Отмеченная Тьмой. Академия Семи Печатей. Книга первая.

Глава 1. Конец и начало

Последнее, что я помню из прошлой жизни — это запах мокрого асфальта и боль.

Острая, как укол раскалённой иглой под левую лопатку. Потом темнота.

Моё имя было Вера Солнцева.

Двадцать три года, аспирантка исторического факультета МГУ,

специализация — средневековая Европа.

Ничего особенного.

Обычная девушка с кипой книг под мышкой и вечно сбитым расписанием,

которая умела потратить три часа на одну страницу латинского хрониста

и при этом забыть поужинать.

Я любила свою работу.

Это важно — потому что в тот вечер, в половину двенадцатого,

идя домой через переулок у Павелецкой,

я думала о работе.

Не о том, что поздно. Не о том, что наушники в ушах мешают слышать улицу.

Не о том, что срезать путь через этот переулок — давняя плохая привычка.

Я думала о шестом параграфе третьей главы диссертации.

О том, правильно ли я интерпретировала хронику Отто Фрейзингского.

О том, что научный руководитель написал в чат в два часа ночи и ждёт ответа.

Телефон был разряжен.

Наушники в ушах.

Я не услышала шагов за спиной.

Я ничего не успела.

***

Потом была темнота — долгая, бархатная, без дна.

Не та темнота, что бывает за закрытыми веками.

Другая — объёмная, живая.

Как будто я плыла в ней, не зная верха и низа,

и это почему-то не пугало.

В этой темноте что-то пульсировало.

Тихо и настойчиво, как сердце.

Только это было не моё сердце — слишком далеко, слишком чужое.

Как будто чей-то пульс проходил сквозь меня,

не спрашивая разрешения.

Я пыталась понять, что я.

Не кто — что.

Это было важнее.

Тело у меня, кажется, было. Или что-то похожее на тело.

Но оно ничего не весило. Ни боли, ни холода, ни тепла.

Только это чужое сердцебиение — тихое, упрямое, живое.

Потом — свет.

Резкий, белый, безжалостный.

Я открыла глаза и увидела потолок.

Грубые деревянные балки, покрытые копотью.

Кое-где между балками темнели пятна сырости.

Запах соломы и чего-то сладковатого, что я не сразу опознала как полынь.

Я лежала на жёстком тюфяке в тесной каморке.

Через крошечное оконце под самым потолком сочился бледный свет —

то ли раннее утро, то ли поздний вечер, понять было невозможно.

Стены были каменные, не оштукатуренные.

Потолок — низкий.

В углу стояло деревянное ведро.

Никаких звуков снаружи.

Я попробовала сесть.

Это оказалось труднее, чем должно быть.

Не потому что что-то болело — боли почти не было.

Просто тело не слушалось так, как должно слушаться моё тело.

Руки слушались, ноги слушались,

но всё это было чужое.

Слишком тонкое.

Слишком лёгкое.

Пропорции были другими — плечи уже, руки длиннее.

Я поднесла руки к лицу и уставилась на них несколько долгих секунд.

Длинные пальцы.

Бледная кожа с чуть синеватыми прожилками на запястьях.

Ногти короткие, ровные, без маникюра.

На правом запястье — отметина.

Я поначалу приняла её за синяк, но нет:

это был узор, вжившийся прямо в кожу,

как татуировка, только без чернил.

Серебристый, почти светящийся в полумраке,

похожий на спираль с расходящимися от центра лучами.

Аккуратный. Симметричный.

Такое не возникает само по себе.

Я долго смотрела на него.

Потом осторожно, будто он мог укусить, провела пальцем.

Тепло.

Совсем лёгкое.

Как будто кожа дышала под прикосновением.

— Ты очнулась, — произнёс голос у двери.

Я вздрогнула и обернулась.

В дверях стояла девочка лет двенадцати —

рыжая, веснушчатая, с огромными испуганными глазами цвета болотной воды.

На ней была серая роба с эмблемой, которую я не сразу опознала:

семь вписанных друг в друга кругов, и в центре — крошечный огонёк.

Девочка стояла именно в дверях — не переступая порог.

Как будто не знала, можно ли войти.

Или как будто боялась того, что обнаружит, если войдёт.

— Ты очнулась, — повторила она, не двигаясь с места. —

Тебя уже хотели везти к знахарю.

— Сколько... сколько я была без сознания?

Голос вышел хрипловатым, чужим.

Но уже через секунду я поняла: он чужой и для меня тоже.

Это не мой голос.

Глубже, с другим тембром.

Но язык — тот же.

Русский.

Или что-то очень похожее на русский,

просто с иными интонациями, чуть архаичными оборотами.

— Три дня, — сказала девочка. — Тебя нашли у ворот. Думали, мёртвая.

Три дня.

Я попробовала осмыслить это.

Три дня — это нет диссертации, нет МГУ, нет Москвы, нет ничего из того,

что составляло мою жизнь ещё... сколько назад?

Когда именно я умерла в том переулке?

Как давно это было?

Или это было только что, и три дня — это время, пока я переходила?

Я оглядела каморку ещё раз.

Тюфяк. Деревянная полка с кувшином и кружкой.

Крючок на двери. Окошко.

И ничего больше — ни телефона, ни рюкзака, ни вообще чего-либо,

что принадлежало бы мне.

Мне — Вере Солнцевой.

Потому что этому телу, видимо, что-то принадлежало.

Просто я не знала, что.

— Как меня зовут? — спросила я.

Девочка смотрела на меня с нарастающей тревогой.

— Ты что, не помнишь? Это плохо. Это очень плохо, — зашептала она. —

Если ты не помнишь своё имя, тебя выставят за ворота.

Глава 2. Правила игры

Следующие сутки я посвятила разведке.

Это был старый историкский навык:

прежде чем лезть в архив, составь карту.

Прежде чем анализировать источник, пойми его контекст.

Прежде чем делать выводы — собери факты.

У меня не было карты академии, не было справочника

и не было времени на неспешное изучение.

Зато у меня было то, чего, судя по всему, не было у Ариэль:

системное мышление и привычка задавать правильные вопросы.

Пиппа оказалась настоящей энциклопедией, стоило только правильно спрашивать.

Правило первое: не спрашивать «расскажи мне всё».

Так не работает ни один источник.

Нужно давать конкретный вопрос и внимательно слушать то,

что говорят в ответе — и особенно то, что не говорят.

— Пиппа, а кто самый важный человек в академии, не считая ректора?

— Наверное, Мастер Сайрос. Он глава кафедры Огня. Самый старший преподаватель.

— А среди кадетов?

— Ну... наверное, Адриан Велт. Из новых. Говорят, он сразу Золотой был.

— А из старших?

Пауза. Другая пауза, чем первые две — чуть более осторожная.

— Из старших — Эрик Вален.

— Ты его боишься?

Ещё одна пауза.

— Не боюсь, — сказала Пиппа. — Просто стараюсь не попадаться.

Разница между «боюсь» и «стараюсь не попадаться» — существенная.

Первое — эмоция. Второе — выученное поведение.

Выученное поведение говорит о более реальной угрозе.

К вечеру первого дня я знала следующее.

Академия состояла из семи корпусов — по числу Печатей.

Каждая Печать соответствовала одной из дисциплин:

Огонь, Вода, Земля, Воздух, Свет, Тьма и Разум.

Кадеты специализировались в зависимости от природного аффинитета —

то есть магической склонности.

Прислуга обитала в отдельном, восьмом корпусе — безымянном и старом.

Корпуса были разного возраста — некоторые явно строились позже других.

Восьмой был самым старым. Это говорило о том,

что прислуга при академии была с самого начала.

Значит, институт прислуги — не случайность, а часть системы.

Ректором академии третий год был Кейн Морроу.

Произнося это имя, Пиппа заметно съёживалась.

— Он из Золотых? — предположила я.

— Он выше Золотых, — прошептала Пиппа. —

Он Адепт Двух Печатей.

Это... это почти невозможно.

Большинство магов всю жизнь работают с одним аффинитетом.

А он освоил два: Тьму и Разум.

Вместе.

— Тьма и Разум, — повторила я. — Звучит угрожающе.

— Он и есть угрожающий, — кивнула Пиппа,

и судя по её тону, это было не преувеличение.

Тьма и Разум.

Не самая очевидная комбинация для человека, который руководит академией.

Разум — понятно: это администрирование, стратегия, работа с информацией.

Тьма — уже интереснее. В средневековой традиции Тьма ассоциировалась со скрытым,

с тем, что существует вне света и правил.

Интересный человек, получается.

Или опасный.

Или оба варианта сразу.

***

Начало нового учебного года в академии сопровождалось церемонией,

которую называли Посвящением.

Кадеты проходили ритуал определения аффинитета и распределялись по факультетам.

Для прислуги это событие означало лишь одно: дополнительную работу.

Нас было восемь человек в прислуге пятого корпуса, за которым я числилась.

Пиппа.

Две девочки-близнецы с одинаково унылыми лицами — Мэй и Тори,

они отличались только тем, что у Мэй была маленькая родинка под левым ухом.

Трое мальчишек: один крупный и медлительный, один юркий, один молчаливый.

И Дарс.

Дарс — молчаливый парень лет двадцати,

который, судя по всему, был здесь дольше всех и знал все ходы.

Он первым подошёл ко мне, пока мы раскладывали канапе для гостей церемонии.

— Ты новая? — спросил он.

— Да.

— Первое правило: не попадайся на глаза кадетам-старшекурсникам без причины.

Он говорил коротко, без интонаций,

как человек, который давно перестал ждать, что его слова кому-то помогут.

Но всё равно говорит — потому что не говорить было бы хуже.

— Второе правило: не ходи в западное крыло после заката.

— Почему?

— Потому что там обитает ректор.

— И что?

Дарс посмотрел на меня с выражением, которое я не сразу расшифровала.

Потом поняла — это было сочувствие.

Лёгкое, почти незаметное.

Как будто он смотрел на человека, который ещё не осознал, в какую яму угодил.

— Потому что те, кто заходит в западное крыло без приглашения,

оттуда не возвращаются в полном рассудке, —

сказал он спокойно. —

Морроу работает с ментальной магией.

Разум — его второй аффинитет.

Он может читать мысли.

Стирать воспоминания.

Переписывать личность.

— Переписывать личность, — повторила я медленно.

— Это не метафора.

Я подумала об этом.

Человек, который умеет переписывать личность.

Это объясняло, почему все говорят о нём с такой осторожностью.

Обычного тирана можно ненавидеть открыто — в мыслях хотя бы.

Человека, который читает мысли — нет.

— А третье правило? — спросила я.

Дарс чуть приподнял бровь.

Кажется, он не ожидал этого вопроса.

— Не показывай, что ты умнее, чем от тебя ожидают.

Я кивнула.

Он смотрел на меня ещё секунду.

— У тебя хорошие рефлексы, — сказал он. — Для новой.

Глава 3. Медицинская комната

Медицинский кабинет академии располагался в первом корпусе, в дальнем углу северного крыла.

Я пришла туда на следующее утро после церемонии — рано, до завтрака,

рассчитывая застать медика до начала рабочего дня и не привлекать лишнего внимания.

Расчёт не оправдался.

Медик — женщина лет сорока пяти, сухопарая,

с серебряными волосами, убранными в строгий узел, и очками на кончике носа —

оказалась уже на месте, и в кабинете уже сидели двое.

Кадет с перевязанной рукой — что-то случилось ещё вчера, видимо —

и ещё одна прислуга с заплаканным лицом, которая держала руки на коленях

и смотрела в пол.

— Подожди за дверью, — сказала медик, не поднимая взгляда от записей.

Я подождала.

За дверью был узкий коридор с двумя деревянными скамьями.

Кто-то оставил на одной из них тонкую книгу — без названия на обложке.

Я взяла её, просмотрела несколько страниц.

Что-то про травы и их медицинское применение.

Интересно, но не сейчас.

Вышла заплаканная прислуга — быстро, не глядя по сторонам.

За ней, через несколько минут, кадет с рукой.

Прошло ещё минут десять, прежде чем медик позвала меня войти.

— Серен, Ариэль? Прислуга пятого корпуса?

— Да, госпожа...

— Лоретт. —

Она указала на кушетку у стены. — Садись.

Ты та, что три дня лежала без сознания?

— Да.

— Причина известна?

— Нет.

— Что помнишь до потери сознания?

Я решила, что правда здесь не поможет — по крайней мере, полная правда.

— Мало что. Обрывки. Я помню, что шла к воротам академии. Потом — ничего.

Это было правдой ровно настолько, насколько правда Ариэль совпадала с тем,

что мне было известно о её прошлом.

Она шла к воротам.

Что было до этого — я не знала.

Что я помнила до этого — совсем другая история.

— Головные боли есть?

— Нет.

— Тошнота? Головокружение?

— Иногда лёгкое головокружение. Проходит быстро.

— Нарушения координации?

— Небольшие в первые сутки. Сейчас — нет.

Лоретт кивала, делала пометки.

Она записывала быстро и точно — я успела прочитать часть записей вверх ногами.

Стандартный протокол. Ничего лишнего.

Потом она достала из ящика небольшой прибор —

что-то вроде компаса, только вместо стрелки там был маленький кристалл —

и приложила к моей шее.

— Это для измерения маны, — пояснила она. — Стандартная процедура для всех поступающих.

Даже для прислуги.

Кристалл не шелохнулся.

Лоретт смотрела на него несколько секунд.

Потом убрала прибор.

— Чисто, — сказала она без удивления. — Как и ожидалось. Нулевой резерв.

— Нулевой, — повторила я.

— Это не диагноз, — добавила она суховато. —

Просто факт. Некоторые люди рождаются без аффинитета.

Это не заболевание.

Нет аффинитета — значит, нет магии.

Значит, прислуга, а не кадет.

Значит, второй сорт.

Это была логика этого мира.

Я это уже знала — Пиппа объясняла.

Но услышать вот так, в медицинском кабинете, от человека с приборами — другое.

— Понимаю, — сказала я.

Она начала убирать прибор — и вдруг остановилась.

Её взгляд упал на моё левое запястье,

которое я забыла прикрыть.

Долгая пауза.

Лоретт не изменилась в лице.

Но её движения стали другими — более осторожными, более сосредоточенными.

Как у человека, который увидел что-то неожиданное

и пытается не показать, насколько оно неожиданное.

— Покажи, — сказала она наконец.

— Это просто...

— Покажи.

В её голосе не было угрозы. Только профессиональная настойчивость.

Медик — хороший медик — не паникует на неожиданное.

Медик его изучает.

Я протянула руку.

Лоретт достала прибор снова — на этот раз другой, плоский,

похожий на лупу с рукояткой, только стекло в ней было не простым:

тёмным, с еле заметным серебристым отливом.

Она поднесла его к отметине и долго смотрела.

Потом опустила прибор.

Потом снова подняла.

Выражение её лица не изменилось, но что-то в нём стало другим —

более закрытым, более осторожным.

Как стекло, которое немного запотело с внутренней стороны.

— Когда это появилось? — спросила она.

— Не знаю точно. После того как очнулась.

— До этого не было?

— Нет. — Пауза. — Что это такое?

— Тебе больно, когда я касаюсь?

— Нет.

— Тепло? Давление?

— Нет. Иногда тепло — когда сама трогаю.

Лоретт убрала прибор в ящик, закрыла на ключ.

Это было новым действием — до этого ключи она не использовала.

Потом посмотрела на меня.

— Это не моя область, — сказала она наконец. —

Я не могу дать тебе ответ.

— Но у вас есть версия.

Она не ответила.

Взяла ручку и что-то написала на листе —

быстро, несколько строк. Сложила, запечатала.

— Это для ректорской канцелярии.

Занеси сегодня.

Скажи, что это медицинское направление.

Я взяла лист.

Он был плотным — качественная бумага.

Печать была оттиснута сургучом, тёмно-красным.

— И Серен, — добавила она, когда я уже поднялась. —

Не показывай отметину без нужды.

Оденься с длинным рукавом.

Глава 4. Первые уроки

Дарс, услышав про разрешение пропустить наряд, долго молчал.

Не так, как молчат, когда не знают что сказать.

Так, как молчат, когда знают слишком много — и обдумывают, сколько из этого передать.

Потом сказал только:

— Как ты вообще к нему попала?

— Меня направили из медицинского крыла.

— Лоретт направила тебя к ректору?

— Да.

Он снова помолчал.

— Что он тебе сказал?

— Прийти на диагностику завтра.

Дарс смотрел на меня секунды три — изучающе, спокойно.

Потом кивнул.

— Ладно. Я скажу Пиппе, что тебя не будет на утреннем наряде.

— Спасибо.

— Не благодари. — Пауза. — Он первый раз вызвал кого-то из прислуги к себе за три года.

Ты понимаешь это?

— Понимаю.

— Нет, — сказал Дарс тихо. — Ты не понимаешь.

Он развернулся и ушёл по коридору.

Я смотрела ему вслед.

Он был прав.

Я не понимала — не полностью.

Я знала факты: три года, первый раз, прислуга.

Но что за этим стоит — ещё не знала.

Буду знать, решила я.

К тому моменту, как выйду на ту диагностику.

***

Днём у прислуги пятого корпуса было расписание:

уборка аудиторий до обеда, раздача еды в кадетской трапезной с двенадцати до двух,

дежурство на кухне с четырёх до восьми вечера.

Я делала всё это исправно и молча, стараясь не выделяться.

Это было несложно: прислугу кадеты не видели.

Это не было враждебностью или снисхождением —

просто нас не существовало в их системе координат.

Мы были частью интерьера.

Расторопными, бесшумными, незамечаемыми.

Зато я видела их прекрасно.

Наблюдение — это навык историка.

Прежде чем интерпретировать источник, его нужно прочитать.

Прежде чем анализировать общество, нужно увидеть, как в нём двигаются люди.

Академия была таким источником.

К обеду у меня уже было несколько наблюдений.

Первое: среди новых кадетов был очевидный лидер — высокий блондин

с золотым знаком уже в первый день занятий.

Его звали Адриан Велт, я услышала имя несколько раз.

Сын кого-то важного, судя по тому, как остальные давали ему дорогу, —

но не подлизывались, а именно давали дорогу.

Разница небольшая, но существенная:

первое — страх или расчёт, второе — привычка к иерархии, принятой как данность.

Велт шёл так, будто не замечал ни дороги, ни людей.

Не высокомерие — просто так устроен его мир.

Такие люди редко бывают жестокими без причины.

Чаще — просто слепыми.

Второе: среди кадетов-старшекурсников была группа,

которую остальные явно боялись.

Пятеро, все с серебряными или золотыми знаками,

все примерно одного возраста — лет семнадцати-восемнадцати.

Они занимали отдельный стол в трапезной, и к ним не подсаживались.

Даже случайно — люди шли к соседнему столу, огибали тот, пустой, и выбирали третий.

Один из пятёрки был рыжий — медно-яркий, с зелёными глазами

и взглядом, который не просто смотрел, а проверял.

Я держала рукав опущенным.

Третье: в академии была ещё одна прислуга, которая явно была здесь не так долго.

Девушка лет шестнадцати, хрупкая, с тёмными глазами и привычкой смотреть в пол.

Я заметила, что она носила длинные рукава даже в тепле трапезной.

Длинные рукава.

Я посмотрела на своё запястье.

На серебристый узор, который снова был тихим и неактивным.

Интересно.

***

Диагностика в третьем корпусе оказалась неожиданной.

Я ожидала лабораторного исследования с приборами,

похожими на те, что использовала Лоретт.

Возможно — нескольких специалистов. Возможно — долгого ожидания.

Вместо этого в аудитории сидел один человек.

Не ректор.

Молодой мужчина лет двадцати пяти, светловолосый,

с непринуждённой манерой держаться и умными карими глазами.

На нём был мундир с нашивкой Разума — серебристой, не золотой.

— Ариэль Серен? — уточнил он, когда я вошла. —

Я Тальвин Рос, ассистент кафедры Разума.

Садись, пожалуйста. Это займёт не очень долго.

Он говорил «пожалуйста» прислуге.

Это уже было необычно.

За два дня в академии я успела усвоить кое-что про иерархию:

прислуга существовала в особом слое — не ниже животных, не выше мебели.

«Пожалуйста» в этом слое не использовалось.

Просто не использовалось.

Я усмотрела в этом информацию о человеке — и села.

— Ты знаешь, зачем ты здесь? — спросил он.

— Из-за отметины.

— Да. — Он положил на стол несколько листов — схемы, судя по всему. —

Я буду задавать тебе вопросы.

Некоторые из них могут показаться странными.

Не думай над ответом — отвечай первое, что приходит в голову.

— Хорошо.

— Как тебя зовут?

— Ариэль Серен.

— Сколько тебе лет?

— Семнадцать.

Я не знала, сколько лет было Ариэль.

Но что-то подсказало мне это число — откуда-то снизу, из той части,

где жили её, а не мои воспоминания.

Я ответила автоматически.

— Где ты родилась?

Пауза.

— В деревне Серен. —

Это тоже пришло само.

Как будто из-под слоя моих собственных воспоминаний —

холодное и чёткое, как факт из учебника. —

На юге, у подножия Белого Хребта.

— У тебя есть семья?

Глава 5. Те, кто правит этажами

Новость о том, что у ректора когда-то была такая же отметина,

перевернула моё понимание ситуации.

Я шла обратно в пятый корпус медленнее обычного,

позволяя себе думать на ходу — это была старая привычка

из прежней жизни: лучшие идеи приходили ко мне в движении.

Наушники в ушах и долгий маршрут от библиотеки домой.

Здесь не было наушников, но коридоры академии были длинными.

Итак: Кейн Морроу в семнадцать лет имел Нулевую Точку.

Сейчас ему было — сколько? Тридцать? Тридцать пять?

И он — Адепт Двух Печатей, сильнейший маг академии, или один из сильнейших.

Это не случайность.

Нулевая Точка что-то сделала с ним.

И теперь — то же самое началось со мной.

Или с Ариэль.

Я всё ещё путалась в этих местоимениях.

Тело было Ариэль.

Голова — моя.

Воспоминания — разные.

Иногда мне казалось, что мы с настоящей хозяйкой этого тела делим пространство:

я занимаю поверхность, она дремлет где-то глубже

и изредка подбрасывает мне кусочки своих воспоминаний.

Деревня Серен у подножия Белого Хребта. Мать, умершая три года назад.

Путь к воротам академии с одним узелком вещей.

Ариэль хотела быть здесь.

Ариэль пришла сюда намеренно.

Интересно — знала ли она что-нибудь о своей отметине?

И если знала — где это знание спрятано в памяти тела, к которому я не имею доступа?

Я занесла этот вопрос в список «требует времени»

и вернулась в коридор.

***

В коридоре пятого корпуса меня поймала Пиппа.

— Где ты была? — прошептала она, хватая меня за рукав. —

Тебя Медная Трегора искала! Злая была — жуть!

— Медная Трегора?

— Старшая прислуга, — объяснила Пиппа, тащя меня по коридору. —

Она следит за нашим корпусом.

Трегора Лейн. Из прошлогодней прислуги, дослужилась до старшей.

«Медная» было прозвищем, я поняла — по цвету волос, тёмно-рыжих,

почти коричневых. Или по характеру.

— Злющая — ты бы видела!

Я ей сказала, что у тебя было медицинское освидетельствование,

но она говорит — надо было предупредить заранее.

— Хорошо. Я поговорю с ней.

— Лучше не злить. Она может жизнь сделать очень неприятной.

— Разберусь.

Трегора Лейн обнаружилась в кладовой —

невысокая, коренастая, с тёмными волосами, подвязанными платком,

и цепким взглядом человека, который давно научился читать ситуацию быстро.

— Серен, — сказала она без предисловий. —

Где ты была три часа?

— В лаборатории третьего корпуса. По направлению из медицинского крыла.

— Показала направление Дарсу?

— Да.

— Дарс не старший прислуги. Ты должна была сказать мне.

— Прошу прощения, госпожа Трегора. Я не знала порядка.

Я только недавно очнулась и ещё не успела разобраться во всех правилах.

Трегора смотрела на меня несколько секунд — оценивающе,

без той холодной враждебности, которую я ожидала.

Она была строгой, но не жестокой. Я видела это по тому, как она держала паузу —

не чтобы напугать, а чтобы решить.

— Ладно, — сказала она наконец. — Один раз.

Но впредь — любые отлучки через меня. Ясно?

— Ясно.

— Иди. У тебя ещё час на кухне.

Я кивнула и вышла.

В спину мне Трегора добавила:

— И рукав опусти. Нечего светить чем попало.

Я остановилась на секунду.

Она знала. Или догадывалась.

Или видела что-то похожее раньше — может быть, ту самую девочку,

которая исчезла три года назад.

Потом пошла дальше.

Трегора была союзником — осторожным, незаявленным,

не добровольным, возможно.

Но союзником.

***

В трапезной я поняла, что зря недооценила ситуацию с кадетами.

Пятёрка старшекурсников с закрытого стола заметила меня.

Точнее — заметил один из них.

Рыжий. Тот самый, с зелёными глазами — медно-яркими, насыщенными,

такими, что цвет был виден даже через весь обеденный зал.

Серебряный знак на мундире.

Он смотрел в мою сторону — не на меня конкретно, а как-то в целом,

будто прикидывал что-то.

Потом его взгляд опустился вниз —

к моим рукам, которые я как раз опустила с подноса.

Рукав.

Я забыла опустить рукав.

Он успел заметить — долю секунды, не больше.

Я быстро поправила одежду и отвернулась.

Но краем глаза поймала — он что-то сказал соседу вполголоса.

Тот тоже взглянул в мою сторону.

Я спокойно убрала поднос и вышла из трапезной.

За спиной — тихий смех.

Не злой. Хуже — заинтересованный.

***

Вечером, после дежурства на кухне, я нашла Дарса в маленькой комнате

отдыха прислуги — там стояли два старых кресла, стол со свечой и шкаф с инструментами.

Он читал — что-то тонкое, потрёпанное.

Поднял взгляд, когда я вошла.

— Мне нужно кое-что узнать, — сказала я.

Он кивнул — читай: говори.

— Пятёрка старшекурсников. Закрытый стол в трапезной. Кто они?

Дарс закрыл книгу.

— Это «Пятеро Волков».

Так их называют кадеты. Неофициально. —

Он помедлил — то ли собирался с мыслями, то ли решал, сколько говорить. —

Эрик Вален — лидер. Рыжий. Серебряный по знаку,

но фактически на уровне Золотого. Аффинитет Тьмы.

Дочь герцога Мор — Лэни Мор, аффинитет Огня.

Близнецы Дост — братья, аффинитет Земли и Разума соответственно.