Отсутствие живых

Ника вошла в периметр так, как не входит даже тень: без отдачи шага, без тёплого следа на воздухе, без лишней площади тела.

Костюм держал форму кернарской ткани — матовый, с микропластинами, которые не ловят прожектор. Подарок отца. Слово царапнуло пустотой под рёбрами, как если бы там вынули распорку. Она прикусила щёку. Опора сейчас была снаружи: маршрут, окна патруля, цель.

Она двигалась по части, вкладываясь в щели: между контейнером и стеной, между светом и грязным бетоном, в паузу между двумя шагами. Кернары ходили тихо сами — низкий центр, пружина в колене, шаг без человеческого «переката» — но костюм забирал и то, что оставалось. Патруль проходил в метре. Их речь звучала «чисто»: окончания фраз резались ровно, без хвоста. Паузы — не поиск слова, а сверка.

Она могла снять их всех. Положить в ряд — быстро, без крика. Школа отца. Мысль упёрлась — и она вытолкнула её, как дверь плечом, не глядя.

Центральная площадь открылась вдруг — провалом света. И тело остановилось раньше шага.

Три прожектора били в центр, прижимая точку, как пальцы на карте. Под ними — крест. Кернарский: без символов, только форма. Две балки из серого металла, гладкие, как часть конструкции. Болты спрятаны, чтобы не цеплялся взгляд.

На кресте висел Палач.

Голый. Кожа в прожекторе выглядела чужой: слишком белая там, где должна жить тень, и слишком тёмная там, где должен быть цвет. По телу шли следы работы — не вспышки. Линии, надрезы, синяки, ожоги. Протокол на мясе.

Дыхания не было. Горло не двигалось. Пальцы не отдавали микродрожью. Тело висело, как вещь.

Воздух в Нике стал коротким. Грудь сжалась, будто из неё вынули одну планку. Она стояла и считала прожекторы — раз, два, три — чтобы не сорваться на лишнее движение.

Опоздала.

Снять и унести — нет. Площадь была не площадью: сцена. Свет резал тени так, чтобы не спрятать ладонь. Периметр, камеры, чистые линии обзора.

Голова Палача дёрнулась — не телом, а картинкой: свет моргнул на долю секунды, и изображение съехало. Рука Ники поднялась сама, крошечный жест — как у ребёнка к двери.

Этого хватило.

Щёлкнуло — сухо, бытово — и воздух перед ней стал сеткой.

Тело ушло в кувырок раньше намерения. Первая сеть прошла рядом, задела край плаща; ткань на миг «потеряла» площадь, словно кожу царапнули. Она вытащила пистолет в движении, вышла на колено — и второй щелчок попал в её траекторию.

Сеть накрыла собранно, без мягкости. Железные штыри вошли в асфальт вокруг неё, как если бы пол вдруг получил зубы. Механизм начал накручивать полотно, подтягивая и прижимая. Плечо прожгло от укола металла через ткань. Запястья прижало так, что пальцы перестали быть пальцами — остались рычаги, которые не слушаются.

Пистолет был в ладони. Ладонь уже не была её.

Одна секунда — захват. Вторая — цена: выстрела не будет.

— Так-так. Птичка попала в клетку, — прозвучало на кернарском.

Интонация ровная, конец фразы заперт. Так говорят не для угрозы — для фиксации.

В свет вошёл кернарский офицер. Форма — графит, почти не отражает. Ткань слоистая, пластины тонкие по рёбрам и ключицам. На воротнике — разомкнутое геометрическое кольцо: знак контура, не флаг. Перчатки «умные», матовые вставки на кончиках пальцев. Крепления в поясе спрятаны — всё как продолжение тела.

Кожа серо-оливковая, холодная, сатиновая. Глаза: молочный белок, у радужки тонкое второе кольцо. Взгляд — внутрь, как в прибор.

Он моргнул редко. Потом — двойное моргание. Не нерв. Отметка решения.

— А говорили, что Тен’ поймать невозможно, — сказал он. — Оказалось… как говорят люди…

Чужая человеческая идиома легла у него во рту тяжело, но смысл он держал точно. Ника ответила «улыбкой» без зубов: уголки рта не поднялись, изменились только щёки и глаза. Со стороны — оскал. Офицер считал правильно.

Он плюнул — зло и слишком по-человечески. Капля блеснула в прожекторе.

— Посмотрим, как ты запоёшь у рен-кхара.

Звание село на воздух как печать. Не звание — уровень допуска и функция.

Ника молчала. Любое слово — движение. Движение здесь стоило дороже времени.

Офицер кивнул. Из тени вышла фигура с инжектором. Укол в плечо — короткое жжение сухого металла — и мир стянулся, как ткань на шве.

Кабинет рен-кхара строили так, чтобы держать чужое дыхание в кулаке.

Свет — холодный, без тёплых углов. Плафоны не давали теней, только ясность. Стены — серые панели с тонкими швами, которые не совпадали с человеческим «красиво». Врезанный в стену стол — без ножек, будто вырос из материала. Поверхность матовая: отпечатки не цеплялись.

Пахло сухим металлом — едва, фоном. Как монета после ладони.

Грен Вайр-Тош сидела не «за столом», а в точке, где стол и кресло складывались в линию. Таз шире, центр ниже — пружина тела не распущена даже в покое. Кожа сатиновая, серо-оливковая. Волосы убраны так, что линия роста выглядела геометрией. Веки тяжёлые, верхнее чуть закрывало глаз — нейтральное лицо становилось спокойным и оценивающим.

На левом ключичном сегменте формы — три тонкие вертикальные планки и короткая поперечная. Маркер допуска.

Рядом стоял Дэ́рн-У́л. Лицо угловатей, скулы резче. Руки держал не «сцепив», а вкладывая пальцы в ладонь — подушечки у кернаров менее мягкие, и это видно по тому, как они экономят площадь контакта.

— Как всё прошло? — спросила Грен.

— Взяли её у распятия, как предполагали, — ответил Дэрн-Ул. Согласные мягче человеческих. Конец фразы — ровный.

— Потери?

— Без потерь. Быстро. Без крови.

Он сделал паузу — не сомнение, сверка.

— Тебя что-то смущает? — спросила Грен.

Дэрн-Ул изменил угол головы на долю градуса.

— Мы знаем, как работает Тен’. Она приходит — убивает — уходит. О её присутствии узнают по отсутствию живых. А тут…

Грен ждала факт, не эмоцию.

— Подробно.

Он выложил: прожекторы, два щелчка, две сети, сенсоры, которые не увидели проникновения.