Отказная невеста слепого генерала

Глава 1

꧁༒☬﹤﹥☬༒꧂

— …Подумать только! Как же жаль! Бедная госпожа… Что же она скажет? Она ведь души не чаяла в этом генерале! Что же скажет… А что сделает?!

— Тише ты, полоумная! — шептала другая. — Услышат ведь! А хозяева вовсе по миру пустят. Мой кошель до сих пор помнит кару.

Голос их дрожал, но вместе с тем был полон важности. Горничные переговаривались тихо, оглядывались по сторонам, словно чувствуя, что я их подслушиваю. И правда — я остановилась на ступеньках, затаив дыхание. Я бы не стала лезть в чужие разговоры, это не было в моём характере, но сейчас просто не могла пройти мимо.

Маргис и Элида — главные сплетницы поместья. Если что-то происходило, они узнавали это первыми. Не знаю, как им это удаётся каждый раз — природный талант или же кто-то слишком громко болтает, но именно благодаря им я узнавала самые свежие новости. Ну, вот талант у людей — всё узнавать и одновременно с этим палиться на самом простом.

Я прижалась всем телом к холодной каменной стене и, встав на носочки, заглянула в крошечное окошко. Раньше я обожала подслушивать кухарок: их истории про дядю Свега всегда смешили меня до слёз. С годами пагубная привычка исчезла, но теперь тяга вернулась — не к сплетням, а к правде, которую, похоже, старались от меня скрыть.

— Всё равно ведь госпожа узнает! — вскинула руки Элида, покачав головой. — Как это скрыть?

— Узнает, конечно, — проговорила женщина с лёгкой усмешкой, — Но главное, что не от нас. Что ждать от девицы, от которой отказывается жених? Господин так был сердит, что…

Я не знаю, насколько громким было моё «Что?!», но оно заглушило последние слова Маргис. Женщины одновременно обернулись в мою сторону. А я, наступив на камушек, потеряла равновесие и шлёпнулась вниз, почти лицом в пыль. Их взгляды встретились с моими, и они страшно побледнели. Не будь я сейчас в таком состоянии, то заволновалась бы за их здоровье. Элида даже схватилась за сердце, будто я могла отравить её взглядом.

— В каком смысле «отказывается жених»? — растерянно спросила я, вставая и отряхивая платье.

— Юная госпожа… Не поймите нас неправильно, мы не хотели и даже не знаем, о чём… — начала Элида, но слова застряли у неё в горле.

— Маргис, не юли! — перебила я резко. — Мне плевать, что вы тут шепчетесь между собой. Говори немедля, что знаешь, иначе батюшке доложу, что вы тут опять грязь разводите.

Я напирала и, честно говоря, блефовала. Но другого способа их расколоть у меня просто не было. Маргис и Элида переглянулись, глаза бегали, руки дрожали. Я знала, что отец уже лишал их месячного жалованья — и теперь они боялись его как огня.

— Госпожа, мне самой лишь рассказали по секрету. А Маргис вас как любит, вот и поделилась переживаниями.

Сказала Элида, и полные щёки тут же покрылись красными пятнами от волнения.

— Что конкретно вы знаете? — ровно выдохнула я, прикусив губу. — Никто ведь ничего не говорит. Да и не сказали бы! А я ведь знаю тебя, Маргис, ты не так жестока. Ты ведь поделишься тем, что знаешь?

Служанка тяжело сглотнула и нерешительно посмотрела сначала на свою подругу, затем на меня, а потом, кажется, вдохнула весь воздух из лёгких. Маргис провела руками по своему старому, потрёпанному платью, тут же его комкая...

— Обещайте только, что не скажете, что это я вам рассказала.

꧁༒☬﹤﹥☬༒꧂

Я мчалась по длинным коридорам поместья, не замечая ничего вокруг. Высокие деревянные стены с резными панелями и портретами предков мелькали перед глазами, половицы скрипели под ногами, будто сами предупреждали обо всех моих шагах. Я почти сбила экономку, несущую гору аккуратно сложенного белья — теперь гора простыней грозила обрушиться на пол. Подошва туфель скользила по отполированным доскам, а платье словно сговорилось с полом и пыталось поймать меня своими складками.

Я бежала так быстро, что, если бы сейчас меня заметил учитель, он с привычным корявым акцентом наверняка воскликнул бы: «Госпожа Райс! Как же так можно?!» — и тут же рухнул бы в обморок. Но мне было всё равно. В груди бурлили злость, обида и тревога — они сплетались в раскалённый клубок, заставляя сердце биться так, будто оно вот-вот выскочит наружу.

Что же произошло на самом деле? Почему этот чёртов Райнарт Эрвальдис решил разорвать помолвку? Я думала, симпатия взаимна и нас обойдёт стороной холодный политический союз. Я верила: наш брак будет построен на любви, а не на сухом расчёте.

Матушка твердила, что я должна быть более утончённой, сдержанной. Сбросить пыл. Но разве это могла быть причина? Разве что-то такое пустое способно перечеркнуть всё, во что я верила? Он же знает меня с пяти лет! Сколько можно было терпеть мои выходки, шутки и упрямство. Если бы он действительно хотел отказаться, разве не сделал бы это давно? А теперь… почему именно сейчас?

Во мне всё горело. Сердце колотилось так сильно, будто пыталось вырваться из груди, кровь стучала в висках, ладони непроизвольно сжимались в кулаки. Горло пересохло, ком тревоги застрял там, где слова не могли пройти. Каждая мысль сверкала, как раскалённый металл: обида резала, недоумение давило, тревога сжимала грудь, словно тяжёлый камень.

Я остановилась у двери отцовского кабинета, тяжело дыша, с пылающим лицом и дрожащими пальцами. Сердце колотилось где-то в горле, волосы наверняка растрепались, а платье сидело так, словно пережило небольшое сражение. Я прекрасно знала: сейчас выгляжу не лучшим образом и снова услышу привычные нравоучения о манерах, осанке и внешнем виде. Но… плевать.

Я коротко постучала — скорее из вежливости, чем из уважения — и тут же распахнула дверь.

Отец поднял взгляд от бумаг. Высокий, прямой даже сидя, с уже тронутыми сединой тёмными волосами и тяжёлым, выверенным взглядом человека, привыкшего, чтобы его слушались. Его лицо было спокойным, почти холодным, но я слишком хорошо знала этот немой вопрос, приподнятую бровь, лёгкое напряжение в скулах. Он смотрел на меня так, словно я была не дочерью, а проблемой, ворвавшейся без приглашения.

Глава 2

꧁༒☬﹤﹥☬༒꧂

Смех. Звонкий, живой — он рассыпался в воздухе, как горсть серебряных колокольчиков, тёплый, искренний, почти осязаемый. Такой смех хочется поймать ладонями, прижать к груди, раствориться в нём — и не задумываясь, улыбнуться в ответ.

Я и улыбнулась. Инстинктивно.

Но правая сторона лица тут же вспыхнула болью — резкой, пульсирующей, словно под кожей внезапно пробудился огонь. Будто кто-то провёл по нервам тонким раскалённым лезвием.

Я едва слышно втянула воздух сквозь зубы и замерла.

Улыбка исчезла, словно её и не было, оставив после себя лишь осторожность и тревогу.

Слишком много ощущений. Слишком резких. Слишком чужих.

Они не складывались в единое целое — будто моё тело принадлежало мне лишь наполовину.

Где я?..

Почему слышу этот смех?..

И с каких пор моя голова будто сжата железным обручем, который медленно, с наслаждением, сдавливает виски?..

Я прикрыла глаза, словно могла отгородиться от мира, спрятаться в темноте, где всё ещё было проще, тише, безопаснее.

Прислушалась. Сквозь гул крови в ушах проступил другой голос. Женский. Громкий. Уверенный. С той особой интонацией, в которой нет ни просьбы, ни сомнения — только привычная власть.

— Я тебе сколько раз говорила: в дом — в сапогах не заходить! Ты мне тут не жеребёнок, чтобы грязь по полу таскать!

Смех оборвался. Резко. Словно его оборвали за горло. Вместо него — бормотание. Виноватое, тихое.

Женщина продолжала, но в её голосе не было злости. Лишь усталое, привычное тепло. Такое бывает только там, где ругают своих.

Дом. Это был запах дома.

Я осторожно пошевелила пальцами. Медленно. Словно боялась, что тело не ответит. Но оно откликнулось.

Тяжело. Вязко. Как после долгого сна или болезни, когда каждое движение даётся с усилием, будто сквозь воду.

Под ладонью — ткань. Грубая. Тёплая. Шершавая. Одеяло. Или старый плед. Я провела по нему пальцами, ощущая каждую нить, каждую складку — и это ощущение почему-то показалось почти спасительным. Реальным. Живым.

Запахи пришли следом. Сначала — травы. Сухие, горьковатые, с лёгкой терпкой сладостью, будто их долго держали под солнцем, а потом спрятали в тени. Они щекотали ноздри, пробуждали память, но не ту, что я могла ухватить.

Потом — дым. Мягкий, обволакивающий, как тёплое одеяло. От него не хотелось отстраняться — наоборот, хотелось вдохнуть глубже.

И ещё…

Хлеб. Тёплый. Свежий. С запахом жизни. Не стерильность. Не холодные благовония богатых залов. Здесь пахло уютом. И это было странно.

— Мам, да я ж аккуратно! — раздался голос мальчишки, обиженный, чуть звонкий. — Я вообще думал, она уже проснулась…

Она.

Слово кольнуло. Прямо в грудь. Сильнее, чем боль в голове.

— Думал он, — фыркнула женщина. — Думать будешь, когда научишься слушать. А ну марш за водой. И тихо.

Шаги. Быстрые. Неровные. Дверь скрипнула — протяжно, словно жалуясь.

И стало тише. Гораздо тише. Тишина теперь была другой — не гнетущей, а мягкой, почти заботливой.

Я медленно приоткрыла глаза. Свет. Мягкий. Дневной. Он не резал, не жёг — лишь осторожно касался ресниц, будто боялся спугнуть.

Белёные стены. Простые. С трещинками. Под потолком — связки трав. Они свисали, словно перевёрнутые букеты и от них исходил слабый, едва уловимый аромат…

Деревянная балка над головой. Тёмная. Потрескавшаяся. Никакой роскоши. Никакого холода каменных стен. Никакого поместья.

Я не дома.

Мысль пришла медленно. Словно её пришлось проталкивать сквозь густую пелену. И вместе с ней…

Воспоминания.

Они хлынули резко, обрывками, словно кто-то разорвал ткань времени и бросил мне клочья.

Карета. Колёса, стучащие по дороге. Сумерки, медленно сгущающиеся, как тёмное вино. Запах пыли. Холод. И… Райнарт.

Имя вспыхнуло внутри. Как искра. И тут же за ним — что-то ещё. Острое. Тёмное. Пугающее.

Словно в самой глубине сознания, там, где прятались обрывки памяти, тихо пульсировал заговорённый кристалл и с каждым ударом заставлял сердце биться быстрее.

Его голос всплыл в памяти резко, как холодное лезвие по коже. Ровный. Безупречно спокойный.

«Так будет лучше».

Эти слова отозвались во мне не звуком — ощущением. Холодом, расползающимся под рёбрами, медленным, тягучим, как яд.

Охрана.

Глухой стук сапог.

Колёса, скрипящие по дороге, будто сама земля стонала под ними.

И… Крик?

Он вспыхнул в сознании внезапно — острый, разрывающий. Но тут же оборвался, будто его задушили, не дав оформиться в воспоминание. Или это было позже?

В груди что-то болезненно сжалось. Я попыталась вдохнуть глубже — и тут же поморщилась.

Боль отозвалась не только в голове.

В боку — тяжёлая, тянущая, как если бы под кожей осталась чужая рука, сжимающая меня изнутри. Она не отпускала, напоминая: это было не просто дурное видение.

Это случилось.

— Очнулась.

Голос прозвучал совсем рядом. Я вздрогнула.

Женщина стояла у стола, спиной ко мне, помешивая что-то в чугунке. Ложка скользила по густой массе с мягким, вязким звуком — почти убаюкивающим. Оттуда поднимался пар, пахнущий травами, горечью и чем-то терпким, щекочущим горло.

Она была высокой, крепкой. Плечи широкие, движения уверенные, неторопливые — в них чувствовалась сила, не требующая доказательств.

Тёмная коса лежала на плече, тяжёлая, как канат.

— Не дёргайся, — сказала она спокойно, не оборачиваясь. — Живая — уже хорошо. А остальное поправим.

Её голос был странным. Не мягким. Но и не жёстким. Он был таким, каким говорят те, кто уже видел слишком многое, чтобы тратить слова на лишние эмоции.

Я сглотнула. Горло саднило.

— Где… — голос вышел хриплым, чужим, будто не принадлежал мне. — Где я?

Она обернулась. Лицо — молодое. Кожа гладкая, черты резкие, выразительные.