Отец моей малышки... за кафедрой!

Глава 1

Лиля

– Мам, ты здесь будешь утицца, да? – Масюня нетерпеливо дергает меня за руку, вертя головой так яростно, что удивительно, как она до сих пор еще шею не вывихнула. 

Я не отвечаю. Не могу говорить – дыхание застряло в горле. В голове туман, в ушах тяжело бухает. Или бахает? Мозги потомственного гуманитария на мгновение ожили, подыскивая правильное слово. И снова погрузились в кашу.    

– Лиля? Лиль… ты в порядке? – мама проводит у меня перед глазами рукой, словно проверяя, не упала ли я в обморок – прямо так, в толпе студентов, ожидающих, пока новый ректор разрежет алую ленточку и торжественно объявит детский сад для семейных студентов открытым.

Мои глаза прикованы к нему, к нашему ректору – как и у всех остальных. Но вовсе не по той же причине, что у всех остальных. Честно говоря, я вообще не могу поверить в то, что вижу. Что это не сон, что я не сошла с ума, что я действительно умудрилась записаться в университет, где этот человек работает начальником всех и вся, плюс еще и преподает!

Я не могу поверить в то, что он до такой степени не изменился, тогда как я за это время успела похудеть, располнеть, снова похудеть, перекраситься, обрасти естественным цветом и полностью поменять весь стиль одежды. Да и жизни тоже.

Нет больше той сумасшедшей, безбашенной девчонки, готовой на любые приключения, лишь бы не было скучно.

А он есть. Такой же, как и был. Красивый, импозантный брюнет с резким подбородком и пронзительным, насмешливым взглядом, всегда готовый развлечь скучающую студентку, непонятно как попавшую на занудную конференцию в чужой и далекой стране. Имеющий достаточно наглости объявить после ночи любви, что «мол, прости, но совсем забыл тебе сообщить, что я у тебя в этом семестре преподом – если верить твоему расписанию, конечно. Так что марш в холодильник за шампанским, мисс Печерская!»        

Черт возьми, у него даже прическа не изменилась! Те же модно-беспорядочные вихры и наверняка проведенная бритвой полоска высоко над левым ухом, заметная только если приподнять ему волосы рукой.

Я качаю головой. Как?! Как я умудрилась поступить в ВУЗ, заплатить за первый семестр и даже не проверить, кто в нем ректором?! Хотя, как я могла предположить, что судьба снова сведет меня с подлецом Зориным…

Резко приходя в себя, я хватаю Масюню в одну руку, ничего не понимающую маму в другую и, расталкивая толпу, чуть не бегу к выходу из дворика новопостроенного детского сада.

В конце концов, я не на бюджет поступила – найду, где учиться… Пропущу еще один годик, поработаю у Андрея, как он и уговаривал, накоплю побольше денег… Или вообще, выйду наконец за него замуж – он давно зовет. Глядишь, смогу в Лондон уехать доучиваться… Тем более, к тому времени можно будет отправить Масюню в школу – там, говорят, рано школа начинается… Или вообще буду онлайн учиться – сейчас это модно.

– Лиль, да скажи в чем дело-то! – устав от моего ритма, мама дергает рукой, высвобождаясь.

Мы – на самом краю толпы. Ректора уже не видно, но все еще слышно – приятный голос, хоть и низковат. Чувствуется, что если бы он не работал над ним, гремел бы басом – что плохо для любого лектора, потому как акустика. Или что-то в этом роде – уже не помню, что он там мне рассказывал.

Хотя, кому я вру? Все я помню – до самого последнего слова, до самой последней его улыбки и взмаха рукой с трапа частного джета, когда я, прижимаясь лицом к стеклу аэропорта, изо всех сил душила слезы.

И сообщение его помню последнее, хоть и приложила все усилия на свете, чтобы забыть.

Как там он написал – «Не волнуйся, я все оплачу»? И добавил снисходительно – «возьми потом отпуск, слетай куда-нибудь, развлекись. Счет вышлешь мне». Да, кажется, так там оно и было. А следующей смс-кой этот гад прислал мне номер главврача самой крутой московской гинекологии. Только не того отделения, где рожают. А того, где делают аборт.

Отпуская мамину руку, я украдкой вытираю слезу. У меня все хорошо, все хорошо – упрямо внушаю себе, как делала уже много раз. У меня есть семья – маленькая, но зато самая лучшая в мире. Есть прекрасная работа – несмотря, что не доучилась. Квартира в центре, доставшаяся от бабушки, есть даже машина – одна на двоих с мамой… Жених потенциальный есть, готовый взять нас с Масюней под свое крыло, он же мой работодатель.

А прошлое… пусть останется в прошлом. Чего о нем жалеть? Мало ли у кого какие в жизни были травмы и неприятности – я еще легко отделалась, можно сказать. Да и как можно о чем-то жалеть, когда такое чудо у меня появилось? Кто бы мог подумать, что у таких циничных гадов рождаются такие замечательные дети!

– Девушка, вы почему сбежали раньше времени?

До одури знакомый голос, строгий и почти-бас, заставляет меня в ужасе замереть на полушаге, в трех метрах от спасительной машины. Не успела, черт бы его побрал, на две секунды не успела!

Я не поворачиваюсь. Застыла, словно он меня не позвал, а околдовал. Что, впрочем, одно и то же, если речь идет о… нем.

– Мам, тебя дядя зовет! – дергает меня за руку Масюня, прижимаясь и кокетливо подглядывая из-за моего рукава на того, кто уже стоит за моей спиной.

– Простите… у нас срочные дела… вот, пришлось уйти, – оправдывается за меня мама, явно не зная, как обращаются к ректорам.

Да, я и сама не знаю. Господин ректор, что ли? Или по имени-отчеству? Странно вообще называть его как-то другому, кроме как по имени. Однако придется – будем надеяться, что он меня не узнал.

Тяжело выдохнув, я медленно поворачиваюсь. Заранее делаю лицо «взрослее» - о, я умею выглядеть взрослее! Я вообще теперь выгляжу старше, чем тогда, хотя прошло всего четыре года, и мне всего лишь двадцать три. Я очень умело крашусь, одеваюсь, как тридцатилетняя – мне неудобно выглядеть слишком юной рядом с дочкой и отвечать на бестактные вопросы по поводу возраста, в котором я ее родила.

Глава 2

– Может, объяснишь уже в чем дело? – устав ходить с обиженным видом, мама наконец сдается. Заходит в комнату и усаживается чопорно на стул, сложив руки на груди. – Чем тебе такой кавалер не угодил? Чем он хуже твоего Андрюши? Ты вообще помнишь, как к тебе отнеслась Андрюшина мамаша? Неужели хочется, чтобы твоя будущая свекровь называла тебя шлюхой, а нашу Масюню ублюдком?

– На какой из твоих вопросов отвечать первым? – бормочу, не поворачиваясь и бросая одну за другой в сумку вещи на выходные – больше дочкины, чем мои. Мне только две пары джинсов, свитер, легкое пальто, если пойдем гулять завтра днем, босоножки и смену белья. Кроссовки на ноги, косметики по минимуму… – Что еще? – оглядываю комнату.

Масюня в другой комнате, смотрит мультики, уверенная, что через час к нам в гости придет «дядя Саша». Уже даже приготовила для него новый тортик из смеси пластилина и бусинок-блесток.

Отсюда я вижу, как она поглядывает на часы, и тяжело вздыхаю – и зачем я научила ее понимать время в четыре года?  Нет чтобы подождать до пяти-шести, как все нормальные родители? Это же нонсенс – ребенок с трех лет умеет читать, понимать часы и даже складывать простые числа! Не зря мама вечно пеняет мне, что я мучаю дочку и лишаю детства – вот теперь и расплачиваюсь! Любому другому ребенку можно было бы запудрить мозги и сказать, что до прихода гостей еще уйма времени, но Масюня точно знает, что «дядя Саша» придет ровно через час.

Упс! Уже через сорок пять минут! Я ускоряю темп, складываю последние вещи, нагружаю сумку сверху игрушками и выхожу из комнаты.

– Зайка, поедем с мамой покатаемся? – предлагаю как можно более небрежно.

Масюня бросает озабоченный взгляд на часы.

– Куда покатаемся? А дядя Саса?

–  Дядя Саша позвонил и сказал, что занят. И сегодня не сможет приехать.

Дочка сморщивает в подозрении личико.

– Я не слышала тиефон.

Наклоняюсь, подхватываю ее на руки, целую в носик – она иногда так смешно глотает буквы, что это просто невыносимо.

– Ты не слышала, потому что я убрала на телефоне звук. Но он звонил – точно-преточно.

Мне совсем не нравится ее обманывать, но без этого сегодня никак. Вообще, в современной жизни без лжи никак – этот урок я усвоила очень хорошо. Как говорят в кино, «учителя хорошие были».

– Так ты ответишь на мой вопрос? – уже почти на выходе, меня останавливает мама.

Я понимаю, что ответить придется. Мало того – придется ввести ее в курс дела, хотя бы для того, чтобы «Александр Борисович» не смог использовать ее наивность для выяснения подробностей рождения Масюни.

Время еще немного есть, и я отправляю дочку обратно в комнату – уложить кукол спать.

Снова тяжело вздыхаю, чувствуя, как начинает раскалываться голова.

И выдаю всю правду, которую скрывала от матери все эти годы, сочиняя, что залетела от студента младше меня самой, когда ездила на ту гребанную конференцию по обмену. Убеждая, что взять с этого «папаши» нечего, и вообще, с таким отцом – одни хлопоты… Легче самой растить.

– Ведь справимся же, мам? – умоляла я тогда. – Справимся? У нас квартира своя, в случае чего, можно лишнюю комнату сдать, а?

Мать долго не сдавалась, но ни на какие аборты я не соглашалась – как-то с самого начала почувствовала, что у меня внутри живое существо – махонькое, живое и мое. Вот прям до мозга костей мое. Билась за ребенка как тигрица, хоть мать чуть не силком пыталась затащить меня в абортарий – что поделаешь, советская закалка… Сейчас, небось, стыдно даже вспоминать, как она себя вела себя тогда. Как орала на меня и обзывала почище Андюхиной мамы!

А потом стала выпихивать замуж – за всех, кого только могла найти. Неважно – старый, молодой, красивый, толстый, страшный…  

– И пусть крокодил! – кричала, потрясая кулаком. – Ребенку нужен отец! Кого ты воспитаешь одна? Ты сама еще девчонка безмозглая!

В этом вопросе мне тоже удалось отстоять самостоятельность, пусть и не без истерик. Всех приведенных мамой кавалеров я отшила, нашла подработку, потом смогла устроиться на хорошее место – пусть и самоучка, но нативный редактор я умелый, и уже лет с шестнадцати зарабатываю, настраивая рекламу, очень даже неплохо. Да и мама на зарплату не жаловалась, будучи начальником отдела в банке.

А спустя положенных девять месяцев родилась Машенька, и тут уже даже мама отстала – погрузилась в няньченье с головой и ни о каких кавалерах для меня больше не вспоминала. Даже жалела, что папа не дожил до такой прекрасной внучки – хоть раньше и кричала, что отец меня бы выгнал за то, что принесла в подоле.

Еще немного потом, полгода назад, в нашей конторе появился новый исполнительный директор. Андрей Артемыч Баламов, молодой человек всего на пять лет меня старше – сынок двоюродной сестры генерального, как я узнала уже потом. Несмотря на неискоренимое мажорство и нахрапистость, с Артемычем мы нашли общий язык также быстро, как когда-то с Сашей – с той лишь разницей, что с Артемычем мне как-то… не леталось.

Ну, не леталось и не леталось, решила я после нашей первой ночи вдвоем. Матери-одиночке надо быть скромнее и прагматичнее. Да и налеталась за свою жизнь так, что теперь хотелось только покоя. Важнее, в самом деле, что Андрей согласился предоставить мне свободный график и сдельную работу из дома – что позволит мне вернуться, наконец, к учебе.

Тут же вспомнились увещевания мамы, что ребенку нужен отец, и хоть Андрюха на эту роль не совсем подходил, я благосклонно принимала его ухаживания, параллельно прощупывая почву, насколько он готов к женитьбе. Прощупывала, прощупывала… пока не познакомилась с мадам Баламовой, вдовствующей королевой семейства.

Вот тут-то я и огребла по полной. Вот тут-то и поняла, что отец-отцом, а такая бабушка ребенку точно не нужна.

– Даже и не думай охомутать моего Андрюшеньку! Вот тебе Андрюшенька! – выждав момент, когда мы остались с ней одни, маман потрясала перед моим носом покрасневшей от напряжения "фигой". – Нацелилась она! Думаешь повесить на нас своего ублюдка, да? 

Глава 3

Александр

О, я искал ее, мою безбашенную Нью-йоркскую пассию. Долго искал. Все фамилии прошерстил в списках университета, в том числе и ее родного. Потратил на это полгода, если не больше. И нашел бы, непременно нашел. Если бы девчонка не сделала самую большую глупость в своей жизни – ушла с учебы. Просто отчислилась – как мне доверительно сообщили в ее деканате. Даже не взяла академ. Просто ушла.

Это помимо того, что она вдруг пропала из всех соцсетей – не то, чтобы у нее там было активное присутствие. Но там хотя бы город можно было посмотреть, где она теперь! Когда мы встречались, она вроде как собиралась с матерью перебираться в Москву из своего захолустья, после смерти отца. Но кто ж теперь в Москву не собирается? Собираться не значит перебраться.

И тем не менее, я приложил все усилия, что после защиты докторской оказаться именно там – в Москве. Хоть преподом, хоть кем – лишь бы в Москве.

Мне повезло. В одном из новых отделений Вышки проводился негласный поиск всей административной верхушки, о чем меня ввели в курс задолго до того, как об это стало известно другим кандидатам. Для высшей административной должности требовалось дополнительное образование – по образовательной части, разумеется. И ура! Оно у меня было! Не самое престижное – Лондонский педагогический колледж, однако это были всего лишь формальности. Моей главной фишкой стала докторская по развитию и глобализации онлайн-коммерции – именно эта тема стала главной направленностью нового кампуса.

Не знаю почему, но когда мне сообщили о назначении на должность ректора в Москве, я почувствовал надежду. Она ведь не доучилась, моя девочка… А вдруг? Чем черт не шутит?

Сто раз проклял себя за то идиотское сообщение. Но ведь кто ж знал, что для нее это окажется так важно! Архи-важно! Настолько важно, что она заблокирует мой номер и навсегда исчезнет из моей жизни. И ведь всего лишь предложим подумать о том, что она еще слишком молода, чтобы посвящать всю себя материнству. Конечно, добавил, что позабочусь о финансовой стороне вопроса, как же иначе? Собирался сам за всем проследить, быть с ней рядом… А уж потом, через пару лет – когда созреет… доучится в конце концов…

Но судьба распорядилась иначе. Она пропала с моих радаров.

И вот теперь… теперь я с трудом мог поверить своим глазам. С трудом узнал ее – разодетую как настоящая леди, элегантно накрашенную, цветущую и такую же прекрасную, как и тогда. Даже еще прекраснее…

И с ней ребенок. Мой? Не мой? Матери-одиночки не «цветут» нигде в мире. Они борются за существование, выдирают из жизни все, что только могут. Или опускаются, нищают и уходят на самое дно.

Значит, не мой? Неужели Лиля вышла замуж и успела родить так скоро после того, как сбежала от меня? А вдруг мой? Родила и нашла быстренько жениха – подкинуть ему моего ребенка, как любят делать женщины в безвыходном положении? Тогда зачем меня приглашают в гости? Может, уже развелась?

Черт, как же разобраться-то?! Ведь не скажет сама, как пить дать не скажет!

Что же ты наделала, моя Дикая Лилия? Что я сам наделал?

***

Сдавливаю голову и издаю глухой стон от разрывающей мозг головной боли.

– Сашенькааа…

Твою ж мать! От неожиданности дергаюсь и даже ругаюсь сквозь зубы – Алла умеет подкрасться незаметно! Она по жизни такая. Как лиса – все время поджидает в кустах, а когда ей что-то нужно, выскакивает и вонзает в тебя свои острые коготочки. Фигурально и буквально выражаясь.

– Ты меня до инфаркта доведешь… – громко выдыхаю, крутя головой.

Она хмыкает, прижимается сзади, ее умелые руки скользят вокруг моей талии… Теперь она напоминает мне змею. Двух змей, которые пытаются оплести меня с обеих сторон. Хватаю одну из них, прежде, чем она достигнет цели – уже нацелилась под ремень.

– Слушай… Башка раскалывается, ей богу. Давай сегодня просто разъедемся по домам…

Она издает за моей спиной обиженное «ууу» и я сразу же представляю ее губы уточкой. Изящные, слегка поддутые силиконом губы… Или чем там их сегодня поддувают...

– Ты прям как женщина – голова у него болит…

Однако, она не настаивает – отходит и начинает собирать бумаги, которые мы подготовили для завтрашнего доклада перед комиссией из министерства. Причем делает это с таким показушно-равнодушным видом, что мне становится ее жалко.

– Это из-за нее, да? – наконец не выдерживает. – Из-за этой девчонки?

– Не говори глупостей! – обрываю ее слишком быстро – раньше, чем она успевает договорить. Потому что знаю, что она права. – Я ведь уже рассказал тебе, в чем дело. Мне надо знать, мой ли это ребенок.

Она резко оборачивается, роняя несколько листов из доклада на пол.

– Так закажи проверку ДНК, если дело только в этом! Ты ведь в курсе, что можно потребовать установление отцовства через суд? Зачем переться к ним в гости? Что ты собираешься там делать, сидя за ужином? Определять унаследовал ли ребенок твои хорошие манеры?

– Я собираюсь поговорить с ними по-хорошему – в мире нормальных отношений так иногда делают, знаешь ли. Узнать день рождения ребенка, сопоставить даты. Возможно, договориться о добровольной проверке ДНК. Меньше всего мне хочется разводить конфликт на пустом месте, а тем более, если Лиля на самом деле мать моего ребенка и мне с ней еще общаться и общаться.

Я так же показушно небрежен, как и Алла. Мы оба лжем – я, скрывая свои истинные планы в отношении бывшей, она – делая вид, что ей на эти планы… не наплевать. Впрочем, у нее нет другого выхода – она ведь столько раз доказывала мне, что ревнуют только дуры, а умные понимают, что мужчина – существо полигамное, и предпочтут в нужный момент закрыть глаза…

Начинать вести себя как те самые дуры – значит и себя к ним приписать. Вряд ли у Аллы хватит смелости быть честной с собой. Она ведь так старается всегда выглядеть умной…

И все же ее выход из положения меня шокирует.

Глава 4

По дороге я перебираю и рассматриваю подаренные мне малышкой драгоценности. Сказать, что я восторге от такой непосредственности – ничего не сказать. Это явно не зашуганный, явно любимый ребенок, который не стесняется говорить все, что думает, не комплексует и не жадничает. Получается, живут в достатке, на уровне среднего класса. Уже хорошо.

Я хмурюсь, вдруг не уверенный в том, что это хорошо для меня. Если устроенная и обеспеченная Лиля не захочет общаться со мной, подкуп не сработает. Не нужны ей будут мои деньги и подарки.

Значит, надо действовать по-другому. Но как? Как загладить обиду, которую холили и лелеяли целых четыре года?! Тут ведь не поможет ни один букет. Надо разговаривать убеждать, обхаживать… Возможно, проявить немного больше настойчивости, чем я привык проявлять, всегда окруженный женщинами, готовыми сами прыгнуть ко мне в постель.

Со стороны ребенка тоже вполне можно действовать, раз она ко мне так сразу прониклась. Матери ведь абсолютно серьезно считают, что дети и лошади хороших людей не боятся… Конечно, дети не мой конек – но ведь и не чей поначалу. Буду пробираться наощупь, действовать по интуиции. Посмотрим, как Лиля мне откажет, когда я приду к ним с тремя билетами… ну, допустим в цирк. И вручу их напрямую Машеньке.  

Сам себе усмехаюсь – раскатал губу, Наполеон хренов… Надо сначала выяснить, может, это вообще не мое дитя.  

Снова кручу в руках подарки, всматриваюсь, подношу близко к глазам. Даже нюхаю. Иррационально мне хочется расшифровать это подношение. Понять предпочтения этого ребенка и сравнить их с моими, детскими, найти параллели и похожести. Понятно, что я не увлекался куклами и тортиками, и все же, возможно проследить нечто наследственное… Пытаюсь вспомнить, забивал ли я в детстве карманы мелкой ерундой, позже раздавая ее понравившимся мне знакомым…

И вдруг понимаю, что все это глупости. Потому что, по большому счету, мне плевать мой ли это ребенок. Я хочу Лилю себе. Даже если она сделала тогда аборт и позже родила неизвестно от кого. Даже если у нее есть другой. Даже если не любит меня больше.

Стиснув челюсть, сжимаю игрушки в кулаке. Я. Хочу. Ее. Себе. Повторяю как мантру снова и снова. Хочу. Себе. Точка.

И добьюсь ее – чего бы мне это не стоило. Потому что я всегда добивался своего в жизни, и нет никакой причины, чтобы в этот раз получилось по-друго…

– Здесь нет проезда, Александр Борисович, – неожиданно встревает в мой аутотренинг водитель, останавливаясь напротив забаррикадированного клумбами въезда во двор. – Будем объезжать с другой стороны или пройдетесь?

– Пройдусь, – коротко отвечаю, взглядывая на часы и понимая, что все приехал слишком рано. Выхожу из машины вместе с купленными цветами и коробкой дорогих конфет, бросая водителю: – Жди здесь. Я позвоню, когда можно будет уехать.

Морщась от солнца, задираю голову и оглядываю старый жилой комплекс со стороны улицы. Что ж, неплохо… Не новостройка и не бизнес-класс, конечно, но вполне себе приличное жилье для одинокой девушки с ребенком и мамой. Почти центр. Наверняка, квартира в наследство досталась.

Все также осматриваясь, обхожу цветочные баррикады, явно установленные, чтобы чужие машины не парковались во дворе, и захожу в полутьму, под арку дома, который идет параллельно улице. Хочу достать мобильник – посмотреть точное расположение ее подъезда в этом комплексе…

И понимаю, что в свободной руке все еще зажат пупс вместе с расческой и тортиком. Открываю ладонь…

– Твою ж дивизию! – громко ругаюсь.

Оказалось, что тортик от тепла руки расплавился, потерял форму и сросся со всем остальным, облекая в свою субстанцию и расческу, и несчастного пупса! Вот я кретин!

Следующие несколько минут я провожу, отложив конфеты и цветы на ближайшую скамейку и пытаясь разлепить получившегося пластелинового монстра на отдельные составляющие. Кое-как у меня получается, хотя на кукле остаются грязно синие разводы, которые теперь надо где-то отмыть. За неимением воды, слюнявлю палец и пытаюсь оттереть въедливую краску.

Надо сказать этой девчонке, что торты синими не бывают! Как, впрочем, и идиотов, умудряющихся испортить незамысловатый детский подарок.

Уже без всякой надежды, еще несколько минут я пытаюсь придать тортику его утраченную форму. Но у меня получается в лучшем случае кулич, слепленный неумелой хозяйкой. Синий. С зелеными пятнами по всему полю.      

Слегка приминаю верх, чтобы сделать кулич ниже и… превращаю его в лепешку. Снова ругаясь себе под нос, перестаю бороться с собственными пальцами и выбрасываю уже совершенно бесформенный кусочек пластилина в кусты. Надо будет извиниться и сказать, что я не устоял и сожрал тортик. Это же еда, в конце концов!

И тут мне становится не до тортиков и куличей. Потому что мимо, по внутренней дороге уютного дворика проезжает белый внедорожник, из приоткрытого окна которого я слышу знакомый и отчаянный детский визг:

– Дядя Саса!!

Окно тут же закрывается, машина дает газу, направляясь к другому выходу из двора…

Я прихожу в неистовство. Их похитили! Мою Лилию и моего ребенка, кровного или нет! Их обеих украли и увозят неизвестно куда! Возможно, ради выкупа!

Кровь вскипает, мысли взрываются в пенистую кашу. Секунду я стою на месте, пытаясь решить, что предпринять, а потом ноги сами бегут обратно на улицу. Ноги быстрее мозгов поняли, что за машиной им не угнаться, и надо ехать в обход – пытаясь объехать двор быстрее, чем белый внедорожник выедет на трассу!

Слава богу, Вадим не вышел из машины купить кофе, все так же сидит за рулем, прикурив сигарету… Топая по брусчатке, как африканский слон, добегаю, рывком открываю дверь.

– Вперед! – задыхаясь, командую оторопевшему водителю. – В объезд… надо успеть… белый Мерс… надо догнать…

Вадиму явно не хватает впечатлений в жизни, потому что он с готовностью и даже радостно устремляется в погоню. По дороге я вспоминаю последние несколько цифр из номера машины, которые запомнил благодаря своей отличной визуальной памяти.

Глава 5

Лиля. Четыре года назад.

– Нет, ну это же совсем некрасиво! – шепчет по-английски кто-то сзади и щекочет меня чем-то в районе шеи. Я подскакиваю от неожиданности и тут же стушевываюсь, когда понимаю, что привлекла внимание теперь не только соседей по ряду, но и самого лектора.

Вот ведь зараза! И так на меня уже все косятся, не понимая, что делает явный подросток в черной косухе с проколотой бровью на лекции, где самому младшему из слушателей на вид лет пятьдесят. И, как всегда бывает в таких ситуациях, все идет мне назло! Телефон вдруг решил зазвонить, который я думала, что выключила… теперь вот это!

Я замираю, выжидая, когда все снова про меня забудут… и медленно разворачиваюсь на стуле, готовая сжечь гневным взглядом того, кто посмел ко мне прикоснуться, да еще в таком интимном месте, как шея. И встречаю еще одного слушателя этой гребанной лекции, который моложе пятидесяти.

Нет, не такой же сопляк, как и я, но явно не под полтинник. По выражению глаз понимаю, что россиянин. За пределами родины все наши узнаются именно по выражению глаз – острому, испытующему и немного насмешливому. С поддевкой.

– Вы что делаете? – возмущенно шепчу одними губами.

Он вдруг наклоняется – так резко, что я еле успеваю отдернуть голову, иначе мы столкнулись бы носами. Или поцеловались.

– У вас аж две этикетки торчали, из-под куртки и из-под футболки. Я заправил, – доверительно шепчет он, с такой неподдельной заботой, что я понимаю, что издевается.

Не найдясь, как ответить, неопределенно фыркаю и отворачиваюсь. Пытаюсь сосредоточиться на лекции, на своих мыслях, но перед глазами продолжает стоять его лицо – так четко и ясно, будто я продолжаю его видеть. Закрываю глаза, чтобы проморгаться, выкинуть его из головы… но вижу это лицо еще четче. Сдаюсь и от нечего делать начинаю его рассматривать своим внутренним взором, словно на фотографии.

Чуть вытянутое, с выразительными скулами и широким лбом… Глаза ярко-голубые, почти синие. Ясно, что при определенном освещение они темнеют, а при другом – становятся почти серыми. Странный цвет… манящий и отталкивающий одновременно… Подбородок чуть более резкий и угловатый, чем принято по классическим канонам красоты – хотя кто решает, какие они, эти каноны…

Вихрастый. Почти лохматый, но это специально, я знаю. Прическа а-ля «художественный беспорядок», особенно популярная у представителей богемы и творческой интеллигенции. Тоже на любителя, но в данном случае мне нравится. Модная небритость – тоже на любителя, но мне даже интересно, какова она на ощупь, эта его почти-борода…

А вот губы… губы идеальны во всех отношениях. Ровные, четкие и по-мужски крепкие даже на вид. И не розовые, как у многих, а светлые, почти белесые, лишь немного выделяющиеся на фоне кожи, что придает незнакомцу англосаксонский вид. Вот никогда бы не догадалась, что он русский, если бы не глаза!   

Образ расплывается перед глазами, и мне вдруг совершенно необходимо посмотреть на этого наглеца еще раз – запечатлеть его у себя в мозгу уже надолго. Придумываю повод, на который имею полное право после его выходки, и вспоминаю анекдот про мужика, который женщине в театре вытащил из попы застрявшее платье.

– Вы прям как тот мужчина из анек… – начинаю шепотом, одновременно разворачиваясь.

И замираю – его кресло пустое. Только с соседнего на меня пялится какая-то мадам с папкой в руках, презрительно кривя губы. По взгляду, тоже из «наших».

Смотрю на нее непонимающе несколько секунд, хлопая ресницами. И внезапно что-то во всей ее вызывающе-презрительной позе заставляет меня действовать – и я срываюсь с места, подхватывая сумку и телефон и низко наклонившись в проходе между рядами. В несколько шагов достигаю выхода из аудитории, просачиваюсь в дверь и оказываюсь в пустынном, величественном холле в стиле модерн. Оглядываюсь в недоумении – куда он мог деться? Задираю даже голову, хоть самой и смешно, что ищу его на потолке, между светильниками и мраморными столбами.

Мое поведение абсолютно не рационально, но меня это не особо заботит. Если бы я была рациональной, то никогда не решилась бы поехать по этому добанному обмену, куда меня пригласили в ответ на составленное чуть ли не на слабо заявление. Нет, я, конечно, разбираюсь в онлайн-коммерции и подрабатываю в этой сфере уже довольно давно, но исключительно в качестве таргетолога-самоучки, и никакие «исследования» в этой области не планирую. Учиться я поступила на совершенно посторонний предмет, лишь отдаленно связанный с рекламой – просто потому что в нашем городке не было настолько профилированного факультета ни в одном ВУЗе.

Однако, по всей видимости, Нью-Йоркскому университету надо было освоить бюджет, выделенный на перспективных студентов из других стран, и я попала под этот маховик судьбы. Вряд ли мне довелось бы в ближайшие годы посмотреть Америку, если бы не эта счастливая случайность.

Но счастливая ли?  Я уже начала сомневаться в этом. Кампус, в который я должна была ходить на лекции, был по-современному скучный, весь построенный из серого бетона и стекла, а вот общежитие, в которое меня определили, наоборот, располагалось в старом, кирпичном здании, в котором, по всей видимости, изоляцию съели мыши. Там было жутко холодно и шумно из-за тонких стен и окон – ко всему прочему, мои окна еще и выходили на шумную, проездную улицу.

Еда, которую я могла себе позволить, тоже не радовала, будучи настолько одинаково-однообразной, что на второй день после прилета я уже даже не смотрела на названия забегаловок, в которых я ее покупала.

Ну и вишенкой на торте послужил тот факт, что приехала я до начала семестра, во время зимних каникул, и обязательная для моего посещения научная конференция по корпоративному праву проходила в совершенно пустом и от того еще более унылом кампусе, если не считать напыщенных профессоров, которые съехались со всего мира послушать своих заумных коллег. Общаться было совершенно не с кем.

Глава 6

– Вы засняли этот поцелуй на камеру?

Я отшатываюсь на стуле, глаза лезут на лоб.

– Что? Зачем мне снимать эту гадость?!

Семейный адвокат, к которому меня направил мой, личный, смотрит на меня беспристрастно, но уже с некоторым сожалением.

– Было бы прекрасное доказательство ее аморального поведения – детская площадка все-таки. Рядом трехлетний ребенок. Еще парочку таких инцидентов, вкупе с какими-нибудь фотографиями из прошлого… Судя по тому, что я уже нарыл, девица ваша – взбалмошная, вполне может всплыть какая-нибудь фотосессия в стиле ню…

– Простите, но мы, похоже, не сработаемся, – резко отодвигая стул, я встаю. – У меня нет цели отнять у девушки ребенка, а уж тем более такими подлыми способами. Моя цель – установить отцовство и поучаствовать в их жизни хоть каким-нибудь образом. Допустим, начать платить алименты – которые мать моего ребенка может и не взять добровольно…

– Вам необязательно использовать все козырные карты, – так же беспристрастно реагирует адвокат. – Иногда достаточно их просто обозначить, чтобы женщина стала… сговорчивее.

– Вы предлагаете мне шантаж? Запугивание?

– Я предлагаю вам… манипуляцию. Молодые матери очень эмоциональны и один только намек на обстоятельства, которые могут привести к потере опеки может дать нам желаемый результат.

Умом я понимаю, что он прав. Что в его деле по-другому нельзя – все средства хороши для достижения цели, и наоборот, все цели оправдывают любые средства.

Да, я хочу, чтобы Лиля согласилась общаться со мной, и дала разрешение на мое общение с Машей. Это – моя цель. И если есть что-то, что приблизит меня к ней, почему я должен быть щепетильным? Она ведь не заботилась о моих эмоциях, когда лизалась с этим… этим…

Про себя я усмехаюсь – подонком, хочешь сказать? А сам-то кто? Мало того, что испугался тогда ребенка от любимой девушки, так теперь еще и собираешься запугать ее тем, что отберешь малышку? Ее единственную радость в жизни? Ее кровиночку, которую она выносила, несмотря на то, что ты, козел, хотел уничтожить ее еще в утробе?

Так кто из вас подонок?

Разворачиваюсь и направляюсь к двери, чтобы никогда больше не возвращаться в этот гадюшник. И уже на самом пороге меня останавливает все тот же беспристрастный голос.

– У ее нового парня – английское гражданство, помимо российского, – сообщает мне адвокат. Всеволод, кажется его зовут. Длинное, несуразное отчество выскочило из головы.     

– И что это означает? – медленно спрашиваю, поворачиваясь, хоть и сам уже догадываюсь, что это может означать.

– Если она выйдет за него замуж и уедет в Великобританию, своего ребенка вы больше не увидите, – подтверждает мои опасения адвокат.

С минуту я остолбенело молчу, словно пыльным мешком огретый. В голове вдруг становится так шумно и горячо, словно я с кем-то там остервенело спорю, хоть слов и не разобрать.

Но ведь она еще не вышла замуж! – наконец выкрикивает кто-то финальным аргументом. Я киваю этому кому-то как наиболее логичному из всех моих внутренних голосов. А заодно и адвокату, попутно вспоминая, что его отчество – Евгеньевич, как и у моего родного дяди. Как я мог такое забыть?

– Спасибо, Всеволод Евгеньевич, за ваши советы и за новую информацию. Я попробую еще раз… объясниться с ней. И думаю, я смогу предусмотреть момент, когда… и если! она захочет уехать из страны.

Адвокат небрежно кивает, словно уверен, что это наша с ним не последняя встреча.

– Да, да, конечно. Я послал вам нашу электронную визитку на телефон, если передумаете. А я позвоню, если узнаю от нашего детектива, что она купила билет на самолет.

Меня передергивает от его последних слов, и я выхожу, улыбаясь пустой, ничего не значащей улыбкой молодой секретарше.

***

Вечером я готовлюсь к завтрашнему докладу. Точнее пытаюсь готовиться, потому что мысли совсем не там, где они должны быть. Они в прошлом – чудесном и бесшабашном, рядом с девчонкой на пятнадцать лет меня младше, которую я пытаюсь впечатлить дорогими ресторанами, поездкой в горнолыжный курорт (куда в это время года слетаются все знаменитости) и собственной эрудицией, потому что она явно растекается лужицей от всего, что я ей рассказываю с умным видом.

Вскоре, я уже не готовлюсь к докладу, а просто думаю. Вспоминаю ее…

И пью. Много, обильно и фактически на пустой желудок, если не считать пары оливок и нескольких долек лайма. Пью так, как привык в разъездах – дорогой коньяк с дробленым льдом, и я – медленно поглощающий его на фоне темнеющего городского пейзажа.  

Когда-то я дал себе зарок не выпивать в одиночку – не перенимать эту идиотскую западную привычку, приводящую к алкоголизму и депрессии. Выпивка требует веселья – шумной компании, лихих катаний ночью на лодке и купания голышом между прибрежными зарослями тростника. Шашлыка, пахнущего луком, и женщин, пахнущих нежными духами и летом.

А вот это вот медленное посасывание из одинокого, дребезжащего стакана – неестественно и противно, даже если все это делать на фоне самого красивого пейзажа в мире и под джаз из встроенных акустических колонок.   

Это ведь она меня научила – веселиться по-нашему, по-русски. Так, как я не веселился с юности, потому что считал, что не пристало человеку моего положения шляться вечерами по клубам в обнимку с юной красавицей, нарываясь на неприятности на каждом шагу. Черт, я даже подрался с кем-то из-за нее на углу пятой и восьмой, куда мы забрели чуть ли ни под утро. О да, в этот день Манхеттен мне открылся с самой неожиданной стороны!

Но даже это сейчас вспоминалось с ностальгией и умилением – мои окровавленные кулаки и нос, который каким-то чудом умудрились не сломать. Тогда я кажется, уложил троих, чудом сбежав вместе с Лилей в такси от вызванной соседями полиции…   

Звонок мобилы нарушает мое полупьяное оцепенение. Я кошу глазом и морщусь. Алла.

Вот ведь еще одна проблема на мою голову! С какого хрена я с ней связался – с женщиной, которую никогда не любил? Да, она сама прыгнула ко мне в постель, но это должно было оставаться в плоскости удобных для нас, свободных отношений. Мы должны были остаться друзьями, изредка помогающими друг другу получить разрядку, а вместо этого она пролезла чуть ли ни в статус моей невесты.  

Глава 7

На следующий день неудовлетворенный и злой Андрей отвозит нас с Машей домой. Я и сама не знаю, зачем у него ночевала – судя по всему, никаких проблем я этим не решила. Еще рассорилась с единственным мужчиной, который мог бы выручить меня в данной ситуации.

Мне просто совсем, совершенно не хотелось с ним сегодня спать. И понимая причину этому, я себя люто ненавидела.

Как, с какого хрена я еще не равнодушна к Зорину - этому эгоисту, чуть не затащившему меня четыре года назад на аборт?! С какой стати все еще вижу его физиономию, закрывая глаза?!  

Я должна, обязана видеть Андрея – моего парня, босса и, скорее всего будущего жениха (если, разумеется, он сможет усмирить свою мамашу)!

Пока переодеваюсь и собираюсь ехать в университет забирать документы, решаю, что надо непременно наладить контакт с мадам Баламовой. Пусть узнает меня как порядочную женщину, не собирающуюся претендовать на их семейные миллионы.

Масюня досыпает, забравшись к бабе под бочок, я же тихонько выхожу из квартиры. Сажусь в свою любимую Кию, завожусь, собираюсь вырулить из ряда припаркованных машин… и вскрикиваю. Прямо на дороге, не давая мне выехать, стоит он. Александр Борисович Зорин. Мой ректор, мой бывший любовник и несомненный отец моего ребенка.

Прежде чем я реагирую, меня буквально пронзает до странности мистическое совпадение с Масюниным сном – вот именно так, скорее всего, она его и увидела.

– Что тебе нужно, Алекс? – я высовываюсь из окна и специально, еще раз называю его нелюбимым именем.

Один Бог знает, чего мне стоило обратиться к нему напрямую – не заикаясь и не путаясь в словах.    

Он, ожидаемо, хмурится.

– Нам надо поговорить, Лиля. Хватит уже бегать от меня…

И решительно, безо всякого стыда, обходит машину, собираясь по всей видимости, усесться рядом со мной на пассажирское сиденье.

В панике от того, что сейчас окажусь с ним рядом, я даю по газам и резко выруливаю вбок, но он уже успел схватиться за ручку дверцы, и та тянет его, заставляя податься вперед всем телом. Чтобы не упасть, он делает широкий шаг вперед и уходит ногой вниз, в какую-то дыру в асфальте – судя по звуку, наполненную водой. И рушится, вслед за отъезжающей машиной, лицом вниз, исчезая из поля моего зрения.

Уже в полнейшем ужасе, я торможу, выскакиваю, бросая машину на середине дороги, бегу сломя голову обратно к нему. Сердце готово выскочить из груди – не дай Бог я его убила! А если ранила?! А если он из-за меня ногу сломал?! И что я скажу Маше, которая именно это и увидела в своем сне?!

Пока добегаю, он уже на ногах – стоит, тяжело опираясь о багажник чужой машины. Его ноги мокрые до колена – вся штанины вымочена насквозь. А левая – о ужас! – как-то странно подогнута.

– Ты в порядке? – обхватываю его за пояс, даю опереться о свои плечи. Он явно не против.

– Понятия не имею… – хрипит он и морщится, словно от боли. – Сейчас проверим.

Когда он перемещает свой вес на меня, я даже слегка зажмуриваюсь, потому что прекрасно помню, сколько весит эта гора тренированных мышц, но отчего-то мне не тяжело – он скорее прижимает меня к себе, нежели наваливается. Осторожно перемещает вес на поджатую ногу и издает глухой и весьма страдальческий стон.

– Твою ж… Черт… Как бы не перелом…

У меня леденеет сердце. Хочется плакать и я изо всех сил прикусываю губу, чтобы не разреветься. Что ж я за чудовище такое – живого человека чуть не угробила?!

– У тебя телефон в кармане? Надо вызвать скорую... – выдавливаю из себя и, не спрашивая разрешения, начинаю шарить по его карманам. Сначала по внешним, потом, ничего не обнаружив там, по внутренним карманам штанов и рубашки.

Александр Борисович странно цепенеет, словно окаменевает, и я физически чувствую, как воздух накаляется и теплеет вокруг его тела. Боже, неужели, у него поднимается температура? Или это… это… столбняк?!

Я ахаю. Ну, конечно! Все признаки столбняка на лицо! Я, конечно, не очень помню, отчего бывает столбняк, но по логике все сходится! Может, он еще и головой грохнулся – того и гляди, в обморок упадет и застынет, как деревянная доска.

Там, вроде бы еще бледность смертельная должна быть при столбняке, вспоминаю я и задираю голову, чтобы всмотреться в его лицо – а ну как уже смертельно побледнел?

Однако, лицо господина ректора вполне себе розовое. Покрасневшее, я бы даже сказала – особенно в районе скул. Рот приоткрыт, глаза же, наоборот – полузакрыты и странно потемнели, что заметно даже из-под ресниц.      

Подозрение, что все это неспроста и совсем не то, чем кажется, накрывает меня, но среагировать я не успеваю – слишком уж он близко. Слишком плотно меня уже держат его руки, имея все возможности прижать еще ближе. И делают это – крепко подхватывают меня и… я в ловушке. В ловушке его близости, тепла, рук, глаз… Словно пришпиленная к доске бабочка я замираю, вяло сопротивляясь свободными конечностями…

– Лиля… – произносит он с некоторым удивлением, закапывая руку сзади мне под волосы. А потом наклоняется ближе, и я вижу свое отражение в его глазах… И почему-то вижу себя тогдашнюю, а не теперешнюю – влюбленная девчонка с пирсингом в брови, которой кажется, что впереди еще целая бездна любви и бессонных, счастливых ночей в его элитной мансарде старого нью-йоркского лофта.

И он целует меня – как раньше, как тогда, когда мы были счастливы.

Обмирая от нежданного удовольствия, я откидываю голову, чувствуя, как зрачки мои уходят под веки. Его губы – мой сахар, мой наркотик. Моя самая главная слабость и мое падение.

Я могу целовать его вечно. Всю жизнь, пока мы оба не сморщимся от старости…

И, боже мой, как же охренительно он умеет целоваться! От его поцелуев выключается тот остаток мозгов, который еще сохранился после его близости.

В какой-то момент мне нужен воздух, я отклеиваюсь от его губ и жадно вдыхаю. И тут, вместе с воздухом, реальности захлестывает меня с головой.

Глава 8

Александр

С самого субботнего утра я хожу, не чуя под собой ног. Даже не счастливый, а какой-то… пришибленный. Пришибленный счастьем – что заметно сказывается на моих умственных способностях. Новую монографию, над которой я обычно работаю по выходным, приходится отложить до лучших времен.

А больше делать-то и нечего – только мерить ногами квартиру, тоскливо поглядывая то в сторону мобильника, то в сторону бара с недопитым вчера коньяком.

В понедельник, она сказала. Мы встретимся в понедельник, не раньше. После того, как она «подумает», сходит на свою первую пару, а Машенька заценит свой новый детский сад.

«Нет, я не уверена, что простила тебя» – заявила она.

И в том, что останется в моем отделении Вышки, она тоже не была уверена. «Посмотрим», «пока не знаю», «там будет видно» – вот и всё, что мне вчера отмерили. Скупо, конечно, но справедливо.

И теме не менее, проснувшись в воскресенье утром, я чувствую, что не выдержу еще одних суток тупого зависания в ожидании хоть какой-нибудь весточки от нее. В надежде, что сама не выдержит и решит приблизить нашу встречу.

– Черт возьми, Лиля, ты ведь сама не против! – рычу на молчащий телефон, чувствуя себя полнейшим идиотом и стокером – так кажется называют тех, у кого поехала крыша на фоне безответной любви. Очень жаль, что у нее нет профиля в соцсетях, иначе бы мне точно было чем сегодня заняться.

Часам к двум вспоминаю, что кроме Лилии Печерской существует еще и остальной мир, в частности вверенный мне университет. И даже тут умудряюсь свести все к ней, к моей Лиле и к Машеньке. Подрываюсь и еду на кампус, проверить все ли в порядке в тех местах, где завтра они обе будут ходить, сидеть, обедать и дышать воздухом в перерывах.

Убеждаюсь, что с воздухом, как и полагается в центре мегаполиса, так себе, но в остальном вполне себе соответствует моим высоким стандартам – в детском саду все вылизано, кроватки красиво застелены в ожидании первых «клиентов», меню на завтра довольно привлекательное – если вы любите рыбные котлеты и пареные овощи, разумеется.  

С помещением, где будет учиться Лиля, тоже все неплохо, однако в аудитории стоит сыровато-затхлый запах, и я немедленно вызываю техническую службу, чтобы все проветрили, установили освежители воздуха и провели влажную уборку. А в самом ближайшем будущем составили смету на центральное кондиционирование всего Восточного крыла.

Лиле и так непросто будет учиться с ребенком, не хватало еще чтобы ей было жарко и душно.

Оставшиеся полдня занимаюсь составлением программы академической помощи молодым матерям, которую собираюсь проспонсировать из собственных средств, а позже подключить учредителей, под предлогом благотворительности. Заодно набрасываю план интернатуры в фирме, которую возглавляет мой хороший друг – с весьма привлекательной зарплатой. Как бы быстро или медленно не складывались наши с Лилей отношения, из-под крыла этого пижона в модной куртке надо ее забирать.

И, наконец, сам пижон.

Я откидываюсь в кресле, разглядывая его наглую физиономию, открыв во весь экран фотографию из ВК – уж этот-то говнюк ведет ОЧЕНЬ активную социальную жизнь.

Может, ты еще не в курсе, моя Лилия, но такие типы обычно… не очень верные. Не может у мужика быть шестьсот подписчиц без того, что кто-нибудь из них не начал присылать ему сиськи. А где сиськи там и… все остальное. Так мужчины устроены. И чем скорее Лиля это поймет, тем меньше нервов для нас обоих. На нервы этого молодого мажора мне было как-то наплевать.

Уже на взводе, копаюсь в фотографиях поклонниц Андрея Баламова, листаю одну за другой страницы его бурной столичной жизни, постепенно понимая, что этого типа надо от нее убирать, и чем скорее, тем лучше. Потому что по паре специфических, распространенных в «узких кругах» мемов и фразочек, можно без сомнения заключить, что парень давно и плотно на коксе.   

А если и она тоже? – ошпаривает ужасная мысль. Безбашенная, рок-н-рольная Лиля из моего прошлого вполне могла стать клиенткой (а точнее жертвой) закладочного бизнеса. Конечно, сейчас она не выглядит безбашенной, даже пирсинги поснимала, и все же… Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты – так, кажется, говорят.

От таких мыслей мне почти нестерпимо хочется выпить, и я уже почти сдаюсь… как вдруг замираю в ошеломлении.

В списке подписчиц Андрея Баламова, чуть ли не во главе его по дате пополнения, я замечаю… Аллу! Мою любовницу Аллу, с которой обещался расстаться еще вчера, но так и не дозвонился до нее. Махнул рукой и отложил тяжелый разговор на потом, решив, что все равно увижу ее послезавтра в университете.

Некоторое время я просто таращусь на ее профильную фотографию, не веря своим глазам.

– Что ты замышляешь, хитрая лиса? – бормочу, сощурившись в подозрении. – Ты ведь явно что-то замышляешь…

Хотя, вполне возможно, это просто совпадение. Увидела парня в рекомендациях, потому что я, ее «друг», вот уже полчаса роюсь в его фотографиях? Есть такой шанс, успокаиваю себя. Может, он ей просто понравился? Хорошо бы – решим сразу две проблемы…

 А пока суть да дело, я все же решаю объясниться с Аллой прямо сейчас, как и обещал Лиле. В очередной раз набираю ее, в очередной же раз нетерпеливо выслушиваю ее приветствие на автоответчике и печатаю:

«Алла, ты со вчера не отвечаешь, поэтому мне придется сказать тебя это путем сообщения. Прости, но ты была права. Мы больше не можем встречаться. Я люблю другую женщину».

***    

Лиля

Утром меня ждет у дома знакомая машина. И не просто машина, а с водителем, которого я вчера уже видела, когда Саша высаживал меня. Остолбенело замираю на пару секунд, теребя Масюню за ручку, пытаясь понять, зачем все это здесь. Ведь не думает же господин ректор, что мое согласие встретиться с ним означает, что я теперь стану разъезжать на его машине на правах его любовницы? Во всяком случае, я очень надеюсь, что он так не думает.

Глава 9

Моя первая пара – финансы. То, в чем я всегда разбиралась очень и очень плохо. Кредитование, процентные ставки, краткий обзор бухгалтерского дела – для тех, кто не хочет изучать его углубленно. К рекламе сей курс имеет самое посредственное отношение, а потому я волнуюсь – не хочется выглядеть дурой на фоне ребят на три-четыре года моложе меня.

Захожу в аудиторию и взглядом выбираю кого постарше – желательно какую-нибудь молодую женщину, выглядящую замужней… Если повезет, кого-нибудь из тех, кто стоял со мной позавчера на открытии детского садика.

И нахожу! Довольно милая девушка с усталым выражением лица. О, я хорошо знаю это выражение лица матери, которая не спала ночь! Могу даже приблизительно угадать по нему, сколько лет ее малышу… или малышке? Я пытаюсь вспомнить, с кем я ее видела – с девочкой или мальчиком – и забываю, что все еще стою посреди лестницы, спускающейся к сцене, перекрывая проход.

– Тётенька, дайте пройти… – раздается за моей спиной насмешливо-кривлявый мужской голос, и я резко поворачиваюсь под взрыв задорного смеха, раздающийся ото всюду.

Передо мной стоит почти полная копия Андрея Баламова, только лет десять назад. Наглый, самоуверенный, одетый в брэндовые шмотки парень с на удивление ровными, словно выщипанными бровями. Вокруг него толпятся девчонки лет на пять моложе меня, каждая из которых, небось мечтает его закадрить…

– А вдруг это преподша? – нарочито громко шепчет одна из этих «приближенных», цепляясь за его локоть. У нее настолько стильная и модная прическа, что я, со своей классической «пляжной волной», чувствую себя пришельцем из двадцатого века, разбуженным из криогенного сна.

– Да не, препод – мужик, – развязно отвечает ей парень, презрительно разглядывая меня. – Это обычная… тётя-мотя.

Я просто выпадаю от такой наглости. Никогда за словом в карман не лезла, а тут совершенно не знаю, что ответить. Немею и чувствую себя старушкой, которой впору побрюзжать о том, что «в нашу пору» мальчики были горааааздо вежливее. И уж точно не инфантилы, оперирующие словами «тетя-мотя».

Сколько ж им лет-то, сегодняшним первокурсникам? Я уже и забыла. Сама ушла со второго курса, будучи вполне себе взрослой, девятнадцатилетней девушкой, пусть и слегка с прибабахом. А этим сколько? Семнадцать? Восемнадцать? А ведут себя как школьники, насмотревшиеся фильмов аля «Американский пирог».  

Тем временем молодежь, хихикая и перешептываясь, оттесняет меня в сторону и постепенно занимает весь первый ряд, плавно переключаясь на подшучивание над второй «великовозрастной» одногруппницей.    

Я начинаю понимать, что сделала ошибку, пожелав учиться на очном отделении.

Но мне так хотелось общения! Мне так хотелось вновь почувствовать себя настоящей студенткой!

Надо было ехать учиться в Лондон, с горечью понимаю.

Разворачиваюсь, даже и не думая теперь пробираться на передний ряд к своей сверстнице и забиваюсь куда-то в угол, в предпоследний ряд, где я, конечно же не буду ничего ни слышать, ни видеть.

Ничего, теперь всю информацию курса можно в онлайн посмотреть – успокаиваю себя. Даже в принципе и на пары-то ходить необязательно. Вот тебе и «настоящая студентка» – с горечью думаю. Сколько еще пройдет дней, прежде, чем я окончательно забью на посещение, и моя учеба ничем не будет отличаться от заочной. Месяц? Неделя?

До меня долетают дурашливые смешки с первого ряда, явно обращенные ко мне.

Скорее, день или два – мрачно понимаю я.

Сердито сопя, я вытаскиваю мобильник и начинаю изучать возможности обучения заграницей и онлайн, отлично понимая, что в этом году ни денег, ни возможностей у меня на подобный кульбит уже не будет. Вздыхаю, разглядывая острые шпили Оксфорда и Кембриджа – на них у меня не будет средств никогда… Разве что на Андрюхины деньги – он ведь не раз предлагал поехать в Англию пожить…

Но отчего-то, в свете событий последних дней, понимаю, что и этот вариант отпадает. Пусть я не готова возобновить отношения с моим бывшим, но ехать куда-то далеко с моим нынешним, полностью зависеть от его денег и настроения, да еще и с ребенком, уже не представлялось мне хорошим вариантом.

Значит буду терпеть… и по возможности учиться из дома…

– Жаль, у тебя больше не торчат этикетки… – раздается у моего самого уха жаркий шепот, и я чуть не проглатываю язык от неожиданности и взметнувшейся по телу волны мурашек. – Но у меня сильнейшее де-жа-вю, моя Дикарка… Очень яркое, очень отчетливое… дежавю.

– Ты с ума сошел! – шиплю в ответ, чуть поворачивая голову и из последних сил надеясь, что эта развеселая компания с первых рядов не увидит спрятавшегося у меня за спиной ректора.

– Давно… – соглашается он и подается вперед, совершенно бесцеремонно и пользуясь полумраком задних рядов, закапывает руку мне под волосы, чуть отгибает голову вбок и целует меня в шею.

Мои зрачки уходят под веки, руки, уже готовые отпихивать наглеца, безвольно падают вдоль тела, а в голове, взбудораженные гормонами и адреналином, вспыхивают воспоминания…

***  

– И сколько их у тебя было? – с деланно равнодушным видом я забираю у него бутылку шампанского. Прикладываюсь прямо из горлышка, потому что никаких бокалов, конечно же, у нас с собой на крыше нет. А есть только он, я и одеяло, которое мы все же додумались прихватить в виду январской погоды.

А еще есть вид с пятнадцатого этажа исторического небоскреба, в котором Саша не так давно обнаружил лазейку на крышу. Здесь странно себя чувствуешь, и это скорее всего соответствует ощущениям самого дома, если он в принципе может хоть что-то чувствовать... Великан, ставший под старость пигмеем рядом со всем, что здесь понастроили за последние сто лет.

– Кого? – он смеется, делая вид, что не понимает вопроса.

– Бутылок шампанского, – я фыркаю. – Женщин, придурок.

– Достаточно, чтобы одна наглая, но невероятно стеснительная девственница расслабилась и перестала строить из себя даму-вамп.

Глава 10

Лиля

Тот же день, за два часа до событий.

«Набери меня. Срочно» – получаю еще одно сообщение от Андрея, когда в который раз игнорирую его звонок. Вздыхаю и набираю, задерживаясь перед калиткой детского садика, куда я пришла навестить Масюню. Мало мне Аллы и ее странного письма, мало мне подозрений в том, что Саша думает, что я намерилась уезжать – еще и Андрей до кучи.

– Андрюх… – начинаю, заслышав голос своего бойфренда в телефоне и поражаясь, насколько быстро он ответил. Я даже сообразить не успела, с чего мне начать разговор, обещающий быть очень неприятным.

– Лиль, беда. Я улетаю – срочно! – перебивает он взволнованным голосом. Я замолкаю, выслушивая не вполне связную историю про то, как ему надо срочно куда-то лететь по бизнесу – в Тюмень, кажется. Прямо сейчас и на всю неделю, иначе сорвется какая-то сделка – в которой, между прочим, я тоже должна быть заинтересована, как работник компании.

И, поэтому, как мой босс и парень, он требует, чтобы я немедленно приехала в наш главный офис, в Москва-сити, и… попрощалась с ним. Хотя бы поцеловала его на прощанье. Потому что он, понимаете ли, должен знать, что у нас все в порядке, иначе «завалит всю сделку».

Под конец этой пафосной речи мою челюсть можно подбирать с пола.         

Что значит – «приезжай попрощаться»?! Я ему что – девочка по вызову?! Уже хочу разразиться гневной речью, но он умоляет так жалобно, что я невольно осекаюсь.

– Лиль, я завален по уши, и до отлета всего два часа… Мне генеральный сказал составить перед отъездом подробную инструкцию для заместителя, иначе он облажается… Хотя бы папки подписать надо – у меня ж бардак там обычно... Куча счетов, сотни клиентов, этот придурок реально облажается. И ничего ему не сделают – сама знаешь, чей он сынок…   

А сам типа не чей-то сынок – думаю я сердито, но уже начинаю смягчаться. Если у него на самом деле важная сделка, нельзя парню рушить всю малину. Ничего он мне такого не сделал, чтобы я бросала его накануне важного события. В конце концов, позавчера, когда мне было нужно, он прилетел моментально. Забрал нас с Масюней на ночь и даже не приставал, когда я сказала ему, что не хочу.

– А что, финдиректор не может папки подписать?! – спрашиваю, уже понимая, что не сможет – не его это епархия.

– Да ты что! – ожидаемо фыркает Андрей. – Там только я могу разобраться… Ну, и ты, скорее всего – ты ж самая светлая голова у нас в офисе…

Ах вот оно что! Я, с усмешкой подбоченившись, понимаю, что вся эта операция по завлечению меня в офис имеет весьма прагматичную цель – заставить меня помочь разобрать папки, а по сути, скорее всего, оставить меня все это дело заканчивать, когда Баламову придется уезжать в аэропорт.

Как ни странно, я испытываю облегчение – пусть и начатая с обмана, такая задача мне нравится куда больше, чем просто ехать куда-то «прощаться» с мужчиной, которого я в принципе собираюсь бросить. Ехать к начальнику для выполнения рабочего задания – это не то же самое, что ехать к любовнику обниматься и лизаться с ним, когда хочется думать о другом. Это честнее и вполне себе оправдано.

Я обещаю, что приеду, как только смогу вызвать такси и пристроить Масюню, но Андрей торопит, заверяя, что пришлет за мной такси прямо сейчас. И очень советует взять Масюню с собой – неизвестно как надолго мне придется задержаться, а если придется – лучше пусть дочь поиграет в специально оборудованном детском уголке в приемной, чем я буду метаться и думать, кого послать забрать ее из садика.

Но я знаю, кого. Немного поколебавшись, звоню Зорину – сначала на мобильный, но, похоже, он сел или вне доступа. Тогда я звоню ему на рабочий, прямо в ректорскую. Но и тут мне не везет – отвечает какая-то левая девица, молодая и явно неопытная.

– Александр Борисович страшно занят! – испуганно сообщает она мне после нескольких минут ожидания. – Позвоните попозж…

– Не могу я позвонить попозже, – терпеливо объясняю. – Мне сейчас надо, понимаешь? Сейчас.

Но она так напугана, что только что зубами не стучит. Я даже усмехаюсь – и чего его так студенты боятся? То же мне, тиран…       

Между делом решаю, что все же возьму Масюню с собой. Потому что я все еще не доверяю Зорину настолько, чтобы оставить с ним мое самое дорогое. Мало ли что ему придет в голову… А даже если и не придет – вдруг он совсем не умеет обращаться с детьми? Вдруг он решит, допустим, прокатить дочу на переднем сиденье автомобиля – ну, чтоб ей весело было.

Как раз подъезжает такси, я заглядываю в окошко и прошу водителя подождать несколько минут, пока я заберу дочь. Он пожимает плечами, пока кивает, открывая окно и прикуривая.

– Здесь ребенок поедет, – сердито сообщаю ему. – Пожалуйста, не дымите в салоне.

Еле слышно чертыхнувшись, таксист выходит.

– Мама! – вопит Масюня в окно спальни детсада – так громко, что я подскакиваю. Вот вредина! Наверное, всех детей разбудила, уложенных на тихий час. – Мама! Забели меня отсюда! Я хотю домой!

Совершенно неожиданно, она разражается громким плачем. Только этого не хватало! Я устремляюсь внутрь помещения, оглядываюсь, чтобы сориентироваться и бегу в туда, где должна быть общая детская спальня.

Через минуту нянечка выводит навстречу мою дочь – зареванную, сопливую и такую глубоко несчастную, что я торжественно клянусь себе НИКОГДА В ЖИЗНИ БОЛЬШЕ не отдавать ее ни в какой детский сад, какой бы дорогой и люксовый он ни был. Сама буду сидеть, и черт с ней с учебой. Да и с работой тоже.    

Пока я тискаю и успокаиваю мою крошку, нянечка подсовывает мне какую-то сумку, которую я немедленно узнаю. Моя «курортная», дорожная сумка, с которой я иногда езжу к Андрею. Вернее, ездила.

– Что это? – откровенно удивляюсь. – Откуда это у вас?

– Ваша мама завезла передать вам, когда будете забирать ребенка. Если я правильно поняла, – отвечает та. – Не знаю подробностей, уж простите. Мы не хотели принимать, это не по правилам, но учитывая ваше особое положение…

Глава 11

Лиля

– Не велено… Не положено… Не велено… Вернитесь на место…

Вот примерно все, что я слышала за последние два часа нашего с Масюней пребывания в этой тюрьме. Два часа трясучки, когда зуб на зуб не попадает и до тошноты страшно за жизнь маленького, невинного ребенка, который по твоей вине оказался в такой ситуации.   

И мало того, что страшно – еще и надо показывать ей, что все хорошо! Что мы здесь не пленницы, а просто в гости приехали.

– К кому? – допытывается встревоженная Масюня. – К кому в гости?

Я не имею никакого понятия к кому. Тот человек в дорогом костюме сказал, что я скоро узнаю. А пока должна вести себя как паинька и не пугать ребенка. Чем я и занимаюсь, хотя на самом деле хочется кричать, царапаться и разбивать окна стульями.

Спустя полчаса нашего заключения дверь открывается и в комнату, оборудованную как офис, входит молчаливый мужчина – один из тех, кто остановил такси под видом полиции и переманил нас с Масюней в якобы полицейский «уазик».

– Поешьте, – коротко говорит он, ставя на стол поднос из Макдональда, и под моим ненавистным взглядом уходит.       

– Макдональдс! – радуется Масюня, которую кормят фаст-фудом хорошо если раз в полгода, бросается к столу и, похоже, больше ее ничего не волнует и не пугает. Следующие полчаса у нас уходят на распаковывание вкусно пахнущих бумажных свертков и поедания всего, что на столе. Масюня вполне всем довольна, и мне невольно передается ее спокойное, сытое состояние – вряд ли нас кормили бы, если бы собирались убить.

И только когда она начинает тереть глазки – впервые за долгое время не поспала в обед – меня снова начинает потряхивать от страха.

Как можно спокойнее, я оставляю ее играться у окна с куклой, и иду стучать в запертую дверь.

– Эй, вы там… Откройте! – требую негромко, чтобы Мася не услышала.

И снова это занудное:

– Не положено. Сидите тихо, дамочка.

Я повышаю голос.

– У меня ребенок устал! И… и нам надо в туалет!

За дверью замолчали, явно размышляя на тем, что я сказала.

– В туалет можно… – буркнул наконец этот тупой мужлан.

В двери проворачивается замок, сама дверь начинает открываться, и пока это происходит, я лихорадочно соображаю. Наброситься на него с кулаками? Ногтями в лицо? Треснуть чем-нибудь по голове?

Коленом в пах! Как Саша меня учил когда-то – после того, как на нас напали тогда на Манхэттене! Навалиться на ничего не ожидающего мужчину, прижать локтем под подбородок к стене и изо всех сил коленом между ног…

Тело действует быстрее, чем мозг успевает дать добро на столь рискованные действия.

Хрясь! – голова вошедшего как по заказу врезается в стену, подпертая моим локтем. Шшшмяк! – мое колено входит в мягкие ткани незащищенного паха мужчины, словно нож в мягкое масло.

Звук, который он издает при этом, сползая на пол настолько ужасен, что я отчетливо понимаю – если не убегу, мне п****ц.

– Мася, за мной! – ору дочери – тут уж не до церемоний. И сама бегу к ней. Подхватываю на бедро, она почти идентичным движением успевает подхватить куклу, и мы обе несемся мимо осоловевшего от боли, хрипящего охранника. Не разбирая дороги, мы с ней бежим куда-то по бесконечным коридорам офисного здания – явно заброшенного и заросшего паутиной и пылью, все дальше и дальше вперед, потом вбок, потом вниз, по лестнице… И наконец, остановившись немного перевести дух, я разбираю то, что, захлебываясь, лепечет дочь, дергая меня за волосы и пытаясь изо всех сил привлечь мое внимание.

– Дядя Саса… там дядя Саса… Ему больно… Бах… Стукнули в лицо…

Я замираю.

– Где дядя Саша?

– В окоске… На улице… там… – она показывает ручкой в ту сторону, из которой мы пришли. – Я видела! Надо спасти его!

И она вдруг расплакалась у меня на руках. Я же совершенно теряюсь. Полностью цепенею, впадая в состояние, которое американцы называют «brain freeze». Что делать? Бежать обратно? А если ребенок ошибся? Если увидел кого-то другого, похожего на него?

А даже если и его… Я сжимаю челюсть. Даже если нас всех троих похитили и привезли сюда неизвестно зачем… Прости, Саша, но ребенок мне важнее. Тем более, если там несколько бандитов наподобие того, которого приставили к нам с Масюней – что я смогу сделать?

Нет. Надо продолжать побег.

– Шшш… Тихо, малыш… тихо… – успокаиваю я дочу. – Мы потом обязательно вернемся и спасем дядю Сашу. Даже лучше – мы выберемся отсюда и вызовем полицию. Хорошо?

Растирая кулаком слезы, всхлипывая, она кивает.  

– Хоосо… Идем быстее тогда..

А вот тут я с ней совершенно согласна. Объясняю ей, что надо бежать не только быстро, но и очень тихо, чтобы плохие дяди, которые побили «дядю Сасу» не услышали, мы продолжаем наш побег.

Прокрадываемся мимо лифтов, один из которых как раз собирается остановиться – на этом же этаже! Понимаю, что не успею добежать до лестницы вниз – в цокольный этаж, я бросаюсь к самим лифтам и прячусь за перегородкой, отделяющей от них маленький закуток с оконцем для вентиляции.

– Молчи… – горячо шепчу дочке на ухо. – Пожалуйста молчи…

И она молчит, в страхе прижавшись ко мне всем своим маленьким, дрожащим телом.

Двери лифта разъезжаются, и я чуть не вскрикиваю – мимо нас, наискосок в один из коридоров проносят за руки и за ноги его – моего нынешнего ректора, бывшего возлюбленного и отца моей дочери. Беспамятного и совершенно беззащитного.

И я понимаю, что не могу его бросить вот так. Не могу сбежать, оставив его здесь – в лапах этих бандитов. Но прежде, чем я хоть что-то придумываю, Масюня действует за нас обоих – выскальзывает у меня из рук и несется вдогонку всей этой компании, замахиваясь куклой, которую она схватила за ногу.

– Отпусти! – визжит так, что уши закладывает. – Отпусти моего Сасу!

И лупит своей здоровенной куклой куда попало, попадая бандитам и по ногам, и по рукам, и по носам тех, кто имел ошибку нагнуться и попытаться забрать у нее игрушку. И что самое главное – бьет по тому, кого пытается спасти… Все смешалось, паника охватила группу, бесчувственный «дядя Саша» падает на пол, потому что у мужчин явно не хватает рук, чтобы держать его… стонет тяжело, хрипло и… пробуждается.