Вольф шагнул навстречу, прищуриваясь. Его Истинное зрение — проклятый дар, полученный вместе с инвалидностью в результате клинической смерти, — включилось автоматически. Обычные врачи увидели бы просто бьющуюся в припадке женщину. Вольф видел сложнейшую геометрию ее биополя.

И это биополе рвали на куски, словно гнилую ткань.

— Давление 190 на 130, пульс 150, дикая тахикардия! — крикнул один из санитаров, вталкивая каталку в красную зону. — Нашли в подворотне на Лиговском проспекте. Прохожие вызвали обычную скорую, думали — эпилепсия. Но когда у фельдшера в руках рассыпался в труху новенький планшет, вызов перекинули нам. Вокруг нее фонило так, что у нас дозиметры маны оплавились!