Отсроченное завтра

Пролог.

Все говорят, что первая любовь похожа на вспышку молнии — ослепляет, греет, но быстро гаснет, оставляя после себя лишь воспоминание о свете и легкий запах озона. Я бы сравнила ее с падением стеклянного шара. Ты держишь его в ладонях, завороженный идеальной формой, игрой света внутри, холодной и абсолютной гладкостью. Он такой хрупкий, что дух захватывает, и в то же время кажется вечным, застывшим в своем совершенстве. Ты знаешь, что одно неловкое движение, один резкий звук — и он разобьется на тысячи невообразимо острых осколков. Но ты не веришь, что это возможно. Не хочешь верить. Потому что не можешь представить мир без этой хрустальной гармонии в своих руках.

А потом он падает.

Не со зла. Не нарочно. Просто жизнь оказывается сильнее твоих дрожащих пальцев. И вместо прекрасного, сложного мира у тебя на ладони лежат осколки. Они отражают тебя — десятки, сотни искаженных, перекореженных, плачущих лиц. Они впиваются в кожу, оставляя глубокие, рваные раны, которые болят даже спустя годы. Боль от них — не жгучая и быстрая, как от ожога. Она тупая, ноющая, вечная. Фантомная. Потому что каждый раз, глядя на затянувшиеся шрамы, ты вспоминаешь, какой невероятной, ослепительной, всепоглощающей была эта вещь до того, как ты ее разбил.

Ты собираешь эти осколки, пытаешься склеить, вернуть былую форму. Но это невозможно. Ты лишь ранишься снова и снова, пока не понимаешь, что единственный способ спастись — аккуратно сложить все эти острые кусочки в коробку, закрыть крышку и убрать в самый дальний угол памяти. Не чтобы забыть. А чтобы научиться жить с этим. С тем, что идеальная картина твоего счастья никогда не будет цельной. В ней навсегда останутся трещины, швы и пустоты, сквозь которые будет свистеть ледяной ветер одиночества.

Его звали Лев. И он был моим стеклянным шаром. Моей первой и самой настоящей любовью. Историей, которую я пытаюсь рассказать не для того, чтобы вызвать жалость или слезы. А для того, чтобы понять саму себя. Чтобы найти в этом хаосе боли тот самый смысл, который он так яростно искал в каждом кадре своей жизни. Чтобы доказать, что даже самое разбитое стекло, если на него упадет свет, может рассеять его на миллионы крошечных радуг.

Это не красивая сказка. Это наша правда. Грубая, неудобная, местами невыносимая. Это история о том, как любовь становится спасением и тюрьмой, как вдохновение граничит с безумием, а красота оказывается лишь другой стороной разрушения. Это история о том, как два одиночества нашли друг друга в холодном осеннем городе и как этого оказалось одновременно и слишком много, и слишком мало.

Он научил меня видеть красоту в трещинах на асфальте, в призрачных отсветах уличных фонарей на мокром булыжнике, в молчании заброшенных мест. Он показал мне, что мир — это бесконечная коллекция мгновений, каждое из которых можно поймать и остановить, если смотреть достаточно внимательно. Но он не научил меня самому главному — как остаться в этом мире, когда тот, кто был твоими глазами, исчезает.

И теперь, спустя годы, я по-прежнему ловлю себя на том, что ищу его лицо в толпе. Вижу его профиль в причудливых изломах ветвей голых деревьев против вечернего неба. Слышу отголоски его смеха в шуме прибоя. Он стал тем самым осколком, который засел глубоко в сердце и который уже не вынуть, не убив себя окончательно.

Эта история — моя попытка вынуть его. Аккуратно, бережно, не торопясь. Посмотреть на него при свете дня и понять, что же это было. Искра жизни или долгое, медленное прощание?

Я предупреждаю сразу: конца у этой истории не будет. Потому что история любви не заканчивается смертью. Она заканчивается только тогда, когда умирает последний, кто помнит. А я помню все. Каждое слово. Каждое прикосновение. Каждую слезу. И тот последний, пронзительный взгляд, полный тишины и обреченности.

Итак, начнем. С самого начала. С того дня, когда осень только вступала в свои права, а я еще не знала, что значит — любить по-настоящему. До боли. До разбитого сердца. До самого стеклянного дна.

Глава 1. Белое и серое

Осень в этом городе никогда не наступала постепенно. Она обрушивалась разом, в одно неприметное утро, когда просыпаешься и понимаешь, что воздух уже не обволакивает, а щиплет кожу ледяной сыростью, а от земли тянет прелым сахаром гниющих листьев. Еще вчера мир упивался последними, поддельными ласковыми днями бабьего лета, а сегодня он был затянут в сплошной, бесцветный комок промозглой ваты. Казалось, даже звуки стали другими — приглушенными, укутанными в эту влажную пелену: голоса прохожих, гул машин, скрип веток — все тонуло в сплошном сером звучании.

Алиса ненавидела такие дни. Они напоминали ей размытую акварель, когда все краски на листе смешались в одну грязную, невыразительную лужу. Ей, всегда стремившейся к порядку и ясности, претила эта всепоглощающая невнятица. Ее внутренний мир, такой же упорядоченный, как список дел в ежедневнике, бунтовал против внешнего хаоса.

Она бежала от станции метро к корпусу университета, вжав голову в воротник пальто и сжав в руке зонт-трость. Тот норовил вывернуться наизнанку от каждого порыва ветра, превращаясь в хлопающего надувного монстра. В ушах не играла музыка — Алиса предпочитала слушать ритм города, чтобы не выпадать из его стремительного потока. Но сегодня этот ритм сбился, превратившись в навязчивый, тревожный внутренний счет: «Успеть в деканат до десяти, лекция в пол одиннадцатого, после — редакция, черновик надо дописать, вечером…»

Мысли путались, намерзая друг на друга, как снежная крупа на асфальте. Она проклинала себя за то, что засиделась допоздна за статьей, проклинала будильник, не прозвеневший второй раз, проклинала этот город с его вечной слякотью и вечно куда-то спешащими, хмурыми людьми.

Она не смотрела под ноги. Вернее, смотрела, но не видела. Ее взгляд скользил по мокрым спинам впереди идущих людей, по запотевшим витринам, по грязным колесам припаркованных машин. Мозг фиксировал препятствия на автомате: «Лужа. Обойти. Собачий след? Перепрыгнуть. Желтый лист, яркий, как солнечный зайчик. Наступить — жалко».

Увидела большую, растекшуюся лужу у края поребрика, обошла ее, сделала не глядя шаг вперед — и не заметила низкий, скользкий, отполированный тысячами подошв бордюр.

Нога подломилась с противным, резиновым скрежетом подошвы о мокрый камень. Тело, отяжелевшее от мокрого верблюжьего пальто и набитого книгами рюкзака, резко понеслось вперед, теряя равновесие. Мир накренился, поплыл, превратившись в мелькание серого неба, черных веток и желтой листвы под ногами. Из горла вырвался короткий, подавленный вскрик — больше от неожиданности и унизительной нелепости происходящего, чем от страха. Мысль была одна, острая и паническая: «Сейчас грохнусь, как мешок, на весь тротуар. Все обернутся. Будут смотреть. Рюкзак откроется, все тетради в лужу. Я буду мокрая, грязная, опоздавшая. Идиотка».

Но падения не случилось.

Чья-то сильная рука вдруг вцепилась в ее локоть, резко, почти грубо, с такой силой, что больно кольнуло в мышцах. Рывок был настолько уверенным и точным, что он буквально вколотил ее обратно в вертикальность, поставив на обе ноги, как куклу. Алиса лишь ахнула, беспомощно захлопав глазами, чувствуя, как ледяная влага из лужи тут же просочилась сквозь тонкую джинсу на колене и заныла противным, липким холодком. В ушах звенело.

— Осторожнее тут, — прозвучал над самым ее ухом голос. Низкий, бархатистый, с легкой, приглушенной хрипотцой, будто его обладатель только что проснулся или много курил. В нем не было ни насмешки, ни раздражения, ни подобострастной жалости. Лишь сухая констатация факта и легкая, едва уловимая усталость, будто он только что вернулся из долгого пути.

— Спасибо… — выдохнула она, еще не видя своего спасителя, глядя на свою мокрую, испачканную землей ладонь. Сердце колотилось где-то в горле, сбивая дыхание. Весь ее безупречный план дня треснул по швам от этого одного неловкого движения, обнажив хаос и непредсказуемость жизни.

И только потом, отдышавшись, она подняла глаза.

И мир, уже перевернутый было падением, перевернулся снова. Окончательно и бесповоротно.

Первый взгляд упал на его руку. Она все еще сжимала ее локоть, и Алиса почувствовала, как сквозь ткань пальто и свитера передается странное, почти электрическое тепло. Длинные, узловатые пальцы пианиста или художника, темная кожа, проступающие под ней тонкие, но четкие сухожилия. И черная, матовая, туго застегнутая манжета рубашки, выглядывающая из-под рукава темной, немаркой куртки. Рука была не просто сильной. Она была… выразительной. Каждой линией, каждым движением говорящей о скрытой, сдержанной энергии и какой-то глубокой, внутренней работе.

Алиса медленно, почти нехотя, повела взгляд выше. Темные, почти черные, слегка потертые на коленях джинсы. Простая серая куртка без каких-либо опознавательных знаков. Темный шерстяной шарф, небрежно намотанный на шею. Худощавое, аскетичное тело с резкими, почти угловатыми линиями плеч. Худощавое лицо с резкими, четко очерченными скулами и упрямым подбородком. Темные, почти иссиня-черные волосы, собранные в короткий, небрежный хвост у самого затылка, отчего скулы и линия челюсти казались еще острее, почти высеченными из камня. И глаза…

Боже, его глаза.

Они были цвета старого, выброшенного морем стекла — зеленовато-серые, прозрачные, бездонные. В них плавали золотистые вкрапления, словно песчинки, пойманные в толщу льда тысячелетия назад. Взгляд был не бегающим, а тяжелым, сконцентрированным, впитывающим. И сейчас он смотрел на нее без особого любопытства, скорее с легким, отстраненным интересом, как рассматривают внезапно появившийся узор на стене или причудливую трещину в асфальте. В этих глазах отражался весь этот промозглый, неуютный, мокрый мир, но почему-то казалось, что видят они что-то другое. Что-то далекое, скрытое за пеленой дождя, недоступное и невидимое для обычных людей.

— Все цело? — спросил он, и его взгляд скользнул по ее лицу, задержался на раскрасневшейся щеке, перешел на мокрое, темное пятно на колене, оценивая ущерб с холодноватой точностью реставратора.

Глава 2. Отражения в лужах

Лекция кончилась внезапно, словно кто-то перерезал невидимую нить, на которой держался низкий, монотонный голос профессора. Студенческий ручеек, ленивый и густой, как патока, медленно потек из аудитории в коридор, унося с собой шепот, скрип стульев, зевки и щелчки закрываемых ручек. Алиса еще несколько минут сидела на месте, словно пригвожденная к стулу инерцией тишины, что осталась после шума. Она смотрела в испещренный записями блокнот, где среди аккуратных конспектов о диалектике Гегеля бессмысленными, судорожными загогулинами змеились ее собственные рисунки — капли, линии, абрис чьих-то глаз, которые упрямо не желали становиться чьими-то конкретно. Она чувствовала себя так, будто ее встряхнули за плечи, и все внутреннее содержимое — мысли, планы, привычный распорядок — перепуталось, вывалилось наружу и отказывалось укладываться обратно в аккуратные ящички сознания.

Собрав вещи с ощущением, что совершает какую-то ритуальную, лишенную смысла деятельность, она выплыла в шумный, бурлящий коридор. Здесь пахло по-другому — не пылью знаний и старой меловой доской, а жизнью. Резкий запах дешевого кофе из автомата, сладковатый дух пончиков, терпкий аромат влажной шерсти и кожи сотен курток, энергия молодых тел, сталкивающихся в одном тесном пространстве. Она пробиралась сквозь толпу, автоматически улыбаясь знакомым, кивая на приветствия, отвечая что-то на вопросы о семинаре, но ее сознание было где-то далеко, отключено от реальности. Оно, как неуправляемый дрон, витало где-то у главного входа, выискивая в толпе высокую, чуть сутулую фигуру, темный хвост волос, знакомый изгиб плеч. Безуспешно.

«Зачем? — сурово и безжалостно допрашивала она сама себя, ловя на себе любопытный взгляд одногруппницы. — Поблагодарить еще раз? Сказать, что забыла представиться? Звучит как дешевая, дурацкая отмазка пятиклассницы, втюрившейся в старшеклассника. Он уже все забыл. Сказал же — «со всеми бывает». Один случай из тысячи».

Рациональная часть ее мозга настаивала на этом. Но под рациональным слоем копошилось что-то другое — тревожное, настойчивое, щемящее. Ощущение, что эта случайная встреча была не просто точкой, а некой развилкой. И она, сама того не зная, уже свернула с привычной, наезженной дороги.

Она решила пойти в библиотеку. Это было ее проверенное убежище, келья, где всегда царил свой, предсказуемый порядок. Там можно было прийти в себя, укрыться от внешнего хаоса и наконец дописать тот самый проклятый черновик статьи. Уйти в работу — ее старый, надежный способ навести порядок в собственной голове, расставить все по полочкам, загнать непокорные эмоции в логические цепочки предложений.

Университетская библиотека была ее тайной любовью. Это была не просто комната с книгами, а отдельный мир, живущий по своим законам. Здесь царил особый, священный полумрак, нарушаемый только теплыми, уютными кругами света от старомодных настольных ламп с зелеными абажурами. Воздух был густым, сладковатым и пыльным, пропитанным наркотическим запахом старой бумаги, кожзама переплетов, тления времени и тишины. Но тишина здесь была особой — не отсутствием звука, а его глубинной, насыщенной формой. Она состояла из шелеста переворачиваемых страниц, скрипа стула, сдержанного кашля, далекого гула системы вентиляции и собственного учащенного сердцебиения, которое вдруг становилось слышно очень отчетливо.

Алиса прошла между гигантскими, уходящими под потолок стеллажами, затерянными в лабиринтах которых можно было пропадать на целые дни. Она нашла свой привычный столик в самом дальнем углу, заваленный фолиантами по искусству XX века, которые, казалось, никто не брал уже лет десять и которые стали ее молчаливыми, пыльными друзьями. Достала ноутбук, подключила зарядку, устроилась поудобнее в кресле с просевшей пружиной, которая всегда больно упиралась в бок. Она сделала несколько глубоких, сознательных вдохов, пытаясь втянуть в себя эту умиротворяющую атмосферу и сосредоточиться на тексте о проблемах современного урбанизма. Но слова на экране упрямо не складывались в связные предложения, распадаясь на отдельные, бессмысленные буквы. Перед внутренним взором снова, как навязчивая кинопетля, встала та картина: блик на мокром асфальте, его рука на ее локте, его взгляд, холодный и оценивающий, как луч прожектора в темноте…

Она с силой тряхнула головой, будто отгоняя навязчивую муху. «Соберись, Алиса. Ты ведешь себя как девочка-подросток. Это просто парень. Случайная встреча. Миллионы таких случайностей происходят метро, в очередях, на улицах. Он уже давно забыл. И ты забудешь. Сейчас допишешь абзац и забудешь».

И в тот самый момент, когда она с новым решительным видом уткнулась в экран, пытаясь силой воли вогнать мозг в рабочее русло, ее периферийное зрение зафиксировало движение в одном из проходов между стеллажами. Что-то знакомое в силуэте, в манере держаться.

Медленно, предательски замедляясь, ее взгляд пополз вдоль длинного ряда полок с философией и кинематографом.

И замер.

В проходе, спиной к ей, стоял Он.

Сердце ее совершило в груди один болезненный, громкий удар, замерло, а затем принялось колотиться с такой бешеной частотой, что ей стало душно. Он был поглощен изучением корешка какой-то толстой, солидной книги в темном кожаном переплете. Он снял куртку, небрежно закинул ее на одно плечо. Из-под закатанных до локтей рукавов простой серой футболки виднелись тонкие, но с проступающими сухожилиями запястья и предплечья. И на смуглой коже рук она разглядела то, чего не заметила утром — множество мелких, тонких, почти белых шрамов-царапин, хаотичную паутинку давно заживших порезов. Они были повсюду, от запястья до локтя, как будто он много лет подряд продирался сквозь колючие проволочные заграждения или разбитое стекло. Эта деталь почему-то показалась ей пугающе интимной и заставила содрогнуться.

Он был абсолютно сосредоточен, его поза выражала такую глубокую, тотальную погруженность в себя, что казалось, его окружает невидимый, но ощутимый кокон, звуконепроницаемый барьер, отгораживающий от всего остального мира — от шепота, от пыли, от нее.