Отец подруги. Она — исключение

Пролог

Горан

Москва встречает дождём. Моросящим, назойливым, совершенно раздражающим. Впрочем, как и весь этот город.

Я откидываюсь на кожаную спинку кресла и, сжав пальцами пульсирующие виски, смотрю сквозь тонированное стекло на расплывающиеся огни проспекта и думаю о том, что через четыре часа всё закончится.

Мила получит диплом, я исполню свой отцовский долг и смогу вернуться домой.

— Прибытие через пять минут, — не оборачиваясь произносит Вук с переднего сиденья.

Я не отвечаю, да он и не ждет.

Телефон, зажатый в руке, коротко вибрирует.

За последний час Мила присылает третье сообщение.

«Папа, ты точно едешь? Не вздумай опаздывать. Я тебя жду»

«Здесь полно твоих знакомых, морально готовься. Если что, я тебя предупредила заранее»

«Если ты сейчас читаешь это и думаешь, приезжать или нет, знай — я обижусь, если ты не приедешь»

«Приеду» — набираю ответ и убираю телефон.

Если Милу проигнорировать, она проест плешь.

Через пару минут машина останавливается неподалеку от здания университета. Эта сталинка отлично знакома мне изнутри. Когда-то давно, будучи студентом, я сам провел в этих стенах лучшие годы своей жизни.

Около входа толпятся люди: студенты, их взволнованные родители и, к моему огорчению, пресса. Только их не хватало для полного счастья.

Оставаясь внешне невозмутимым, я стискиваю зубы и чувствую, как раздражение разливается по венам. Каждая мышца тела напрягается.

За последние годы я отвык от столь массовых мероприятий.

Вук выходит первым, открывает мне дверь.

Заранее расставленная охрана уже проверила здание. Входы, выходы, подключение к видеонаблюдению. Проще говоря, наш стандартный, утомительный протокол.

Выбравшись, я поправляю манжеты и иду к входу, не обращая внимания ни на кого.

Уже в фойе нахожу глазами указатель на актовый зал. Ничего особо не изменилось, но стало каким-то менее масштабным, что ли.

Церемония начинается с торжественной речи ректора. Пустые слова.

Я достаю телефон, просматриваю рабочую почту. Юристы проверили контракт с итальянцами. Всё чисто, можно подписывать. Черногорский порт Бар снова косячит. Задержка отправки товара превышает неделю. И что это значит? Кто-то из местных чиновников решил, что может права покачать.

Это даже занятно, но не настолько, чтобы занимать решением проблемы самостоятельно.

Пересылаю письмо Дамьяну — своему помощнику. Дальше он и сам знает, что нужно делать.

На сцену начинают вызывать выпускников, и я убираю телефон.

Жду появление дочери.

Мила выходит семнадцатой. Скучно настолько, что реально считаю.

Темно-синее платье ей очень идет. Взрослея, она стала изрядно на мать походить. Жаль Ана не видит, какой стала наша девочка. Она бы гордилась.

Забрав диплом, малышка пробегается взглядом по залу и находит меня. Улыбка моментально расцветает на её губах. Помахав рукой, она косится на свой синий диплом и жмет плечами, дескать, так вышло.

Можно подумать, это играет хоть какую-то роль.

Усмехнувшись, киваю ей.

Только после этого Мила позволяет себе выдохнуть.

Приподняв руку, сверяюсь со временем. Если повезет, вернуться домой успею пораньше. По факту осталось лишь немного формальностей. Поздравить малышку, вручить ей ключи от новой квартиры и можно ехать в аэропорт.

Я уже почти отключаюсь от происходящего, снова погружаюсь в изучение почты, когда слышу следующее имя.

— Зарянская Карелия Святославовна.

Поднимаю глаза просто потому, что имя какое-то странное.

Она выходит на сцену, и я забываю, зачем достал телефон.

Невысокая, тонкая, почти что прозрачная. Неестественно светлые волосы заплетены в объемную косу. Платье абсолютно простое, бледно-голубое, в пол. На ногах, судя по всему, туфли на низком каблуке. Девчонка заметно выделяется от остальных, приковывает мой взгляд.

Она будто видение, парящее над сценой. Неожиданно для себя, словно зачарованный слежу за каждым её движением.

Справедливости ради, слежу не только я.

Получив свой красный диплом, благодарит ректора и поворачивается лицом к залу.

В этот момент я вижу её идеально отточенные черты. Становится ясно, она похожа на маленькую, грациозную и, черт возьми, очень юную эльфийскую принцессу.

Голубые глаза. Большие, в пол-лица, с чуть приподнятыми внешними уголками — то ли кошачьи, то ли оленьи, с такого расстояния разобрать не могу. Кожа светлая, скулы мягкие, подбородок маленький, губы ярко-розовые.

Карелия ни на кого не смотрит, не ищет в зале родных.

Её никто не пришел поддержать? Я смотрю на неё и вижу: она стоит перед сотнями людей совершенно одна. Ей не грустно, значит, привыкла.

Глава 1

Спустя два месяца после событий пролога…

Карелия

— Никакой магистратуры МГИМО не будет! Даже не думай! — рявкает Виктор так, что у меня уши закладывает, а по коже пробегает колючий морозец. — Ты будешь делать только то, что позволю я!

Выглядит дядя Витя в этот момент очень жутко. Черты лица заострились, глаза налились кровью, венка у виска пульсирует так учащенно, что я начинаю переживать — как бы ничего дурного с ним не случилось.

Когда после смерти отца мама вышла замуж за его родного брата, мои отношения с дядей (теперь уже отчимом) страшно испортились, но если и с ним что-то случится, мама этого не переживет. Поэтому мне остается лишь пожелать этому монстру крепкого здоровьица.

Кто бы мог подумать, что когда-нибудь милый, улыбчивый и на первый взгляд добродушный дядюшка, баловавший меня при любом удобном случае, превратится в нечто подобное. Скверное и мерзопакостное.

— Ты, наверное, забыл, но в прошлом году я стала совершеннолетней, — стараюсь говорить размеренно и не выдавать своей паники. Однако всё тщетно, я уверена — внешне моя дрожь заметна. — И ты не можешь указывать мне, что делать…

— Ошибаешься! — рявкает, делая размашистый шаг в мою сторону.

Я пячусь к стене.

— К тому же… я уже поступила, — заканчиваю свою мысль, глядя ему в глаза.

Витя с папой, почему-то, внешне совсем не похожи. Ни комплекцией, ни характером.

В отличие от моего папочки, дядя имеет смуглую кожу, но сейчас она и вовсе на моих глазах становится багровой.

Нет, ему точно стоит сердце и сосуды проверить.

— Когда ты, черт возьми, успела? — окончательно взрывается и орет так, что любимая мамина люстра из богемского хрусталя начинает звенеть. — Идиотка! Когда ты начнешь слушаться?

Не выдержав, я вжимаю голову в плечи и крепко зажмуриваюсь.

Господи, когда всё это закончится?

Почему они просто не могут меня отпустить?

Хотя я прекрасно знаю почему.

Дело не в заботе и уж точно не в родственной любви. Дело в том, что лежит в швейцарской банковской ячейке, доступ к которой я получу только в двадцать один год, то есть через два года.

Даже не так: через два бесконечных, удушающих года.

Папа открыл её на моё имя, никому не рассказывая. Возможно, просто не успел поделиться новостью.

Его гибель в аварии была сродни грому посреди ясного неба.

Уже позже, разбирая вещи отца, мама нашла документы.

Иногда я думаю, пусть лучше бы не находила. Или спрятала и молчала.

Но, конечно же, нет.

Мама рассказала Виктору. Не со зла. Она вообще очень добрая и ранимая, намеренно никогда плохого не сделает.

Другое дело по слабости… А это, если подумать, гораздо страшнее.

Однажды за ужином, когда Виктор в очередной раз давил на неё вопросами, дескать, не оставлял ли Святик дома ничего из своих последних разработок, может, документы, цифровые носители, хоть что-нибудь? — мама не выдержала. Сказала про ячейку.

И сказала, на кого она оформлена.

Я сидела в тот момент рядом с ней. Помню, как внезапно, совершенно ни с того, ни с сего, похолодели пальцы, и я случайно выпустила вилку из рук. Она звякнула о тарелку.

Теперь я думаю: это было предзнаменование.

Когда Виктор медленно повернулся ко мне, я впервые увидела в его глазах не только раздражение и неприязнь, но и что-то другое, более глубокое, расчётливое и пугающее.

С того вечера всё изменилось.

Хотя нет, я вам вру. Всё изменилось раньше, за несколько месяцев «до». В тот день, когда я отказалась называть его папой.

Мне было тринадцать, прошёл год после их свадьбы. Мы сидели за воскресным завтраком, и Виктор, общаясь с мамой, между делом обратился ко мне, буднично так попросил: «Передай сахар, дочка».

Когда я передала, он добавил: «Можешь звать меня папой, я не против», и улыбнулся.

А против на самом деле была именно я, поэтому и ответила ему, что папа у меня уже есть. Абсолютно без вызова, всего лишь озвученный факт.

Виктор продолжал улыбаться, но что-то в его глазах изменилось.

Не знаю, как это поточней объяснить. Будто маску чуть сдвинули на пару секунд, и из-под неё показался истинный облик.

Он аккуратно поставил чашку с чаем на блюдце, промокнул губы салфеткой и вышел из кухни.

С тех пор дядюшка больше не улыбался мне. Не баловал, не шутил, не клал руку на макушку, проходя мимо.

Видимо, моя фраза напомнила ему то, что он давно пытался забыть: мама когда-то выбрала не его.

Я и без того живое воплощение этого самого выбора, копия отца. Те же глаза, те же скулы, тот же взгляд, это видно даже по сохранившимся фото. Каждый раз, когда Виктор смотрит на меня, он видит старшего брата, который был умнее, талантливее и, что самое неприятное, — любимее. Который получил всё: и женщину, и славу, и даже посмертную тайну, за которой теперь ему приходится охотиться.

Глава 2

Меня всегда поражало, насколько же обманчивой порой бывает внешность. Это касается не только Виктора и его внутренних демонов, но и меня. При знакомстве многие склонны считать, что я эдакая забитая жизнью тихоня, с покорным характером и взглядом, опущенным в пол. Проще говоря, рохля.

Если это и правда, то только отчасти.

У каждого из нас имеется оптимальная среда обитания, для меня таковой является — одиночество. Я привыкла проводить большую часть времени наедине с самой собой. Полагаю, унаследовала эту черту от папы. Он также мало контактировал с миром, да и в целом не любил, когда его отвлекали.

Кроме меня и мамы мало кто был вхож в его рабочую зону — именно там он проводил каждую свободную и несвободную минуту своей жизни.

Но что для гениального учёного математика-криптографа норма, то для остальных — простых смертных, повод задуматься о наличии отклонений.

Виктор не знает, однако я в курсе, что он регулярно предпринимает попытки внушить маме мысль о моей ненормальности. Дескать, после смерти отца у девочки поехала крыша.

Кажется, она не верит, но, как знать, какие аргументы он подберет в следующий раз? Если бы ему удалось признать меня недееспособной, всё стало бы гораздо проще, не пришлось бы придумывать этот позорный брак.

— За Стрижова я замуж не выйду, — с трудом сдерживаю порыв содрогнуться. «Я» и «Стрижов» в одном предложении это уже само по себе нонсенс. — Даже не думай, что я и в этот раз пойду на поводу у твоих дешевых манипуляций.

Виктор приподнимает бровь.

— Ты думаешь, я тебя спрашивать буду? Как миленькая будешь выполнять все мои приказы.

Смешной, если честно.

Мы не в каменном веке живем, к счастью. Тоже мне рабовладелец нашелся.

— Нет. Ни за что. Ему пятьдесят восемь лет. Он мне в деды годится, — вспоминаю это рыхлое чудище, и волосы на загривке становятся дыбом. — Он мне отвратителен.

Милый дядюшка терпеливо слушает, склонив голову набок.

— Отвратителен, — повторяет он, будто пробуя слово на вкус. — Карелия, ты девятнадцатилетняя девочка, глупая и наивная. К тому же склонна идеализировать жизнь. Придется открыть тебе глаза. Всё, что у тебя есть, — это моя забота и терпение. И то и другое имеет свойство заканчиваться.

Стискиваю зубы, чтобы не сказать что-то колкое.

Витя у нас большой любитель пафосных речей. Мнит себя божеством.

— А Геннадий Борисович, — продолжает он, и голос становится мягче, словно это может помочь мне принять верное решение, — предлагает тебе безбедную жизнь. Шикарный особняк в Подмосковье. Персонал. Содержание. Тебе даже делать ничего не придётся, просто будь рядом и будь благодарной.

Быть благодарной… Какой тонкий намек.

Меня снова тошнит, стоит только представить, как этот урод предпочитает принимать благодарности.

Я может и отстала от жизни, но при этом блаженной не являюсь. Сложно не догадаться, зачем такому, как Стрижов молодая жена.

При других обстоятельствах я бы уже, наверное, разрыдалась, но конкретно этот вопрос для меня принципиален. Нет, ни за что я за мерзкого старикашку замуж не выйду. Тоже мне, благодетель нашелся.

Впервые Геннадий Борисович появился в нашем доме около полугода назад. Пришёл на один из ужинов, которые Виктор периодически устраивает для «деловых партнёров». Мама суетилась с сервировкой, Ясю отправили отдыхать пораньше. А я в тот день задержалась на учебе и явилась как раз к ужину.

Ему пятьдесят восемь. Крупный, обрюзгший, с тяжёлым подбородком и маленькими глазами, заплывшими жиром.

Единственный мой физический контакт с ним — затянувшееся рукопожатие, на котором он настоял.

И этого поверьте, хватило.

Я не знаю, насколько несчастной должна быть жизнь у молодой девушки, чтобы ей было настолько плевать на внешность своего спутника жизни.

У нас в университете было несколько преподавателей сверстников Стрижова. И ни один из них не выглядел столь отвратно. Напротив, некоторые были весьма шикарными, красиво стареющими мужчинами. Но этот… Недоразумение, которому даже большие деньги привлекательности не добавляют.

— Вить, знаешь, что? — на моей памяти впервые обращаюсь к своему родственнику столь пренебрежительно. — Катился бы ты к черту с такими заманчивыми предложениями!

Удивленный услышанным, он бледнеет от гнева. Долговязое тело напряженно застывает, и без того тонкие губы сходятся в почти что невидимую линию, ладони сжимаются в кулаки.

Если он меня сейчас ударит, я даже не удивлюсь. Хотя, чего греха таить, разочаруюсь ещё сильнее.

— Карелия, ты зарываешься, — напоминает вкрадчиво. В тихом голосе проскальзывают угрожающие нотки. — Я понимаю, ты не от мира сего, но границы должны быть у всех.

Говорит мне человек, женившийся на беременной жене своего покойного брата. Фу. Это, наверное, то, чего я им с мамой никогда не смогу простить. Хорошо, что хотя бы папа не видит, как его предали сразу два любимых человека.

— Ты не тот человек, нотации которого я готова воспринимать всерьез, — пожимаю плечами, продолжая упорно удерживать его взгляд. — Если тебе нужны деньги, сам сдайся в рабство. А я не твоя вещь и ты не можешь вот так запросто взять меня и отдать.