Отец подруги. Я подарю тебе новую жизнь

Глава 1. Полина

Стрелки часов только подкрадываются к пяти утра – времени, когда город пока ещё спит, притворяясь мёртвым, а зимний воздух до того холодный и трескучий, пропитанный запахом ночи и снега, что от него пробирает до самых костей. Я стою на крыльце нашего – нет, их – дома, сжимая в кулаке потёртую ручку старого рюкзака, набитого всем, что успела схватить. Внутри разверзлась самая настоящая война – бессмысленная и беспощадная.

Позади, за неплотно прикрытой дверью, остались приглушенный, хриплый голос отчима, сдавленный плач матери, грохот опрокинутого стула. И этот запах – проклятый, тошнотворный запах дешёвого пойла, смешанный с застарелым сигаретным смрадом и устойчивым запахом перегара. Он, кажется, намертво въелся в стены, в мебель, в одежду и даже в мою кожу. Я больше не могу дышать этим спёртым воздухом. И не могу слышать эту гадскую какофонию нескончаемых потоков ругани, слёз, криков, оров, битья посуды, крушения мебели и стен.

Сердце колотится где-то в горле, гулко отдаваясь барабанной дробью в висках. Я даже не оглянулась. Просто выскользнула из своей комнаты, пока они орали на кухне, на цыпочках прошла мимо приоткрытой двери – мелькнул силуэт отчима, размахивающего бутылкой, и матери, всхлипывающей у раковины. И выскочила на улицу, тихо прикрыв за собой дверь. Захлопнуть не решилась, побоялась привлечь внимание.

Ярлык “предательницы” уже жжёт лоб, но ноги сами несут меня прочь. Прочь от этого унижения, от постоянного страха, от вечного ощущения, что я здесь лишняя, ненужная обуза, причина всех бед.

“Куда мне идти?” – эта мысль крутится в голове настойчивой птичкой-мозгоклюйкой. У меня не было плана, просто… так сложились обстоятельства. Последняя капля моего терпения лопнула, и я решила сбежать. Сегодня, совсем незадолго до Нового года, посреди ночи, прямо сейчас. Но куда мне идти, придумать не успела.

К друзьям? К кому я могу обратиться? Те, с кем общаюсь в универе, живут с родителями или в общежитиях, куда просто так не приведешь переночевать знакомую. Мимо коменданта и мышь не проскочит, у родителей друзей наверняка возникнут вопросы, придётся что-то выдумывать, врать. А рассказать правду… “Здравствуйте, меня мать с отчимом-алкоголиком довели, можно у вас перекантоваться?” Стыд сжимает горло. Нет, не могу.

С неба начинает сыпаться противный, мелкий снег. Как крупа. Я кутаюсь в тонкое осеннее пальто – единственное приличное, которое у меня есть, но оно не спасает. Холод пробирает до костей, заставляя тело дрожать. Или это дрожь от адреналина, беснующегося в крови?

Улицы ещё пустынны. Только редкие фары такси прорезают колкую мглу зародившейся метели. Я иду, не зная куда, просто чтобы двигаться, чтобы не замерзнуть насмерть. Рюкзак давит на плечи, набитый книгами, ноутбуком, парой джинсов и всем нехитрым скарбом, который показался ценным в панике.

И вдруг, словно само по себе, в памяти всплывает одно имя. Лиля. Лилиана Пронская. Моя однокурсница. Не самая близкая подруга, если быть точной, но мы сидели за одной партой весь семестр, вместе делали проект. Она из тех, кого называют “золотой молодежью”. Идеальная прическа, дорогие, но не кричащие вещи именитых брендов, уверенность, льющаяся из каждого жеста. Живёт одна в огромной квартире где-то в центре, пока родители… Родители! Вот же! Лиля как-то обмолвилась, что родители уехали в длительную командировку куда-то в Европу, а сама она летит на Мальту, в языковую школу до конца новогодних каникул.

Сердце замирает, а потом начинает колотиться с новой силой. Что, если это и есть мой шанс? Призрачный, безумный шанс, настолько маловероятный, что верить в него не стоит, но лучшего у меня всё равно сейчас нет.

Я останавливаюсь под каким-то подъездом, дрожащими руками извлекаю из кармана джинсов телефон. Батареи осталось всего 15%. Ладно. Нахожу контакт. “Лилия П.” Палец зависает над экраном. Звонить? В пять утра? Она точно убьёт меня. Но куда деваться? Альтернатива – провести несколько часов на вокзале или возвращение в мой личный ад.

Нажимаю на зелёную кнопку вызова. Слушаю гудки. Долгие, мучительные. Два гудка. Три. Пять. Я уже собираюсь повесить трубку, когда по ту сторону звонка раздаётся сонный, хрипловатый голос:

– Алло? Полина? Что-то случилось? Который час?

– Лиль… – голос срывается. Я сжимаю телефон так, что костяшки пальцев белеют. – Извини, что так рано… Я… Мне очень жаль. У меня… проблема.

– Что случилось? – голос Лилии становится чуть бодрее, но всё ещё сонный. – Рассказывай.

Я закрываю глаза. Стыд, страх, отчаяние – эта горькая смесь чувств образует ком в горле.

– Я… я сбежала из дома. Мать… отчим… они… – я не могу заставить себя произнести “пьяные”, “дебош”. – Очень плохо там. Я не могу вернуться. Не знаю, куда идти. Лиль, прости, умоляю… можно… можно я приду к тебе? Хотя бы ненадолго? Обещаю, я придумаю что-нибудь и сразу же уйду, просто… просто сейчас мне некуда…

На том конце повисает долгое молчание. Я слышу собственное сердцебиение в ушах и предчувствую её отказ. Вежливый, но твердый. “Полина, мне жаль, но…”

– Где ты сейчас? – вдруг спрашивает Лиля. Голос становится окончательно чётким, деловым.

– На улице, недалеко от метро “Бабушкинская” мёрзну.

– Боже мой, Полина… – тяжёлый вздох. – Слушай, садись в такси. Запоминай адрес: Пречистенская набережная, дом 15, корпус 3. Код подъезда скину смской. Поднимайся на 9-й этаж, квартира направо. Я буду ждать тебя. Только постарайся побыстрее.

Глава 2. Глеб

Час ночи. Мой “Бентли” плавно скользит по почти пустой Ленинградке. Я смотрю на мелькающие фонари, но не замечаю их. В голове – какофония сегодняшнего дня. Голос Софии, резкий, как удар хлыста: “Ты даже не мужчина, ты – функция! Функция в дорогом костюме!” Стекло бокала с многолетним виски, разбитое о каминную полку в нашем лондонском отеле и разлетевшееся во все стороны. Её лицо, искаженное ненавистью и… обидой? Обидой, которую я давно уже не в силах разглядеть за привычной маской светской львицы.

“Кризис отношений” – это слишком мягкое определение. Между нами давно уже происходит война. Война без правил и без победителей. Мы измотали друг друга дотла. Последняя капля – мой отказ сорвать сделку на сотни миллионов из-за её внезапного желания провести “романтические выходные” в Париже. И вот уже несколько дней моя жизнь напоминает настоящий ад.

Романтика. Ро-ман-ти-ка – только вслушайтесь. Теперь это слово звучит как насмешка, плевок. Мы забыли, что это такое лет десять назад, если не больше. И вот надо же! Теперь меня ежедневно попрекают в её отсутствии!

Лондон стал невыносим. Отель превратился в клетку. Я сбежал как нашкодивший мальчишка. Сказал секретарю: “летим в Москву, срочные дела”.

“Дела”... Да одно дело – лишь бы не видеть Софию. Не слышать её. Не чувствовать больше этот ледяной вакуум между нами в постели. Страсти ведь тоже давно нет. Она исчезла примерно следом за романтикой.

Поэтому мой план прост: Москва, квартира, пустота и тишина. Хотя бы на пару дней, пока не решу, как жить дальше. И главное – пока Лиля ничего не знает. Наша дочь… Она обожает свою мать, идеализирует наш брак. Разрушать это сейчас, перед праздниками, когда она так счастлива на этой своей Мальте… Нет. Нельзя. Пусть пока верит в сказку.

Машина останавливается у знакомого подъезда. Водитель, Сергей, открывает мне дверцу и почтительно кивает, бросая быстрый, оценивающий взгляд. Наверное, я выгляжу как дерьмо – не сплю вторые сутки, в костюме, который помялся за время перелета. Тень щетины на лице. Пустота за глазами.

– Доброй ночи, Глеб Викторович. Какие будут распоряжения? Во сколько подать завтра машину?

– Отбой пока, Сергей. Если понадобитесь, вызову. А так – в планах хорошенько отдохнуть. Никому не сообщайте о моём приезде. Особенно Лилиане – на случай, если она станет искать. Понятно?

– Так точно, – кивает он понимающе. Хороший, толковый парень, умеет держать язык за зубами. За это я его очень ценю.

Киваю, прощаясь. Он дожидается, пока я не введу код от двери и не войду в подъезд, и только потом снова садится за руль.

За спиной тихо закрывается дверь, и я пересекаю холл.

Лифт бесшумно поднимается. Тишина вокруг. Какая же благословенная тишина! Я мечтаю только о джакузи, бутылке хорошего скотча и забытьи. Хотя бы на пару часов. А потом – завалиться спать и не просыпаться, желательно, до послезавтра.

Дверь квартиры. Вставляю и прокручиваю ключ. Слышу тихий щелчок замка. Вхожу. Вешаю пальто на вешалку. В прихожей горит ночник. Всё как всегда: безупречно чисто, пахнет полиролью и… чем-то ещё. Слабым, едва уловимым запахом… Это незнакомый аромат. Не привычный парфюм Лили, не сладкие духи Софии, не моя туалетная вода. Что-то другое. Лёгкое, цветочное. Странно.

Иду на кухню. Хочется глотнуть простой воды. Включаю свет и замираю.

За кухонным островом сидит… девушка. Молодая. Очень молодая. Блондинка. В огромной, явно не её футболке – Бербери, из прошлогодней коллекции, которую Лиля прихватизировала из моего шкафа, – с мокрыми, слегка вьющимися волосами. В её руках – кружка. Глаза – голубые, огромные, испуганные, как у загнанного зверька, – смотрят на меня в ужасе. Она вскакивает, отпрянув назад, чуть не опрокидывая стул.

– Кто вы? – мой голос звучит хрипло, резко, как скрежет металла. Гораздо резче, чем я планировал. Но черт возьми, кто это и что она делает в моём доме посреди ночи?!

Она открывает рот, но звука нет. Только слышно, как с шипящим свистом вылетает воздух. Она прижимает кружку к груди, словно рассчитывая спрятаться таким образом.

– Я… я Полина, – наконец выдавливает она. Голос тихий, дрожащий. – Я… подруга Лили. Она… она разрешила мне пожить тут немного. Пока… пока её нет.

“Подруга Лили? Разрешила пожить?”

Мозг отказывается воспринимать эту информацию. Лиля, моя дочь, впустила в дом, в нашу крепость, какую-то… постороннюю девку? Без спроса? Без предупреждения?! Гнев, горячий и мгновенный, подкатывает к горлу. Я и так на взводе, а тут ещё это.

– Где Лилиана? – спрашиваю я, делая шаг вперёд. Девушка – Полина – инстинктивно отступает ещё на шаг, упираясь спиной в кухонный шкафчик.

Смотрю на неё в ожидании ответа, всё ещё надеясь, что это – какой-то глупый фарс.

– Она… она улетела. Сегодня вечером. На Мальту. В языковую школу. На все новогодние выходные. И разрешила мне остаться здесь. Сказала, никого не будет.

Ладно, допустим. Она знает, что Лиля улетела, знает, куда и на сколько. В этом она не врёт. Но как она попала в мой дом? Неужели дочка действительно умудрилась перед отъездом подбросить мне “сюрприз”.

Я сжимаю кулаки, чувствуя, как нарастает ярость. Безответственность! Легкомыслие! Она вообще думала головой?!

Глава 3. Полина

Солнечный луч, тёплый и наглый, тычется мне в лицо, просочившись сквозь неплотно прикрытые занавески. Я открываю глаза. Потолок гостевой комнаты в квартире Лили – идеально белый, с лепниной. Совсем не такой, как мой – потрескавшийся от старости да закопченный от постоянного дыма сигарет. Тишина – не та напряженная, взрывоопасная тишина, как дома, где каждое движение может спровоцировать бурю, а… чистая, глубокая. Безопасная.

И тут память бьёт молотком. Ночь. Кухня. Он. Отец Лили. Глеб Викторович. Его ледяной взгляд. Голос, режущий как лезвие: “Лиля не должна знать. Живите тихо. Ведите себя как привидение.”

Весь уют, вся эйфория от моего спасения испаряются. Снова всё шатко, неясно. Вместо свободы – новая тюрьма. Роскошная, чистая, светлая, но тюрьма. И надзиратель – этот невероятно мощный, пугающий человек, чьё недовольство витает в воздухе, как запах озона перед грозой.

Я зарываюсь лицом в подушку. Белоснежное бельё. Чистый, дорогой шёлк. А я чувствую себя грязной, неуместной, опять чьей-то обузой.

Лиля – ангел. А я втянула её в свои проблемы, и теперь её отец… Что он обо мне думает? Нахлебница. Дочь алкашей. Беспризорница, которую впустили сюда по глупости. По сути, он прав.

“Живите тихо. Ведите себя как привидение.” – снова вспоминаются его слова.

Хорошо. Я умею быть невидимкой. Дома я годами практиковалась. Только здесь ставки выше. Намного. Мне всё ещё нужно время, чтобы что-то предпринять.

Я вылезаю из кровати, как преступник, боясь малейшего скрипа. Одеваюсь в свои старые джинсы и свитер – ничего лишнего, ничего одолженного из Лилиного гардероба. Беру зубную щетку. Прислушиваюсь – тихо. Наверное, он ещё спит? Или уже ушёл? Бизнесмены, наверное, рано встают.

Кухня пуста, сверкает стерильной чистотой. Я на цыпочках пробираюсь к кофемашине, похожей на артефакт будущего. Как ей пользоваться? Вчера Лиля показала, но я была в шоке и ничего не запомнила. Не буду рисковать. Включаю обычный чайник. Звук кипящей воды кажется оглушительным в этой тишине. Я замираю, впиваясь взглядом в потолок – не раздадутся ли шаги? Ничего. Выдыхаю.

Завтрак? Желудок сводит от голода – вчера почти не ела от нервов. Но открывать огромный холодильник страшно. Вдруг он выйдет и увидит? Сочтет наглостью. Беру яблоко из вазы на столе. Оно хрустит громко, как раскат грома прямо в моей голове. Я жую, прислушиваясь к каждому шороху в доме.

И вот он – звуки шагов сверху. Твёрдые, уверенные. Сердце ухает в самые пятки. Я замираю с половинкой яблока во рту. Шаги спускаются по лестнице. Медленно. Бескомпромиссно. Вот он в дверном проёме.

Глеб Викторович. В тёмных брюках и белой рубашке, ещё не застегнутой до конца. Без галстука. Со щетиной. Он выглядит измотанным. Глубокая складка пролегла между бровями. Глаза запавшие, с тёмными кругами. Но взгляд – всё тот же острый, сканирующий. Он останавливается на мне.

– Доброе утро, – произносит он нейтрально, проходя к кофемашине. Его движения точные, автоматические. Он не смотрит на меня.

– Д-доброе утро, Глеб Викторович, – выдавливаю я, пряча яблоко за спину.

Он молча готовит кофе. Аромат горький, насыщенный, заполняет кухню. Я стою, как истукан, не зная, уйти или остаться. Боясь сделать лишнее движение.

– Вы позавтракали? – его вопрос застает меня врасплох. Он всё ещё не смотрит на меня, наливая кофе в большую черную чашку.

– Я… яблоко, – показываю недоеденную половинку, как улику.

Он бросает короткий, ничего не выражающий взгляд на яблоко, потом на меня. Его взгляд скользит по моей фигуре – худой, угловатой в старом свитере.

– Яблоко – не завтрак, – констатирует он сухо. – В холодильнике есть йогурты, творог, ветчина, сыр и многое другое. Хлеб в хлебнице. Ешьте что-нибудь. Не надо геройствовать.

Он берёт чашку и направляется к большому окну, выходящему на набережную. Встаёт спиной ко мне, смотрит на реку. Его фигура – мощная, но какая-то… ссутулившаяся. Как будто он несёт невидимый груз.

“Ешьте что-нибудь.”

Это никакая не забота. Это констатация факта. Как инструкция по эксплуатации вещи, которая может сломаться. Но всё равно. Это больше, чем я ожидала.

Я робко подхожу к холодильнику. Он огромный, бесшумный. Внутри – изобилие, от которого захватывает дух. Аккуратные контейнеры, красивые упаковки, фрукты, сыры. Я беру маленький йогурт и кусок хлеба. Сажусь на самый краешек стула у острова, спиной к нему. Ем быстро, тихо, стараясь не чавкать.

Тишина. Только его тихое дыхание у окна и мои осторожные глотки. Напряжение висит в воздухе, как густой туман. Я чувствую каждое движение его мышц, каждую мысль, которые, кажется, кричат: “Почему ты здесь? Уйди!”

Внезапно в тишине разрывается телефонная трель. Резкий, требовательный гудок. Он вздрагивает, почти невидимо, но я, резко обернувшаяся на него, успеваю заметить это движение. Он достает телефон из кармана. Смотрит на экран. Лицо каменеет ещё больше. Губы сжимаются в тонкую белую нитку.

– Да, – его голос низкий, контролируемый, но в нём – сталь. – Я слушаю.

Пауза. Я стараюсь раствориться на стуле, делая вид, что не слушаю, но не могу не слышать. Тишина на том конце кажется зловещей.

– Софи, я не буду обсуждать это снова, – его голос чуть громче, жёстче. – Ты прекрасно знаешь мою позицию. Твои ультиматумы не работают.

Глава 4. Глеб

Я сижу в кабинете, уставившись в экран ноутбука. Цифры сливаются в серую массу. Отчёты, прогнозы, стратегии – всё, что обычно приносило удовлетворение, а то и азарт, сегодня кажется бессмысленной бумажной вознёй. В голове – эхо утреннего звонка Софии. Её голос, визгливый от ярости и… страха? Страха потерять контроль? Потерять меня? Или просто статус и деньги? Чертовски сложно отличить одно от другого после стольких лет.

“И не угрожай. Особенно Лилей. Это низко. Даже для тебя. Это, всё же, и твоя дочь.” – Мои собственные слова отдаются в висках.

Низко. Да. Но София всегда играла грязно, когда чувствовала слабину. А Лиля… наша единственная дочь, наш последний общий оплот, наша самая болезненная точка. Оружие, которым мы оба научились пользоваться с убийственной точностью. И я только что сам его применил. Как гиена.

От раздумий меня отвлекает тихий гул пылесоса. Ну и дела!

Она хочет быть полезной. Эта маленькая мышь. “Услужливая мышка”, – мысленно усмехаюсь я, но беззлобно. Она ведь действительно старается не отсвечивать. И решила навести порядок, хотя уборка не её забота. Есть клининг. Неужели Лиля не предупредила? Или предупредила, но Полина всё равно решила прибраться из банальной благодарности?

Пока не знаю, к каким выводам я должен прийти.

За завтраком она выглядела смешно и… немного жалко. Бледное, с огромными глазами лицо. В старом сером свитере, который висит на ней мешком. Лиля бы такой дрянью и ноги не вытерла. А потом этот звонок… Разговор. Страх, затаившийся в глубине голубых глаз.

Зажмуриваюсь и сижу так, пока пылесос не отключается. Вот теперь можно сосредоточиться на работе, но в голове – вакуум. Я никак не могу найти решение, хотя оно давно уже есть. Оно на поверхности. Но я малодушно пытался все эти годы переложить ответственность за него на Софию.

Телефонный звонок из офиса делает меня собранным, и я возвращаюсь в деловое русло. Ненадолго забываю обо всём, включая Полину, незаконно вторгнувшуюся в моё личное пространство.

Поймав нужную волну, сосредотачиваюсь на отчётах, пока в желудке не появляется отголосок боли от голода. Автоматически бросаю взгляд на часы. Три. Спускаюсь на кухню. И первое, что бросается в глаза – идеальная чистота и порядок. Отсутствие каких-либо намёков на чужое присутствие. Но я то знаю: она там. За закрытой дверью гостевой спальни. И не могу игнорировать это знание.

Сооружаю незамысловатые бутерброды. Это дурацкий импульс, да. Вспоминаю её утром, жующую яблоко, словно голодный воробышек, вспоминаю её слова: “пили”, “дрались”, “сбежала”… И мозг, переключаясь с собственных проблем с Софией, выдаёт команду: “Накормить”. Не из доброты. Из… практичности. Чтобы не упала в голодный обморок посреди моего паркета. Чтобы не пришлось вызывать скорую и объяснять, кто она и почему находится здесь. Да. Именно так. Мной руководит только практичность.

Беру тарелку и тихо стучу в дверь гостевой комнаты.

Она сидит там в темноте, не создавая ни малейшего звука. Тихо, словно мышка. “Как привидение”. Она действительно старается. Слишком старается. Эта её старательность, эта виноватая скромность… Она действует на нервы. Напоминает мне… кого? Не Софию, точно. София никогда не извинялась и не благодарила. Считала само собой разумеющимся. А Лиля… Лиля благодарила, но с детской непосредственностью, без этой вечной тени страха в глазах.

Полина же… смотрит так, словно сейчас расплачется. Словно я делаю что-то особенное, когда я не делаю ровным счётом ничего. И я тороплюсь скрыться от этого чувства собственной гадливости. Потому что неожиданно хочется сделать куда больше, лишь бы не видеть страха и затравленности, плещущихся в глубине этих бездонных голубых глаз.

К вечеру тишина в доме, наконец, становится привычной, но от этого не менее гнетущей. Теперь это не тишина пустых комнат и одиночества. Это тишина её присутствия. Призрачного, но ощутимого. Как лёгкий, едва уловимый запах чего-то чужого – шампуня, дезодоранта, незнакомых духов. Даже если приятный, менее чужим и посторонним он от этого не становится.

Я встаю, подхожу к окну. За стеклом – вечерняя Москва, тысячи разноцветных огней гирлянд, бьющая ключом жизнь. Моя жизнь – в этом кабинете, в этих бумагах, в этом доме-крепости, где теперь поселилась посторонняя, незнакомка. Привидение с голодными испуганными глазами. И там, за горизонтом – бой, который я проигрываю.

Спускаюсь на кухню. Автоматически открываю винный шкаф. Выбираю бутылку бордо – крепкого, терпкого. То, что нужно сегодня. Наливаю бокал. Иду в гостиную, сажусь в кресло у окна. Гашу верхний свет. Остается только свет от города за окном и маленькая лампа на столике. Пью. Алкоголь обжигает горло, растекается теплом. Ненадолго притупляет острые углы.

Мысли возвращаются к Полине. К её “проблемам”. Пьяный отчим. Пьяная мать. Драки. Побег. По меркам моего мира – детские страшилки. Примитив. Грязь. Но почему-то именно эта примитивная грязь кажется… настоящей. В отличие от моей изысканной, дорогостоящей грязи – измен (Софии, моих – неважно), финансовых махинаций (все так делают), циничных сделок под маской брака, словесных дуэлей, где ранят не кулаками, а холодным расчётом и угрозами. Её боль – физическая, осязаемая. Моя – как ржавчина, разъедающая душу изнутри, незаметно, но неумолимо.

Бокал кончается, и я обновляю его.

Я представляю её в том дурацком свитере. Худую. Слишком худую. Как она сжималась, когда я повысил голос утром. Как она чуть не прыгнула к потолку от раздавшегося звонка телефона. Это не был страх передо мной. Это был рефлекс. Привычка к агрессии. Как у загнанного зверя. И это… это вызывает не раздражение. Это вызывает… что? Неловкость? Чувство вины? Нет. Не вины. Скорее… досаду. Досаду на то, что мир так устроен. Что есть вот такие Полины, которых ломают в их же домах. И есть я, который ломает всё вокруг себя, пытаясь построить что-то нерушимое, но терпит крах.

Глава 5. Полина

Его предложение “Поужинаем?” повисает в напряженном воздухе между нами, тяжелое, нереальное, как галлюцинация от голода или страха. Я стою в дверях кухни, ощущая холод паркета под босыми ногами, и не верю своим ушам. Он только что… предложил мне ужин? Он? Глеб Викторович Пронский, который вчера смотрел на меня как на пятно на своем безупречном паркете, который требовал вести себя как приведение? Который только что пил вино в темноте, казалось, растворяясь в собственной тоске?

Мой мозг лихорадочно ищет подвох. Ловушка? Проверка наглости? Или… или он действительно просто не хочет есть один? Устал от одиночества? Как я. Всегда.

– Я… я помогу, – срывается с моих губ шепотом, прежде чем я успеваю подумать. Страх кричит: “Откажись! Беги!”, но что-то другое, новое и опасное, тянет меня вперёд. Любопытство? Жажда хоть капли нормальности в этом сумасшедшем калейдоскопе событий? Или… тот самый взгляд, который он бросил на меня минуту назад? Не ледяной, а… усталый. Человеческий.

– Отлично, – он кидает короткий кивок, уже поворачиваясь к огромному холодильнику. Его движения чуть менее уверенные, чем обычно. Причина в выпитом вине? Возможно. – Что любите? Омлет? Пасту? Или просто яичницу?

Яичница. Простая, добрая, старая, как мир, яичница. Самая “домашняя” еда. То, что мама иногда делала мне в свои редкие “трезвые” утра, до того, как всё окончательно пошло под откос.

– Яичница… – говорю я, подкрадываясь к нему осторожно, совсем как к спящему льву. – Яичница – это… это здорово.

– Яичница так яичница, – он достает коробку с яйцами, пакет ветчины, сыр, пучок зеленого лука. Кладёт всё на остров. – Вы умеете разбивать яйца?

Вопрос такой простой, бытовой, что он сбивает меня с толку. Разбивать яйца? Конечно, умею! Это же…

– Да, – киваю я, чувствуя, как жар разливается по щекам. Беру яйцо. Оно прохладное, гладкое. Концентрируюсь, стучу им о край миски. Аккуратно разламываю. Желток падает целым. – Вот.

– Виртуоз, – в его голосе мелькает что-то тёплое. Ирония? Не могу разобрать. Он ставит сковороду на плиту, включает конфорку. – Я займусь жаркой. Вы – нарежьте ветчину и лук. Мелко. И сыр потрите. Тёрка там, в ящике.

Он указывает жестом. Я киваю, рада иметь задание. Найти нож, доску, тёрку. Простые действия успокаивают. Отвлекают от безумия ситуации: я, Полина из дома с вечными пьяными скандалами, стою на кухне миллионера и режу ветчину, пока он готовит нам ужин. Сюрреализм какой-то!

Тишина наполняется звуками: шипение масла на сковороде, стук ножа по доске, скрежет тёрки, когда я провожу по ней сыр. И наше дыхание. Его – ровное, чуть тяжеловатое. Моё – всё ещё сбивчивое.

– Лиля… – начинаю я, не поднимая глаз от лука, – она… она часто готовит? С вами?

Вопрос вылетает сам. Мне вдруг дико интересно. Какая она, Лиля, здесь? Не та уверенная принцесса из универа, а дочь в этом огромном, холодноватом доме.

Он мешает яйца на сковороде вилкой.

– Редко, – нейтрально отвечает он после паузы. – Училась за границей. Потом – свои интересы, друзья. А София… – он замолкает, резко добавляя нарезанную мной ветчину в сковороду. Запах становится божественным. – София не любит готовить. У нас есть повар. Но иногда… иногда Лиля баловалась. Блины, например. Кошмарные вышли, но мы хвалили.

В его голосе, когда он говорит “мы хвалили”, мелькает тень теплых чувств. Привязанности. Настоящей. Отцовской. Я вижу в нём впервые не бизнесмена, не разгневанного хозяина, а обычного папу. И это странно трогает.

– А вы? – спрашиваю я смелее. – Готовите часто? Для себя?

Он усмехается коротко, беззвучно.

– Нет. Некогда. Да и незачем. Обычно бизнес-ланчи, ужины вне дома. Дома, как правило, я питаюсь редко, обычно всё уже приготовлено. Или… – он делает жест рукой, как бы отмахиваясь. – Как сейчас. Что-то простое. Сэндвичи на скорую руку. Или вот яичница, например, когда совсем невмоготу есть в одиночестве.

“Совсем невмоготу есть в одиночестве.”

Эти слова падают прямо мне в сердце. Я знаю это чувство. Знаю до дрожи. Одиночество за едой в своей комнате, под аккомпанемент скандалов на кухне. Когда каждый кусок встает комом. Он… он тоже так чувствует? Здесь, в этом дворце?

– Я понимаю, – говорю я тихо, посыпая сыр на уже почти готовую, пышную яичницу. – Одиночество… оно хуже голода иногда.

Он поворачивает голову, смотрит на меня. Не поверх головы, а прямо в глаза. Его взгляд – серый, глубокий, изучающий. Как будто видит меня впервые. Не “проблему”, не “нахлебницу”, а меня. Полину.

– Да, – произносит он тихо, немного задумчиво. – Хуже. Особенно когда ты не один в доме, но… один.

Он выключает плиту. Ставит сковороду на подставку. Делит огромную, аппетитную яичницу на две тарелки. Сверху – лук и сыр. Пахнет райски.

– Садитесь, – говорит он, выставляя тарелки на остров. Достает две вилки. Потом, к моему изумлению, наливает в два бокала… минеральной воды. – Алкоголя мне сегодня хватило. А вам, думаю, тоже не надо.

Я сажусь напротив него. Боже, это так… нормально. Так по-человечески. Мы едим яичницу. Простую, вкусную яичницу. И пьём воду. И тишина уже не гнетущая. Она… вполне комфортная. Наполненная такими простыми и понятными звуками: еды, тиканьем часов, нашим дыханием.

Глава 6. Глеб

Утро после нашего ужина. На календаре тридцать первое декабря, и у меня целая прорва дел, которые нужно успеть завершить в первой половине дня, пока хоть кто-то ещё на связи и работает, а голова гудит. Но не от вина – от него я почти протрезвел к концу вечера. От мыслей. От осознания собственного идиотизма. От её смеха, который всё ещё звенит в ушах. От образа её глаз, огромных и голубых, когда она рассказывала о своих карандашных пейзажах и тишине на речке.

“Что я наделал?”

Вопрос бьётся в висках, как назойливый дятел по дереву. Я сижу в кабинете, уставившись в экран с утренними котировками, но цифры расползаются просто цветными пятнами.

Я разговаривал с ней. По-настоящему. Смеялся. Рассказывал о своей дурацкой юности на мотоцикле. Слушал её. Не из вежливости. Мне было… интересно. Интересно, как может быть интересен новый, неожиданный вкус, новый поворот на знакомой до оскомины дороге.

И самое страшное – мне понравилось. Очень.

“Она же девчонка, Глеб! Подруга твоей дочери! Ты совсем с катушек слетел?” – внутренний голос, голос разума, кричит в панике. – “Ей двадцать лет в лучшем случае! Ты ей в отцы годишься! Ты прячешься здесь от жены, от развода, а тут… что? Флирт с бедной студенткой? Это низко. Просто патология уже какая-то. Опаснее любой сделки!”

Голос разума прав. Абсолютно. Но есть другой голос. Тихий, настойчивый, идущий из какой-то глубины, где прячется всё, что я годами душил под галстуками и отчетами. Голос, который шепчет: “Она смотрела на тебя не как на отца Лили. Не как на большого босса. Она смотрела на тебя как на мужчину. И ты почувствовал себя… живым.”

Я вскакиваю, скитаюсь по кабинету. Надо вернуть дистанцию. Срочно. Железобетонную. Снова возвести простой и понятный статус “хозяин дома- нежданная нахлебница”. Игнорировать её. Работать. Погрузиться в цифры, в контракты, в безопасный, предсказуемый хаос бизнеса.

Но судьба, чёрт бы её побрал, играет против меня.

Около полудня я выхожу за кофе. Она крутится в гостиной, с тряпкой в руках. Мы почти сталкиваемся. Она вздрагивает, как испуганный кролик, роняя тряпку. Её глаза – те самые, голубые глубокие омуты – встречаются с моими. И в них нет страха. Есть только небольшое смущение. Это подтверждает и лёгкий румянец на её щеках. И что-то ещё скрывается за этим смущением. Вопрос. Тот же самый вопрос, что мучает и меня: “Что это было вчера?”

– Извините, – бормочет она, наклоняясь за тряпкой. Шея, тонкая, изящная, открывается взгляду. Волосы падают на лицо.

– Ничего, – мой голос звучит хрипло. Я делаю шаг назад, давая ей пройти. – Разве я не говорил? На днях приедут из клинингового агентства.

– Я знаю, – она выпрямляется, пряча тряпку за спину. – Просто… Не могу сидеть без дела. Хочется чем-то занять руки.

Она смотрит на меня. Молчит. Воздух между нами сгущается, становится упругим, как натянутая струна. Я чувствую её дыхание. Чувствую жар, идущий от её тела. Чувствую безумное, неконтролируемое желание… протянуть руку. Отодвинуть прядь волос с её щеки. Узнать, какая она на ощупь.

“Идиот! Даже не думай!”

– Ладно, – резко обрываю я молчание, отводя взгляд. – Как знаете.

Я прохожу мимо неё на кухню, чувствуя её взгляд на спине. Он оставляет невидимый ожог, настолько осязаемый, что хочется скинуть рубашку и удостовериться, что его в самом деле нет.

Весь день я пытаюсь работать. Беседую по скайпу с партнерами из Шанхая. Читаю договора. А в голове – только она. Её голос. Её вчерашний смех. Её запах – не изысканных духов, чего-то чистого, простого. Мыла? Шампуня? Неважно. Но он въелся в сознание.

К вечеру напряжение достигает точки кипения. Я не могу сидеть в кабинете. Не могу дышать этим воздухом, пропитанным её невидимым присутствием. Надо что-то делать. Вернуть всё на круги своя. Или… или сдаться.

Безумная мысль приходит сама. Предлог. Безобидный предлог.

Я заказываю еду из ресторана. Дожидаюсь доставку. Это мелочь. Ничего не значащая мелочь.

Выставляю блюда на кухонный остров. На дне пакета обнаруживаются красные колпаки с белой меховой оторочкой и большим помпоном – как шапки Санты. Небольшой праздничный подарок от заведения высокой кухни. Такая ерунда, которую я бы не задумываясь отправил в мусорную корзину. Но сейчас я надеваю один из них, второй сжимаю в руке и иду к двери гостевой спальни.

Тихо стучу.

Слышу неуверенное:

– Да?.. – И заглядываю внутрь.

Полина сидит на кровати, вытянутая по струнке, руки аккуратно сложены на коленях. Но я улавливаю едва ощутимую дрожь в них. Смотрит на меня удивлённо, словно я внезапно позеленел и превратился в Гринча.

– Добрый вечер. – начинаю издалека, чувствуя себя нелепо до одури. – Решил, вы составите мне компанию за ужином. Новый год всё-таки.

Она переводит взгляд с меня, с моей головы в дурацком колпаке, на точно такой же, зажатый в руке. В огромных голубых глазах плещется недоверие, и она чуть хмурит брови. Словно надеется, что немыслимая картинка сейчас исчезнет.

– Ну же, Полина. – говорю я и не узнаю своего голоса. В тоне звучат улыбка, мягкость, заигрывание. – Право слово, мне бы очень не хотелось коротать праздничный вечер в одиночестве. И я точно знаю, что вы ещё не успели поужинать…