Отшлёпай меня по-французски

Пролог

Сентябрь — месяц тонкой грани между летом и осенью. Солнечный свет уже не тот, что в августе, а утренняя дымка намекает на приближающиеся прохладные дни. И сквозь эту перламутровую пелену, над крышами невысоких домов, парит она — Эйфелева башня.

Ника расставляет фарфоровые чашки на круглом столике, и лёгкий, почти беззвучный звон кажется частью утренней симфонии Парижа. Она вышла на террасу босая и теперь чувствует прохладу деревянного настила под ступнями. Воздух свеж и прозрачен, как бывает только ранней осенью, и Париж внизу ещё не проснулся, лишь гудит тихим, низким шумом-предвестием.

Она ставит первую чашку, кремовую, с дымящимся только что сваренным кофе. Поворачивает ручку точно к солнцу. Вторая чашка, чашка Артёма, такая же кремовая, но больше по размеру, занимает своё место.

А потом она поднимает глаза и замирает, как замирает каждое утро. Взгляд скользит по металлическим кружевам. Призрак? Нет. Видение? Нет. Эйфелева башня. Она не просто серый силуэт, каким её видят туристы на открытках. Нет. Отсюда, с их террасы, утренний свет творит с ней волшебство. Лучи подсвечивают её, наделяя золотисто-розовым сиянием, делая невесомой и почти хрупкой на вид — но за этой утончённой красотой скрывается несокрушимая мощь.

Это её башня, её молчаливый собеседник. Она всегда там, всегда выслушает и поддержит. Это постоянство изумительно. Её не будет, не будет Артёма, не будет этих людей, что ещё спят по своим кроватям, а она, башня, она будет. Такая же высокая, стройная и стойкая.

«Bonjour, ma belle,» (Доброе утро, красавица) — мысленно произносит Ника, прислоняясь к прохладным перилам.

— Bonjour, ma belle, — тихо звучит уже не в её мыслях, а у самого уха, и тёплые руки обнимают её сзади, прижимая к твёрдой, знакомой груди.

Она вздрагивает, не услышав его шагов, заглушённых путаницей сонных мыслей и дымкой просыпающегося света. Но тут же расслабляется, откидываясь назад, навстречу его теплу и запаху — родному и манящему, присущему только ему, её Артёму.

— Tu as pris les devants, (Ты меня опередила) — произносит он хриплым от сна голосом.

— Я всегда тебя опережаю, — она улыбается ему в ответ, проводя пальцами по его руке. — Иначе было бы скучно.

— Скучно? — он щиплет её за бедро. — Скучно нам не бывает и никогда не будет.

Она смеётся и прижимается к нему сильнее. Они молча смотрят на просыпающийся город, на их башню. Ника прикрывает глаза, впитывая этот миг: запах его кожи и кофе, тепло их тел, твердость его груди, надёжность его рук, которые никогда не дадут упасть.

Сквозь веки пробивается розовый свет. Она старается запомнить всё, даже это чувство щемящей грусти, ведь момента не удержать, на паузу не поставить и когда-нибудь всё это растает, будет новый рассвет старого солнца, но их не будет, больше не будет…

Она вздыхает — тихо, почти неслышно, но он чувствует её дрожь. Он знает эту тишину, эту внезапную тень в её мыслях.

— И пусть, — говорит он. — Пусть настанет рассвет без нас. Это ведь не сейчас. Сейчас мы здесь, и я держу тебя, чувствую тебя, твоё тепло… и ты, ты чувствуешь меня… Мы дышим, и сердце бьётся громко и отчётливо.

Он кладёт её руку ей на грудь:

— Послушай…

Но вместо этого она поворачивается и прижимается ухом к его груди, успокаивается, дрожь отступает.

— Мы здесь. Сейчас. И солнце поднимается всё выше, и кофе ещё горячий ждёт нас. Этот миг — настоящий. И он наш.

Артём приподнимает её лицо. Они смотрят друг другу в глаза — долго, открыто, не пытаясь убежать и спрятаться.

— Dans ce moment. Seulement toi et moi. Seulement nous. (В этом моменте. Только ты и я. Только мы.)

Ника закрывает глаза, когда он целует её. Глубоко, страстно, чтобы прочувствовать пронзительную, хрупкую, бесценную реальность настоящего.

Париж просыпается.