Отражение твоих желаний

Глава 1. Граница между мирами.

Старинное зеркало в резной раме притягивало взгляд Софьи с первого мгновения. Оно стояло в дальнем углу антикварной лавки, покрытое тонким слоем пыли, но сквозь него угадывалось странное, почти живое сияние. «Оно ищет хозяйку», — пробормотал старик-лавочник, принимая деньги. Софья лишь усмехнулась суеверию.

Зеркало заняло место в её спальне, напротив кровати. Первые дни всё было спокойно. Но постепенно Софья стала замечать странности: отражение порой застывало на миг дольше, чем она сама, а в глубине стекла, казалось, шевелилась чужая тень. По ночам ей стало чудиться, будто кто-то стоит за её спиной, глядя поверх плеча в то же зеркало, но обернуться она не решалась.

Перелом случился в одну душную, безлунную ночь. Софья, мучимая бессонницей, встала с кровати и подошла к зеркалу, чтобы поправить растрёпанные волосы. Её отражение повторило движение, но затем… замерло. А потом улыбнулось — медленной, томной улыбкой, которой на лице самой Софьи не было.

Софья оцепенела. Её зеркальный двойник, не отрывая пристального взгляда, медленно провёл ладонями по своим бёдрам, скользнул к груди. Пальцы отражения ловко расстегнули пуговицы ночной сорочки. Софья, заворожённая, ощутила, как её собственные пальцы, будто чужие, начинают повторять этот путь по её настоящему телу. Прикосновение было двойным: холодное стекло где-то там, в иллюзорном мире, и тёплая, живая кожа здесь.

Отражение сбросило ткань с плеч. Софья почувствовала, как по её спине пробежала дрожь, а сорочка сползла на пол. Её двойник в зеркале ласкал себя, и каждое его движение эхом отзывалось в нервных окончаниях Софьи. Она пыталась отвести взгляд, сжать веки, но не могла. Какая-то невидимая сила связывала их, заставляя синхронизировать дыхание, пульс, каждое содрогание.

Зеркальная Софья прижалась обнажённым телом к холодной поверхности стекла, её губы приоткрылись в беззвучном стоне. Настоящая Софья, теряя волю, опустилась на колени перед своим отражением, её руки двигались в точном, порабощённом ритме. Граница между реальностью и отражением расплылась, растворилась в потоках нарастающего, нестерпимого удовольствия, источник которого был и вовне, и глубоко внутри.

Когда всё кончилось, Софья лежала на полу, обессиленная, а в зеркале, чистом и безмолвном, отражался лишь беспорядок комнаты. Но в глубине её глаз горел новый, странный огонёк — смесь ужаса и жгучего любопытства. Она знала, что это не конец. Зеркало ждало следующей ночи. И, к своему изумлению, она поняла, что ждёт этого тоже.

Следующая ночь наступила с неумолимостью приговора. Софья, измученная дневным ожиданием и страхом, не ложилась спать, но тяга к зеркалу оказалась сильнее. Она прилегла на кровать, устремив взгляд в ту самую раму. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и собственным неровным дыханием.

Сначала всё было как обычно — её отражение лежало в той же позе. Но затем, без малейшего движения с её стороны, зеркальная Софья медленно приподняла голову с подушки. Их взгляды встретились.

Затем отражение перевернулось на бок, изогнув спину в плавной, чувственной дуге. Одна его рука замерла на груди, пальцы сжали сосок. Настоящая Софья почувствовала это сжатие на своей собственной груди — острое, почти болезненное, но и безумно приятное. Её собственная рука, будто управляемая чужими нервами, потянулась вниз, к влажному от предвкушения теплу между ног.

Зеркальный двойник закрыл глаза, его пальцы заскользили быстрее, глубже. Настоящая Софья, теряя остатки воли, позволила своему телу стать марионеткой. Она чувствовала всё: и прикосновение к клитору, и проникновение внутрь — всё, что делало отражение.

Она смотрела, как её двойник в зеркале теряет контроль, её бёдра начинают судорожно дёргаться. И её собственное тело откликнулось каскадом спазмов, волнами нарастающего наслаждения, которое вот-вот должно было разорвать её изнутри.

И оно пришло — не как обычный оргазм, а как сейсмический толчок, проходящий через всё её существо. Она закричала, когда кульминация накрыла её, одновременно и в реальности, и в отражении. Это было слияние, полное и безраздельное.

Когда судороги отпустили, она лежала, вся мокрая, с разбитым сознанием. В зеркале снова была лишь комната. Но теперь она знала наверняка: это не галлюцинация. Это договор. И она только что подписала его своим телом.

Третья ночь принесла с собой не разрядку страсти, а тревожное затишье. Софья легла на кровать, чувствуя странную пустоту. Взгляд её автоматически устремился к зеркалу, но на этот раз оно отражало комнату словно сквозь пелену тумана.

Сначала контуры её отражения стали расплывчатыми, как на старой выцветшей фотографии. Затем цвета начали блекнуть, превращаясь в оттенки сепии. Софья наблюдала, как её собственный образ медленно растворяется в глубине стекла, теряя чёткость, насыщенность, саму материальность.

Она поднялась с кровати и подошла ближе, почти вплотную к зеркальной поверхности. Вместо своего лица она видела лишь размытый силуэт. Подняла руку — в зеркале не последовало никакого движения. Лишь пустота, молчаливая и многозначительная.

Устав от нервного напряжения последних дней, Софья вернулась в кровать и почти сразу погрузилась в тяжёлый, беспокойный сон.

Она не видела, как ровно в полночь поверхность зеркала перестала быть твёрдой. Она заколебалась, как поверхность воды от лёгкого ветерка. Из этой дрожащей глади начал проявляться силуэт — мужской, высокий, знакомый до боли.

Тёмное пятно обретало форму, контуры, детали. И вот он стоял в полный рост — точная копия Дмитрия, её первой любви, человека, который десять лет назад бесследно исчез.

Призрак был не прозрачным видением, а плотным, осязаемым. Он пах кожей, табаком и чем-то ещё, что она всегда чувствовала, но не могла определить.

Мужчина бесшумно пересёк комнату и остановился у кровати. Его тень упала на спящую Софью. Он медленно протянул руку и коснулся её щеки. Прикосновение было не холодным, как можно было ожидать, а тёплым, почти живым.

Глава 2. Незваный гость.

Утро принесло с собой неясность. Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь жалюзи, лежали полосами на пустой половине постели. Софья лежала неподвижно, прислушиваясь к тишине своего тела. Оно всё ещё помнило каждое прикосновение, каждый толчок, будто её нервная система была переписана заново.

Она поднялась и подошла к зеркалу. Оно было обычным — отражало её измученное лицо, следы усталости под глазами, растрёпанные волосы. Ничего сверхъестественного. Но где-то там, за поверхностью стекла, существовала иная реальность, которая теперь вторглась в её собственную.

Что мне делать?

Мысли кружились, как осенние листья:
Выбросить зеркало. Просто взять и вынести на помойку, разбить молотком. Но страх сковывал: а что, если это разозлит… его? Или освободит? Или уничтожит ту частицу Дмитрия, что снова явилась ей?

Обратиться за помощью. К кому? К психологу? Он отправит её на лечение, спишет всё на травму после исчезновения возлюбленного, на одиночество и фрустрацию. К священнику? Обвинит в колдовстве и греховных помыслах. К парапсихологам? Сделает из неё посмешище.

Принять. Это был самый опасный, но и самый соблазнительный вариант. Зеркало дало ей то, чего она лишилась несколько лет назад — не просто секс, а иллюзию возвращения утраченного. Пусть это призрак, фантом, порождение какого-то тёмного искусства… но он реален в своих проявлениях. Она чувствовала его. Она хотела его снова.

Софья обвела взглядом комнату. Всё было на своих местах, но мир вокруг потерял прежнюю плотность и достоверность. Самым реальным теперь казалось то, что происходило по ночам.

Она вспомнила лицо мужчины — точную копию Дмитрия, но с каким-то неуловимым, чужим отблеском в глазах. В нём была вся его нежность и вся его властность, но также и что-то глубоко иное, древнее, не принадлежащее миру живых.

«Теперь ты моя», — сказал он.

Было ли это угрозой? Или обещанием?

Софья медленно провела рукой по своему отражению в зеркале. Холодное стекло. Ничего более. Но где-то в глубине, она была уверена, он наблюдает. Ждёт.

Весь день прошёл в полусне. Она механически делала домашние дела, но мысли возвращались к одному, к наступающей ночи. Страх и желание сплелись в тугой, неразрывный узел у неё в груди.

С наступлением сумерек она не стала снимать зеркало. Не стала ставить перед ним стул и завешивать его тканью, как мелькало в мыслях утром. Вместо этого она приняла долгий душ, надела ту самую тонкую ночную рубашку, которую он с неё сорвал, и легла в постель.

Она не смотрела на зеркало. Она ждала. И в этой пассивности был её выбор.

Тишина ночи сгущалась, становясь осязаемой. Воздух в комнате будто замер в ожидании. И тогда, откуда-то из самого угла сознания, к ней пришло странное, ясное понимание — это не конец. Это только начало. И следующий шаг будет не за ней.

Она закрыла глаза, прислушиваясь к тиканью часов и собственному сердцу, и стала ждать, когда зеркальная гладь снова оживёт.

Полночь отбила тяжёлым ударом в тишине. Последний удар часов ещё не успел замереть в воздухе, как поверхность зеркала вздулась, словно плёнка мыльного пузыря. Из неё, как из густой тени, выступила фигура.

Это был уже не Дмитрий.

Существо сохранило его облик, его черты, но теперь они исказились, стали словно бы вылеплены из тёмного воска, подтаявшего у краёв. Глаза горели не знакомым карим теплом, а холодным, мерцающим изумрудным огнём, лишённым зрачков. Всё его существо излучало тихий, низкочастотный гул, от которого дребезжало стекло в окне и ныли зубы.

Софья, находящаяся в тревожной полудрёме, открыла глаза — и сердце её упало, заледенев от животного ужаса. Инстинкт кричал «беги!», перекрывая все мысли. Она рванулась с кровати, спотыкаясь о простыню, и бросилась к двери.

Она не успела сделать и трёх шагов.

Холодные, нечеловечески сильные руки схватили её сзади, обхватив талию, как стальные обручи. Её оторвало от пола. Отчаянный крик застрял в горле, задавленный внезапным страхом. Существо не говорило ни слова. Оно просто развернуло её и швырнуло обратно на постель. Удар о матрас вышиб воздух из лёгких.

Прежде чем она успела вдохнуть или отползти, оно оказалось сверху, пригвождая её к кровати тяжестью своего тела. Вес его был несопоставим с человеческим — он давил, как плита, вытесняя последние остатки воздуха. Его лицо склонилось к её лицу. От него пахло озоном после грозы, старыми книгами и холодным камнем глубоких пещер.

«Ты звала. Я пришёл», — прозвучал голос. Это был голос Дмитрия, но искажённый, словно доносящийся из глубокого колодца, наложенный на скрежет камней.

Он прижал её запястья к подушке по обе стороны от головы. Его пальцы не просто держали — они будто врастали в её кожу, оставляя ледяные ожоги. Софья забилась, пытаясь вырваться, но её движения были беспомощными, как у букашки, пришпиленной булавкой.

«Нет… отпусти…» — выдавила она, задыхаясь.

Изумрудные огни в его глазах вспыхнули ярче. Он медленно провёл ледяным пальцем от её подбородка вниз, по горлу, к вырезу рубашки. Там, где касалась его кожа, оставалась полоса леденящего онемения.

«Ты открыла дверь, глупая, — прошипело существо. Его дыхание обжигало холодом. — Игрушка сломалась. Теперь играем по моим правилам».

Его губы, холодные и твёрдые, как полированный обсидиан, прикоснулись к её шее. Не в поцелуе. В метке. Софья почувствовала, как что-то тёмное и липкое, словно жидкая смола, просачивается сквозь её кожу прямо в кровь, растекаясь ледяными прожилками по венам. Софью охватио парализующий ужас — она понимала, что это уже не эротический кошмар. Это вторжение. И у неё не осталось выхода.

Холодные пальцы, не встречая сопротивления, впились в тонкую ткань ночной рубашки. Раздался резкий звук рвущегося полотна — и Софья почувствовала прикосновение ночного воздуха к обнажённой коже. Но воздух в комнате больше не был нейтральным, он был насыщен энергией существа, густым и тяжёлым, как перед грозой.

Глава 3. Безысходность.

Бессилие рождает отчаянную решимость. На следующее утро, когда первые лучи солнца безучастно освещали следы её ночного падения, Софья решила действовать. Мысли о «захватчике» и «замещении» жгли мозг. Она не могла ждать следующей ночи.

Сначала — выбросить. Просто и радикально. Она с силой оторвала зеркало от стены. Оно было неожиданно лёгким, почти невесомым. Неся его в руках, она чувствовала, как холодная поверхность будто пульсирует в такт её собственному сердцебиению. Не глядя внутрь, она вынесла его на задний двор, к мусорным контейнерам, и швырнула в бак для крупногабаритного хлама. Рама глухо стукнулась о пластик. Она развернулась и быстро ушла, не оглядываясь, чувствуя странное облегчение, смешанное с тревогой.

Облегчение длилось ровно до того момента, когда она, вернувшись в спальню за телефоном, застыла на пороге.

Зеркало висело на своём месте. Оно было абсолютно чистым, без единой пылинки, будто только что принесённым из магазина. На стене не было ни следов от старых креплений, ни новых — оно просто было там, как неотъемлемая часть реальности.

Холодный ужас сменился вспышкой слепой ярости. Софья выбежала в гараж, схватила первый попавшийся под руку молоток и вернулась в комнату. Она занесла тяжёлый стальной боёк над мерцающей поверхностью, глядя в своё искажённое гневом отражение.

«Убирайся!» — крикнула она и изо всех сил ударила по центру стекла.

Удар был оглушительным. Звон, казалось, заполнил всё пространство комнаты. Но когда в комнате воцарилась тишина Софья, онемев, уставилась на зеркало. На нём не было ничего. Ни трещины, ни скола, ни малейшей царапины. Молоток же в её руках отдал странной, болезненной вибрацией, будто ударил не о стекло, а о цельный кусок закалённой стали. Боль отдалась в её запястье.

Она ударила снова. И ещё. И ещё. Каждый раз — тот же глухой, бессмысленный стук и полное отсутствие результата. Её отражение в зеркале лишь наблюдало за этими безумными попытками с холодным, почти скучающим выражением. Наконец, силы оставили её. Молоток со звоном упал на пол. Она опустилась на колени перед нерушимой поверхностью, рыдая от бессилия и ярости. Стены были прочны, но дверь в её мир оказалась крепче любой стены.

В унынии, граничащем с отупением, она нашла на антресолях старый, плотный чёрный чехол от швейной машинки. Не глядя на зеркало, она накинула его на раму и плотно завязала тесёмки снизу, создав непроницаемый саван. Комната сразу же показалась темнее, тише, но вместе с тем и безопаснее. Иллюзорно безопаснее.

Но оставаться здесь на ночь она больше не могла. Мысль о том, что ткань может порваться, развязаться или просто исчезнуть к полуночи, сводила с ума.

Она набрала номер своей старой подруги, Алины. Голос её звучал неестественно бодро: «Привет, соскучилась! Можно к тебе с ночёвкой? Да, просто вдруг… Да, спасибо!»

Проведя день в нервной суете, к вечеру она была у порога Алины. Уютная квартира пахла кофе и печеньем. Здесь всё было нормальным, осязаемым, лишённым холодного сияния и изумрудных глаз.

«Что-то случилось?» — спросила Алина, разливая чай.

«Просто тяжёлая неделя, — соврала Софья, чувствуя, как её лицо растягивается в натянутую улыбку. — Хотелось сменить обстановку».

Они смотрели фильм, болтали о пустяках. Софья старалась изо всех сил, впитывая эту нормальность, как противоядие. Когда они легли спать Алина на кровати, Софья на раскладном диване в гостиной, она впервые за много дней почувствовала расслабление. Здесь его не было. Он привязан к зеркалу. К её дому.

Она закрыла глаза, слушая ровное дыхание подруги за стеной. Она была в безопасности.

Ровно в полночь её телефон на тумбочке тихо завибрировал. Один раз. Софья открыла глаза и посмотрела на экран. Это было уведомление от домашней камеры наблюдения, которую она установила полгода назад. Автоматическое оповещение о движении в спальне.

Сердце упало. Руки похолодели. Она не хотела нажимать. Но пальцы уже делали это сами.

На тёмном, зернистом изображении было видно её спальню, освещённую уличным фонарём. Чёрный чехол лежал смятым на полу под зеркалом. А само зеркало… оно светилось. Мягким, зловещим, зелёноватым свечением изнутри. И в этом свечении, прямо перед поверхностью стекла, стояла чёткая, тёмная фигура. Мужская фигура. Она смотрела не в комнату. Она смотрела прямо в объектив камеры. Прямо на Софью.

А потом фитура медленно подняла руку и поманила её к себе пальцем.

Софья выронила телефон. Он глухо стукнулся об пол. В тишине чужой квартиры этот звук был оглушительным. Она поняла. Бегство не сработало. Пределы его влияния были не привязаны к стенам. Они были привязаны к ней.


Тёплая вода, казалось, смывала с кожи не только дневную пыль, но и липкий налёт страха. Софья стояла под почти обжигающими струями, пытаясь убедить себя, что здесь, в этой аккуратной кафельной коробке с шампунями Алины, она в безопасности.

Она закрыла глаза, чтобы смыть пену с лица. И в этот миг всё погасло.

Не плавно, не с морганием лампочки. Свет вырубился резко, с тихим щелчком, погрузив всё в абсолютную, густую, водянистую тьму. Звук льющейся воды внезапно стал громким, одиноким и зловещим.

«Алина?» — позвала Софья, голос её дрогнул. Ничего. Тишина, нарушаемая только шумом душа.

Она потянулась к месту, где должна быть занавеска, чтобы выйти. И тогда холодные, мокрые от воды, но невероятно сильные пальцы впились ей в бёдра сзади.

Крик замер в горле от шока. Её рвануло назад, прижав к холодной кафельной стене. Вода лилась ей на лицо, забиваясь в рот и нос. Другая рука обхватила её грудь, сжав так, что боль пронзила тело, смешавшись с ужасом. Пальцы впились в плоть, не оставляя сомнений — это была не Алина, не шутка. Эта хватка была знакомой. Той самой. Металлической, нечеловеческой.

«Нет… здесь тебя нет…» — захлёбываясь водой, прошептала она.

В ответ лишь низкий, беззвучный гул, который она почувствовала скорее костями, чем ушами. Другая рука опустилась ниже, грубо сжав ягодицу, затем резко раздвинув их. Софья попыталась вырваться, оттолкнуться от стены, но её тело было зажато, как в тисках.