Откровение

Корни нового кошмара

Воздух в Хогвартсе пахнул по-старому — камнем, древесным дымом из каминов и сладковатым ароматом тыквенного сока из Большого зала. И в то же время — совершенно иначе. Невидимой пылью воспоминаний, призрачной горечью дыма, который уже развеялся, и едва уловимой нотой чего-то хрупкого, нового, будто на старых стенах расцвели невидимые цветы.

Гермиона шла между Гарри и Роном по знакомому до боли коридору седьмого этажа. Её пальцы сами потянулись к шраму на предплечье, скрытому под рукавом мантии — тонкому, извилистому, оставленному пером Беллатрисы.

«Грязнокровка», — прошептал в памяти холодный голос.

Она сжала кулак.

— Я просто не понимаю, — ворчал Рон, волоча ноги. — Война кончилась, мы победили, нас должны были осыпать благодарностями и галеонами, а не заставлять снова зубрить свойства корня мандрагоры! Я и так всю жизнь о них помнить буду, спасибо.

— Это символично, Рон, — сказал Гарри, легонько толкнув его плечом. Его глаза, всё ещё хранившие тень усталости, сегодня искрились привычной усмешкой. — Новое начало. Корни, рост… Всё такое. Может, даже на уроках травологии будет веселее, чем на зельеварении со Снейпом.

— Со Слэгхорном, — поправила его Гермиона автоматически. — Профессор Снейп… Он…

Не договорила. Образ бледного, строгого лица с гримасой вечной неприязни всплыл перед глазами. Герои. Злодеи. Жертвы. Всё переплелось так тесно, что уже не разорвать. Как корни той самой мандрагоры.

— Всё равно скука смертная, — стоял на своём Рон. — Лучше бы я остался помогать Джорджу в магазине. Там хоть взрывается что-то интересное.

Именно в этот момент из открытой двери оранжереи №3, находившейся чуть впереди, вырвался звук.

Это был не просто звук. Это был крик. Высокий, пронзительный, леденящий душу, наполненный такой чистой, нечеловеческой агонией, что по спине побежали ледяные мурашки. Резанул по нервам, впился прямо в мозг, заставив всё внутри сжаться.

Все трое вздрогнули, как по команде. Рон ахнул и зажал уши, Гарри инстинктивно шагнул вперёд, заслоняя друзей, а Гермиона замерла, широко раскрыв глаза. На секунду мир сузился до этого визга, напомнившего о тёмных лесах, зелёных вспышках и криках, слишком человеческих, чтобы их выдержать.

Потом крик стих, сменившись гулкой, звенящей тишиной.

— Мандрагоры, — выдохнула Гермиона, разжимая пальцы, впившиеся в собственную мантию. Сердце бешено стучало. — Просто… мандрагоры. Профессор Спраут, наверное, пересаживает.

— Символично, говорил ты? — фыркнул Рон, бледный. — По-моему, это дурное предзнаменование. Орут так, что…

Он не закончил.

Из-за поворота прямо перед ними появился он.

Драко Малфой.

Шёл быстро, почти стремительно, опустив голову, и почти столкнулся с ними нос к носу. Он был один. Платиновые волосы, всегда безупречные, сейчас были слегка растрёпаны, будто он проводил рукой сквозь них раз за разом. Лицо — мелово-бледное, даже больше, чем обычно. На нём была чёрная мантия восьмого курса, на шее не было зелёно-серебристого галстука Слизерина. Воротник расстёгнут, открывая бледную кожу и чёткую линию челюсти, напряжённую, как тетива.

Их взгляды встретились. Его и Гермионы. Почему-то.

Серые глаза, всегда холодные и насмешливые, теперь казались плоскими, пустыми, как озёра под зимним льдом. Но в их глубине, всего на мгновение, мелькнула искра — не презрения, а чего-то острее. Паники? Страха? Того же самого леденящего ужаса, что на миг сковал и её?

Слизеринец резко остановился, заставив складки мантии взметнуться вокруг него. Его губы, тонкие и бледные, искривились в знакомой, но какой-то усталой гримасе.

— Грейнджер, — выдохнул он, и её имя прозвучало не как оскорбление, а как констатация факта, тяжёлого и неприятного. Взгляд скользнул в стороны. — Поттер. Уизли.

Блондин произнёс это сквозь стиснутые зубы, будто каждое слово было острым камнем, который надо было выплюнуть. Не дожидаясь ответа, не глядя больше на них, он резко шагнул в сторону, намереваясь обойти.

И в этот момент Гермиона заметила.

Он держал под мышкой, прижимая к боку мантией, книгу. Длинные, бледные пальцы, обычно расслабленные или выражающие лишь скуку, впились в кожаную обложку с такой силой, что костяшки побелели. Судорожно, почти отчаянно. Книга была старинная, в потёртом тёмном переплёте, без опознавательных знаков на корешке.

Малфой прошёл мимо, не замедляя шага. Запахло холодным воздухом, цитрусовым одеколоном и чем-то ещё — горьким, как полынь.

— Ну и доброе утро, — проворчал Гарри, следя за удаляющейся спиной.

— Видал? Без галстука, — фыркнул Рон, уже приходя в себя. — Думает, он такой бунтарь теперь? «Ой, я такой раскаявшийся, смотрите-ка». И что это он там, «Магических менестрелей» прижимает, как последнюю святыню? Или «Как завоёвывать друзей и оказывать влияние на людей» для начинающих бывших Пожирателей?

Он захихикал своим привычным, немного нервным смешком.

Гермиона ничего не ответила.

Она смотрела на пустой поворот, где только что исчезла высокая, прямая фигура в чёрном. В ушах ещё стоял тот душераздирающий крик мандрагоры. Перед глазами — белые костяшки пальцев на тёмной коже книги. Не «Магических менестрелей». Что-то другое. Что-то важное.

В груди, прямо под рёбрами, где обычно жила трезвая, логичная мысль, ёкнуло что-то тёплое и острое одновременно. Не симпатия. Нет, конечно. Но… интерес. Первая, непрошенная, опасная искра.

— Пойдёмте, — сказала она, слишком резко, и тронулась с места. — Опоздаем на завтрак. И, кажется, нам всем стоит привыкнуть к крикам. Кажется, этот год будет полон сюрпризов.

Она не добавила, что главным сюрпризом для неё самой стало это странное, пристальное внимание к рукам Драко Малфоя. И тому, как его пустые глаза на мгновение отразили тот же самый ужас, что и её собственный.

Крики мандрагоры стихли, оставив после себя звенящую тишину, в которой начало расти что-то новое. Что-то неизбежное.

Принудительное партнёрство

Кабинет начальника Отдела регулирования магических популяций и контроля над тварями (подразделение «О») пах старым деревом, пылью пергамента и амбициями. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь высокое стрельчатое окно, выхватывал из полумрака плавающие частицы пыли, словно золотую взвесь магической пыльцы.

Гермиона сидела на краю жёсткого стула, пытаясь сосредоточиться на словах начальника Гаррета Хамфри, а не на том, как нервно пульсирует шрам на руке.

— …и поэтому, мисс Грейнджер, ваша блестящая работа с идентификацией и нейтрализацией проклятых свойств диадемы Равенкло дала нам понять — ваш аналитический ум незаменим для более… деликатных расследований, — Хамфри откашлялся, поправляя очки.

Он был не старым волшебником, но выглядел так, словно годы бумажной работы вытянули из него все соки.

Гермиона кивнула, автоматически улыбаясь. Её мысли были в Хогвартсе, в библиотеке, в тех нескольких тихих часах между уроками, работой и терапией, которые она отводила себе на то, чтобы просто перевести дух. И не думать о бледном лице и белых костяшках пальцев на книжном переплёте. Чёрт бы побрал этот застрявший в памяти образ!

— Спасибо, сэр. Я готова к новым задачам.

— Отлично, отлично! — Хамфри потёр руки, лицо озарилось казённым энтузиазмом. — Задача как раз из разряда деликатных. Утечка. Из Отдела Тайн. Не артефактов, нет. Зелий. Очень специфических, очень старых, из разряда тех, что должны были быть уничтожены ещё при министре Фадже. Рецепты, способные… хмм, нарушить тонкие границы сознания и памяти.

Гермиона насторожилась, все её внутренние тревоги моментально сфокусировались.

«Зелья, влияющие на сознание? После войны?»

Это пахло не просто преступной халатностью. Это пахло намерением.

— Понимаю. Это серьёзно. Вы хотите, чтобы я возглавила расследование?

— Частично, — Хамфри внезапно стал рассматривать узор на своём пергаменте. — Видите ли, дело осложняется… политическим контекстом. Министерство запустило программу реабилитации. Некоторых… известных фигур. Им дают шанс искупить вину службой на благо общества.

Ледяная ползучая догадка начала шевелиться у Гермионы в груди. Нет. Не может быть.

— И одной из таких фигур, — продолжил Хамфри, не поднимая глаз, — был назначен ваш партнёр по этому расследованию. Его знания в области зельеварения, а также… хмм, осведомлённость о некоторых тёмных практиках могут быть полезны. Под вашим строгим контролем, разумеется.

Дверь в кабинет с мягким щелчком открылась.

Он вошёл без стука.

Драко Малфой в этот раз был одет не в школьную мантию, а в строгие, идеально сидящие чёрные брюки, жилетку и пиджак, под которыми угадывалось крепкое поджарое тело. Уже не такой тощий как в школе, но, кажется, стал ещё выше.

Волосы были убраны назад, открывая высокий лоб и острые скулы. Он выглядел как призрак собственного прошлого — выхолощенный, отполированный, но лишённый даже намёка на школьную браваду.

В этом холодном совершенстве было что-то хрупкое, как у ледяной скульптуры на грани таяния.

Его глаза.

Они встретились с её взглядом сразу, как только парень переступил порог.

Серые.

Не просто серые. Цвет зимнего неба перед бурей, цвет речной стали, омытой дождём, цвет пепла.

В них не было ни капли тепла.

Он смотрел на неё, и Гермиона почувствовала, будто тонкая игла электрического тока пронзила воздух между ними, войдя прямо в основание её черепа.

— Мисс Грейнджер будет курировать вашу исправительную программу, Малфой, — голос Хамфри прозвучал издалека, словно из-под воды. — Вы вдвоём займётесь расследованием утечки запрещённых зелий из Отдела Тайн. Вместе. Каждый будний день после ваших занятий в Хогвартсе вы будете встречаться здесь или на месте, определённом мисс Грейнджер. Отчёт — раз в неделю. Лично мне. Всё ясно?

Драко медленно перевёл взгляд на начальника. Его челюсть была напряжена так, что на скуле выступил жёсткий рельеф. Он смотрел не на Хамфри, а куда-то в пространство за его головой, в солнечный луч с танцующей пылью.

— Совершенно, — голос был низким, ровным, лишённым каких бы то ни было интонаций. Словно он говорил заученную фразу на чужом языке.

Запретно.

Слово ударило в висках Гермионы с такой силой, что она едва не вздрогнула.

Это запретно.

Сидеть с ним в одной комнате.

Дышать одним воздухом.

Каждый день.

Её собственная ярость поднялась внутри, горячая и чёрная, как лава. Это была не та простая, чистая злость школьных лет. Это была ярость жертвы, которую заставляют подать руку палачу. Ярость на Министерство, на эту лицемерную систему, на него — за то, что он стоит здесь, дышит и своим существованием заставляет её снова переживать всё это.

Мурашки побежали по спине, но не от страха. От этого адского, неконтролируемого гула, что возникал в тишине между ними. Как будто их ауры, их магия, их непрошенные травмы сталкивались и создавали статическое напряжение, готовое выплеснуться искрой.

— Я не нуждаюсь в партнёре, — вдруг сказала Гермиона, и её собственный голос прозвучал хрипло. Она не смотрела на Малфоя, а впилась взглядом в Хамфри. — Я могу провести расследование самостоятельно. Его присутствие только замедлит процесс.

И отравит каждый мой день, — добавила она мысленно.

Хамфри вздохнул, снимая очки и протирая их платком.

— Политика, мисс Грейнджер. Приказ сверху. От самого Шеклболта. Это часть большого плана по примирению. Ваша роль — быть… мостом. И гарантом. — Он посмотрел на неё поверх очков, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде извинения. — Ваши успехи — его успехи. Его провалы… ну, вы понимаете.

Драко резко повернулся к окну, спиной к ним.

Его плечи под тканью пиджака были жёсткими, как каменная кладка. Он смотрел на лондонские крыши, открывавшиеся за стеклом, но, казалось, не видел ничего. Вся его поза кричала о плене, об унижении, о том, что его посадили на поводок, в клетку, как редкое, опасное животное, которого нужно выдрессировать.

Группа проклятых душ

Комната для занятий, отведённая под «Группу взаимной поддержки и окклюментического восстановления», находилась на восьмом этаже, прямо напротив гобелена с танцующими троллями.

Ирония места не ускользнула от Гермионы. Их собрались лечить там, где обычно материализовались самые сильные желания и страхи.

Комната была стерильной и безличной: бежевые стены, несколько рядов скрипучих деревянных стульев, расставленных по кругу, и единственное окно, из которого открывался вид на тёмное озеро, поглощавшее последние лучи заката.

Воздух пах сухими травами и пылью. И отчаянием. Отчаянием, которое витало здесь, как миазмы.

Гермиона села между Лавандой Браун, которая беззвучно перебирала край своего свитера, пряча шею под высоким воротником (шрамы от серых зубов Фенрира Сивого всё ещё были багровыми), и Дином Томасом, который смотрел в пол, нервно постукивая пальцами по колену.

В кругу были и другие: смуглолицая девушка из Пуффендуя, её брат погиб в Битве за Хогвартс, тощий парень из Когтеврана с тремором в руках — жертва Круциатуса, и ещё несколько знакомых и не очень лиц. Все они были отмечены войной. Все носили свои шрамы — видимые и невидимые.

И, конечно, он.

Драко Малфой сидел на стуле напротив, откинувшись назад, скрестив длинные ноги в чёрных брюках.

Смотрел не на целителя, не на окно, а в точку на стене где-то над головами всех присутствующих. Поза кричала о презрении и отстранённости, но Гермиона, уже проведя с ним один леденящий душу час в кабинете 713 (в тишине, нарушаемой только шелестом пергаментов и её собственными резкими указаниями), уловила ноту напряжённости.

Блондин был настороже, как зверь в клетке. Серые глаза, казалось, покрылись ещё более толстым слоем льда, но под ним, она была почти уверена, бушевала метель.

Целитель, мистер Финч-Флетчер, был похож на вымоченное в рассоле чучело совы. Его лицо испещрено морщинами заботы, а глаза смотрели на них с бесконечной, профессиональной усталостью.

— Добрый вечер, — начал целитель тихим, успокаивающим голосом. — Сегодня мы не будем углубляться в личные истории. Сегодня мы будем… строить. Строить крепости. Не из страха, что кто-то ворвётся внутрь. А из самоуважения. Чтобы ваши мысли, ваши воспоминания — даже самые болезненные — были вашим личным пространством, вашей цитаделью, куда вы впускаете только тех, кому доверяете.

Гермиона кивнула, стараясь вникнуть.

Она сжала руки на коленях, сосредоточилась.

Ментальный барьер. Не стена страха. Стена достоинства.

Гриффиндорка представила его: не холодный, непроницаемый щит, а… тёплый, прочный дуб, обвитый плющом.

Место силы.

Её магия откликнулась, тонкой дрожью пробежав по коже.

— Теперь, — продолжал Финч-Флетчер, обводя их всех взглядом, полным жалости, от которой хотелось закричать, — попрошу вас попробовать ощутить присутствие соседа. Не вторгаться. Ни в коем случае. Просто… коснуться краем сознания. Как будто вы протягиваете руку в темноте и касаетесь плеча другого человека, чтобы сказать: «Я здесь. Ты не один». Только с абсолютного разрешения и готовности, разумеется. Кто хочет попробовать?

В комнате повисло тягостное молчание.

Лаванда робко посмотрела на Гермиону.

Гермиона, после секундной паузы, кивнула.

Это было логично.

Упражнение.

Контроль.

Она медленно, осторожно направила тончайшую нить своего осознания в сторону Лаванды. Почувствовала… лёгкую дрожь, запах лаванды (ирония судьбы) и смутный образ — не картинку, а ощущение: тепло очага в Большом зале, смех Парвати, безопасность. Гермиона тут же отступила, уважая границы. Лаванда вздохнула, и крошечная улыбка тронула её губы.

Потом Гермиона почувствовала лёгкое, вопросительное прикосновение со стороны Дина. Она мысленно «кивнула». К ней потянулось ощущение — запах краски, яркие цвета, чувство свободы, прерванное резким всполохом зелёного света. Она содрогнулась внутренне и мягко отодвинулась. Дин открыл глаза и мотнул головой, будто стряхивая воду.

И вот её взгляд, совершенно непроизвольно, скользнул через круг. И встретился с его взглядом.

Он смотрел на неё.

Не сквозь, а на.

Серые глаза, лишённые всего, кроме ледяного, вызова. В них читался немой вопрос: «Ты осмелишься, Грязнокровка? Ты захочешь залезть в мою голову?»

А Финч-Флетчер, этот старый, глупый, благонамеренный дурак, сказал:

— Может, попробуют те, кто пока молчал? Мистер Малфой? Мисс Грейнджер? Вы — партнёры по проекту Министерства. Доверие начинается с малого.

В воздухе что-то лопнуло.

Драко встал так резко, что его стул с оглушительным скрипом отъехал назад и с грохотом упал на каменный пол. Звук эхом разнёсся по тихой комнате, заставив всех вздрогнуть.

— У меня нет ни малейшего намерения, — голос был низким, хриплым от сдерживаемой ярости, — делиться своими кошмарами с этой… публикой.

Блондин бросил этот взгляд, полный яда и презрения, на всех присутствующих, но в конце он снова остановился на Гермионе. И в этом взгляде было уже не только презрение. Было что-то дикое, животное, почти паническое.

— Это цирк. И я не собираюсь быть вашей ручной обезьянкой, — выдохнул он и резко развернулся, направляясь к двери.

Но в тот самый миг, когда он поворачивался, их взгляды сцепились в последний раз. И это случилось.

Не мысль. Не образ. Вспышка.

Яркая, ослепительная, болезненная.

Холод. Не просто низкая температура. Вселенский, космический холод пустоты, ледяного вакуума, где замерзает душа.
Темнота. Не отсутствие света, а нечто плотное, живое, вязкое, проникающее в лёгкие, в мозг, в каждую клетку. Тьма подземелья, тьма мантии с капюшоном, тьма внутри собственного сердца.
И… стыд. Всепоглощающий, разъедающий, ядовитый. Чувство такой глубокой, фундаментальной неправильности своего существования, что от него хотелось сгореть, исчезнуть, раствориться в той же тьме. Стыд за каждый вздох, каждый удар сердца, каждый прожитый день.