Отделение №13

Глава 1

Запах в Отделении №13 всегда был одинаковым, и Илья Вольф ненавидел его каждой клеточкой своего изувеченного тела. Это была удушливая смесь пережженного кварцевыми лампами воздуха, спирта и приторной, въедающейся в поры вони жженой кости. Так пахла сгорающая магия. Так пахла смерть существ, в которых не верил Минздрав.

Вольф стоял у операционного стола в малой смотровой, тяжело опираясь бедром о металлическую каталку. Под ярким светом бестеневой лампы лежал грузный мужчина, чье тело было густо покрыто жесткой, почти звериной шерстью. Пациент тихо рычал в медикаментозном забытье, его массивные челюсти судорожно сжимались, оставляя глубокие борозды на армированном полимере роторасширителя.

— Пинцет Гальвани. И марлевый тампон с настойкой аконита, — хрипло скомандовал Илья.

Ассистирующий ему Глеб — двухметровый биоинженерный голем с кожей цвета заветревшегося молока — бесшумно вложил в руку хирурга тяжелый инструмент. Пальцы Вольфа, покрытые сетью уродливых, багровых шрамов, дрогнули, но тут же сжались на рифленой стали мертвой хваткой.

— Оборотни, — процедил Вольф, погружая пинцет в глубокую, сочащуюся черной слизью рану на плече мужчины. — Сколько раз я говорил этим мохнатым идиотам: если вас укусил упырь, не надо мазать рану святой водой. Ликантропия и христианские артефакты дают тяжелейшую химическую реакцию. У него ткани некротизируются быстрее, чем регенерируют.

С мерзким чавканьем Вольф извлек из раны длинный, обломанный зуб упыря, вокруг которого плотным кольцом спеклась черная, похожая на уголь плоть. От зуба шел едкий дымок.

— Промыть раствором серебра, зашить кетгутом. Обычный наркоз он переварит минут через десять, так что поторопись, Глеб. И вколи ему противостолбнячное, мы все-таки больница, а не шатер шамана.

Оставив голема заканчивать рутинную процедуру, Вольф прихрамывая вышел в коридор. Правая нога и кисти рук горели огнем. Фантомная боль, пульсирующая в такт сердцебиению, напоминала о том дне, когда высший гуль перекусил его нервные окончания, навсегда закрыв блестящему кардиохирургу путь в «нормальную» медицину.

Он зашел в свой кабинет — тесную, лишенную окон каморку на минус втором этаже Городской Клинической Больницы №4. Наверху, в чистых, залитых люминесцентным светом коридорах, врачи спасали людей от инфарктов, аппендицита и последствий пьяных драк. Здесь, под слоем свинца и защитных рун, вживленных прямо в бетонные перекрытия, спасали тех, кто мог бы порвать обычного врача пополам одним движением когтя.

Вольф сжал зубы, открутил крышку пластикового пузырька без этикетки и вытряхнул на ладонь две желтоватые капсулы. Синтетический алкалоид, сваренный их лаборантом Артуром из вытяжки яда мантикоры. Запрещено конвенцией ВОЗ. Запрещено Инквизицией. Плевать.

Он проглотил таблетки всухую, откинулся на спинку облупленного кожаного кресла и прикрыл глаза, дожидаясь, пока яд приглушит боль. Тишину кабинета нарушал лишь мерный гул вентиляции, прокачивающей воздух через фильтры с угольной и костяной крошкой.

Стрелка на старых настенных часах дернулась. Затем еще раз. А потом секундная стрелка вдруг стремительно побежала в обратную сторону, сделала полный круг, остановилась и начала бешено вращаться вперед, сливаясь в сплошной размытый круг. Циферблат жалобно хрустнул, стекло покрылось трещинами.

Вольф резко открыл глаза. Боль отступила на задний план, уступив место ледяной, хирургической ясности. Воздух в кабинете внезапно стал тяжелым, как перед сильной грозой, а во рту появился отчетливый вкус старой пыли.

— Илья Андреевич, — раздался из селектора голос Маргариты Шторм. Мягкий, с легкой хрипотцой, от которой у любого нормального мужчины побежали бы мурашки по спине. Мутация голосовых связок, выдающая в ней банши. Но сейчас в ее тоне не было привычного спокойствия.

— Слушаю тебя, Рита. Что с хронометражем? Мои часы только что сошли с ума.

— По скорой. Код «Энигма», — голос Риты дрогнул. — Поднимаются на грузовом лифте с первого этажа. Электроника в здании сбоит. Приборы в приемном тоже начали сходить с ума. У нас в сестринской зацвел и тут же осыпался засохший фикус.

— Что везут?

— Девушка. Возраст... неизвестен.

Вольф схватил свою трость — тяжелую, с набалдашником из чистого серебра, скрывающим внутри лезвие, — и тяжело поднялся.

— В смысле — неизвестен? Бригада «чистильщиков» не может определить на глаз, шестнадцать ей или шестьдесят?

— Илья, бригада говорит, что когда они ее забирали с улицы, ей было на вид около двадцати. Сейчас, пока лифт едет... они дают ей сорок.

Вольф выругался сквозь зубы.

— Готовьте первую реанимационную. Ту, что с барокамерой и свинцовыми экранами. Зови Глеба, бросайте блохастого. Артура — в смотровую с набором для биопсии эфира и запасом тяжелой воды.

Выйдя в коридор, Вольф сразу почувствовал это. Специфическое давление на барабанные перепонки говорило о том, что происходит массивный выброс темной энергии. Свет люминесцентных ламп мигал, приобретая болезненный желтоватый оттенок.

Створки массивного грузового лифта разъехались с противным скрежетом. Из кабины выкатили каталку двое санитаров в усиленных кевларовых костюмах. Они тяжело дышали, их лица под прозрачными щитками блестели от пота.

На каталке билась в конвульсиях пациентка. Вольф шагнул навстречу, прищуриваясь. Его Истинное зрение — проклятый дар, полученный вместе с инвалидностью в результате клинической смерти, — включилось автоматически. Обычные врачи увидели бы просто бьющуюся в припадке женщину. Вольф видел сложнейшую геометрию ее биополя.

И это биополе рвали на куски, словно гнилую ткань.

— Давление 190 на 130, пульс 150, дикая тахикардия! — крикнул один из санитаров, вталкивая каталку в красную зону. — Нашли в подворотне на Лиговском проспекте. Прохожие вызвали обычную скорую, думали — эпилепсия. Но когда у фельдшера в руках рассыпался в труху новенький планшет, вызов перекинули нам. Вокруг нее фонило так, что у нас дозиметры маны оплавились!

Глава 2

Кофе и автомата в сестринской Отделения №13 на вкус напоминал жженую резину, разведенную в физрастворе. Илья Вольф сделал глоток, скривился и прислонился лбом к прохладному кафелю стены. Часы в коридоре — механические, с тяжелым маятником, заговоренным от темпоральных искажений — показывали четверть пятого утра.

На верхних этажах больницы зарождалась жизнь. Приходили дневные смены, санитарки гремели ведрами, ординаторы сонных хирургических отделений передавали дежурства. Здесь, под толщей свинца и бетона, времени не существовало. Был только монотонный гул вентиляции и ритмичное сипение аппаратов жизнеобеспечения.

Вольф отставил пластиковый стаканчик на гудящий корпус кофейного автомата и, тяжело опираясь на серебряную трость, направился в реанимационный блок. Правая нога отзывалась тупой, тянущей болью при каждом шаге — синтетический алкалоид прекращал свое действие, а принимать новую дозу было нельзя, иначе нейротоксин начнет разъедать печень.

Автоматические двери бокса реанимации разъехались с тихим шипением пневматики.

Внутри царил полумрак, разрываемый лишь миганием диодов на громоздком оборудовании. Пациентка лежала на специальной противопролежневой кровати, опутанная десятками трубок. Обычный аппарат искусственной почки здесь был модернизирован до неузнаваемости: к пластиковым магистралям, по которым циркулировала черная, густая кровь женщины, были подключены стеклянные цилиндры с фильтрами из прессованного серебра и шунгита. Аппарат со скрипом выкачивал из ее кровеносной системы радиацию распада, оставленную хронофагом.

Возле мониторов стояла Маргарита. Она сменила окровавленную хирургическую робу на чистый скраб, но выглядела немногим лучше своей пациентки. Под глазами банши залегли глубокие тени, кожа приобрела землистый оттенок, а на переносице запеклась полоска крови.

— Гемодинамика? — хрипло спросил Вольф, подходя к койке.

— Стабильно тяжелая, — Маргарита не отрывала взгляда от экранов. Ее голос потерял пугающую инфразвуковую глубину и звучал просто как голос бесконечно уставшей женщины. — Давление держим на вазопрессорах. Экстракт молодильных яблок я прокапала, микродозу. Эффект... двоякий.

Вольф наклонился над женщиной. Истинное зрение включать не требовалось, физиология говорила сама за себя. Вытяжка из алхимических ингредиентов остановила старение, но организм, лишенный сорока лет жизни за несколько минут, не понимал, как ему функционировать. Кожа пациентки оставалась дряблой, седые волосы лежали на подушке редкими прядями, но на скулах внезапно проступил нездоровый, почти подростковый румянец.

— Клеточный конфликт, — констатировал Илья, касаясь двумя пальцами шеи женщины, там, где под кожей билась сонная артерия. Пульс был нитевидным, жестким. — Яблоки заставляют стволовые клетки делятся, а старый каркас тканей не успевает их усваивать. Если мы увеличим дозу регенерата, у нее начнется спонтанный онкогенез. Опухоли сожрут ее за сутки.

— Я снизила инфузию до одной капли в минуту, — кивнула Рита. Она потерла виски. — Илья, кто она? У нее нет ни документов, ни телефона. Отпечатков пальцев нет — папиллярные линии сгладились от старости. Полиция считает ее бомжом, которого хватил удар.

— Пусть считают, нам же меньше бумажной волокиты, — отрезал Вольф. — Это не случайная жертва. Тварь, которая в нее вцепилась, была модифицирована. Направленная мутация. Кто-то превратил хронофага в биологическое оружие и протестировал на живом человеке прямо в центре Питера.

Маргарита наконец повернула к нему голову. В ее темных глазах плескалась смесь тревоги и профессионального скепсиса.

— Кому нужно красть время у людей? Это даже не мана. Человеческое время — низкооктановый ресурс. Для высших существ это как питаться соломой.

— Вот это я и собираюсь выяснить.

Вольф развернулся на каблуке здоровой ноги.

— Следи за ее энцефалограммой. Если мозг начнет давать темпоральное эхо — вводи галоперидол вперемешку с пылью лунного камня, иначе ее сознание разорвет между двумя возрастами. Я к Артуру.

Лаборатория некро-патологии находилась в самом конце коридора, за тяжелой гермодверью с предупреждающим знаком биологической и магической опасности. Внутри пахло формалином, реактивами и сладковатой гнилью — запахом, который не выветривался отсюда никогда.

Артур сидел за широким секционным столом из нержавеющей стали. Лаборант выглядел так, словно сам недавно перенес эксгумацию: всклокоченные волосы, серые круги под глазами, дрожащие руки. На столе, распятый серебряными иглами на толстом листе свинца, лежал мертвый хронофаг.

Теперь, когда фазовое смещение прекратилось, тварь выглядела омерзительно материальной. Смесь кольчатого червя и сколопендры, покрытая хитином, переливающимся бензиновыми пятнами. Из вскрытого вдоль брюшка существа вытекала густая серая слизь — переваренное человеческое время, стремительно испаряющееся на воздухе.

— Сделал срез? — Вольф подошел вплотную, игнорируя вонь, от которой у обычного человека мгновенно начались бы рвотные позывы.

— Сделал, — Артур шмыгнул носом и поправил сползающие на кончик носа очки в роговой оправе. Он кивнул на массивный электронно-эфирный микроскоп, занимавший половину соседнего стола. — Илья Андреевич, вы были правы. Это не эволюция. Это генная инженерия, причем уровня, которого я никогда не видел.

Вольф придвинул к себе табурет, тяжело сел и приник к окулярам микроскопа. На предметном стекле лежал тончайший срез нервного узла паразита, подсвеченный ультрафиолетом и слабой некротической аурой Артура.

Истинное зрение Вольфа в комбинации с оптикой дало четкую картину. Внутри клеточной структуры существа, сплетаясь со спиралями ДНК, светилась геометрия. Это были не просто руны. Это были сложные, фрактальные алгоритмы, выжженные прямо в белке.

— Я прогнал паттерн через базу данных Магического Надзора, — голос Артура звучал приглушенно из-за марлевой повязки, которую он натянул на лицо. — Это язык сигилов, основанный на мертвой аккадской клинописи. Но синтаксис... синтаксис современный. Как объектно-ориентированное программирование.