Оттепель

Пролог. Двое из восьми

"Хочешь, я расскажу тебе сказку про злую метель?"

25 декабря 20**

Двое из восьми. Ни больше, ни меньше. Измученные и слабые, беспомощные, загнанные. Они жмутся друг к другу, чтобы не замёрзнуть. Они прижимаются к шершавому боку старого котла, в котором еще не угасло последнее тепло. Здесь, глубоко под землёй, это их единственный шанс на спасение. Но и его срок давно вышел. Все сроки вышли. Скоро он остынет и тогда…

Двое из восьми. Он и она. Она ранена и не может двигаться, он изможден и уже ничем не может ей помочь. Жизнь по капле вытекает из них. Но они не сдаются, они держат друг друга за руки и говорят, что всё будет хорошо. И как будто верят в это. Кто-то другой помог бы им, но их осталось двое.

А когда-то их было больше, гораздо больше. Но тогда ещё не было холодно. Тогда ещё не нужно было прятаться от морозов глубоко под землёй. Тогда ещё светило Солнце. Теперь его заменил этот проклятый котёл, к которому когда-то было невозможно подойти от нестерпимого жара, а теперь нужно прижиматься изо всех сил, чтобы почувствовать хоть что-то. А прошло, кажется, всего несколько дней.

Двое из восьми. В бескрайней паутине коридоров, вентиляционных шахт и котельных. В остывающей сердцевине огромной системы, чьё нутро уже почти полностью остыло, а фальшивое Солнце погасло вслед за последней надеждой.

Двое из восьми. В их висках пульсирует кровь, речь становится всё более сбивчивой и переходит в бессвязный стон. Но они всё еще не разжимают рук. И беззвучно говорят друг другу, что всё будет хорошо. Но оба знают: нет, не будет…

Он мог бы залечить её раны, но двое других заперлись в медицинском блоке. И замёрзли там.

Она могла бы накормить его, выходить, поставить на ноги. Но ещё двое захватили склады, где долго убивали друг друга в борьбе за провиант, которого хватило бы сотням людей. Один из них выжил, чтобы вскоре переесть и замёрзнуть.

Двое из восьми. Они могли бы забраться поглубже, спуститься на десяток уровней вниз, где ещё держится тепло. Но кое-кто другой уже попытался это сделать. И плотно запер за собой все шлюзы. Изнутри.

Наконец, они могли бы покончить с собой, добравшись до оружейного склада. Закончить борьбу, остановиться, сдаться. Но и этим путём прошёл кто-то другой - самый первый из сдавшихся. И он был очень неосторожен со взрывчаткой. Первые доли секунд ему было тепло.

А затем случился взрыв, пожар, и на месте оружейного отсека образовалась воронка. Дыра во внешний мир, через которую и проник холод. Так их и осталось двое.

Из восьми. Тех восьми, которые продержались дольше остальных. Они забились в угол. Они сделали всё, что было в их силах. И этим спасли свои жизни. И этим же обрекли себя на мучительную смерть. Не нужно был разделяться на группы по двое. Не нужно было вообще разделяться. Теперь котлы стынут, и все системы отключаются одна за другой. Потому что для их нормальной работы нужно хотя бы восемь человек. Но никак не двое.

Им хочется есть, но есть нечего. Они хотят спать, но спать нельзя. Они грезят жизнью, но выжить невозможно. И каждую секунду они совершают невозможное.

Пока не смыкают глаз.

Пока не разжимают объятий.

Пока жмутся к остывшему котлу.

Пока лгут друг другу, что всё будет хорошо.

Пока верят в эту неприкрытую и холодную ложь.

И пока мечтают о Солнце.

Двое из восьми. Из восьми миллиардов мечтателей…

Глава 1. Скоро и мы...

День пятый

Последнее, что донеслось с поверхности – раскат грома. Затем повисла тишина. Даже ветер перестал завывать. Ни криков, ни стрельбы, только недружные шаги и плеск воды.

- Неужто кончилось?

Дрожь. По сводам тоннеля прошла ощутимая вибрация и снова воцарилась тишина.

- Вот теперь кончилось.

- Сильно громыхнуло, да?

- Главное, что далеко. Десять секунд разницы.

- Тут развилка, посвети.

Яркий луч ксеноновой вспышки прожёг во тьме дыру, скользнул по трубам и остановился на пересечении двух одинаковых тоннелей.

- Куда дальше?

- А хрен его знает. Может повернём назад?

- Нет. Припасов не хватит до понедельника...

В луче света показалась долговязая фигура в замызганных джинсах и рубашке не первой свежести. Ёжась и потирая бока, он тщетно вглядывался во тьму тоннелей, стоя по щиколотку в противной бурой жиже.

- Тут есть табличка… и какой-то номер, - сказал он, указывая налево.

Из темноты донёслось:

- А толку?

- Короче, пошли туда, - парень решительно махнул рукой и скрылся за поворотом, - Можешь гасить, дорога прямая.

- Лиза, ты как?

Тихий всхлип.

- Идти можешь?

Едва уловимое движение.

- Держись рядом.

Всё снова погрузилось во тьму. Усталое трио вновь грянуло заунывный марш монотонного плеска и прерывистого дыхания.

Их было трое: Слава, Лиза и Антон. Шел пятый день с того момента, как они и ещё несколько человек, волею случая оказавшиеся на одной улице, сбежали в канализацию, спасаясь от кошмара, воцарившегося на поверхности. Почти неделю они бесцельно блуждали в зловонной городской клоаке в поисках нормального убежища, где не было крыс, а холод не пробирал бы до костей.

Но мороз лишь усиливался, и каждое утро выжившие обнаруживали в своих рядах очередное окоченевшее или загрызенное во сне тело.

Город тем временем содрогался и выворачивался наизнанку, захлёстываемый снежным смерчем и ледяным дождём. Было 20 декабря, когда гигантская снежная волна налетела на Москву с запада, сметая дома и деревья, как бурлящий поток, обрушившийся на песочный замок. За считанные минуты волна достигла Кремля и на время утихла. Треть города превратилась в руины, погибших и пропавших без вести даже не пытались искать. А впрочем, этим и некому было заниматься. Власти спешно эвакуировались в подземку, которая некоторое время ещё работала, но вскоре все входы были задраены. Распоряжение об эвакуации населения так и не поступило, когда вторая волна смела под чистую весь северный округ.

Бегство в канализацию было глупой затеей. Ещё глупее было оставаться на поверхности: на третий день в городе остались только мародёры и безумцы, громящие всё, что устояло перед лицом стихии. Они требовали смены правительства, провозглашали какие-то манифесты, жгли дома и машины. Некоторые, однако, утверждали, что видели среди руин вовсе не людей, и что царящий хаос - дело рук неведомых сил. Как бы то ни было, этой тёплой компании было суждено встретиться с первыми военными колоннами. Было непонятно, зачем в опустевшую Москву были стянуты тысячи солдат и техники, но стрельба и грохот на поверхности не смолкали несколько дней.

Скитальцы вскоре привыкли к шуму с поверхности. Он означал, что наверху ещё кто-то жив, что борьба – не важно с кем и за что – продолжается. Но вот им пришёл конец. Воцарилось молчание.

Через несколько минут движения от развилки противное плюхание прервалось, и по тоннелю эхом пронёсся звук твёрдых шагов.

- Антоха, посвети-ка!

Снова зажегся спасительный луч.

- Ну, чего?

- Дорога по восходящей пошла.

- Ну, класс. Хоть говна поменьше будет.

- Сколько осталось заряда?

- Процентов 40…

- Тогда не гаси, сделаем маленький привал.

Телефон укладывается на моток сухой ветоши включенной вспышкой вверх. Теперь все трое в кругу света: Антон в драном пуховике и шапке, натянутой почти на самые глаза, Лиза - в когда-то белой курточке - сидит у стены, обхватив колени руками, и Слава, встретивший бурю вообще без верхней одежды. Пощупав трубу, тянущуюся вдоль тоннеля, он удовлетворённо произносит:

- Ещё тёплая.

Лиза, не проронившая ни слова за последние сутки, опустила голову на колени и вздрогнула, борясь с очередным приступом слёз. Слава присел рядом на корточки и легонько приобнял её за плечи.

- Тише… Тише. Всё будет хорошо, успокойся.

Антон хмыкнул:

- Сам-то веришь?

- Верю, - донеслось в ответ, - Раз стихло, значит бояться уже нечего. Я вот что думаю: надо слазить наверх.

- Опять?! – удивился Антон, - Тебе прошлого раза мало?

- Нужно оглядеться, понять, где мы находимся. Может, выйдет прихватить что-нибудь, или хотя бы узнать, в какой стороне метро. А вообще-то я хотел до своей машины добраться. У меня в бардачке травмат лежал. И пальто на заднем сиденье...

– Дохлый номер, Слав.

- Почему?

- Подумай сам, - видя, что Лиза забылась в полудрёме, Антон понизил голос до чуть слышного шёпота, - Если всё стихло – это ещё не факт, что там безопасно. Может как раз всё наоборот? Что, если эти твари…

- Не начинай. Нет там никаких монстров, демонов, призраков или чего ты там ещё нафантазировал, - отмахнулся Слава, - Выкинь из головы этот бред.

- Ладно, допустим, - Антон махнул рукой, - Но войска вводили?

- Вводили.

- Стрельба была?

Слава кивнул.

- В кого стреляли-то?

- Да мало ли в кого… Весь город на ушах стоял. Паника, беготня. Драки. На Зелёном проспекте – сам видел - свалка машин. Пока разбирались что к чему, из банка какие-то мужики вчетвером банкомат выволокли. И тут же – лавина. И нет Зелёного проспекта. А ты говоришь – вторжение. Армия подавляла бунт и только. В этом деле без стрельбы и взрывов, знаешь ли, редко обходится.

- Ну-ну…

Антон встал, разминая конечности, и проверил заряд телефона.

- Тридцать. Что дальше?

Глава 2. Странники в ночи

1 января 0 г.

Свежие поленья уютно потрескивали в камине, бросая на стены комнаты причудливые отблески. Пляшущее пламя выхватывало из темноты массивный книжный шкаф с фолиантами в кожаных переплётах, изящный столик из красного дерева с остатками недавнего ужина на небрежно съехавшей бархатной скатерти, несколько картин на стенах и старинное ружьё. По чёрному блестящему стволу  - то тут, то там - пробегали маленькие озорные блики, вторя отражениям в зеркалах и двух пустых бутылках на полу.

В центре комнаты два разгорячённых тела, заключённые в объятия и дышащие в унисон. Их одеяние – полумрак и не самая искусная имитация медвежьей шкуры, но кому есть дело до таких мелочей, когда атмосфера, подогретая вином, сдобренная тихой музыкой из граммофона и обрамлённая терпким дымком двух сигарет, складывается в величественную картину, столь яркую, столь интригующую, что её уже никто и ничто не в силах не то что испортить – даже поколебать?

Каждый новый штрих, будь то опрокинутый на пол бокал с остатками тёмно-красной жидкости или лёгкие хлопья пепла на потёртом паркете, лишь усиливет эффект столь желаемой несовершенности, стремящейся нарушить все правила и каноны, низвергнуть идеалы и общепринятые нормы.

И потому парочка расположилась на полу, оставив нетронутой широкую тахту с тёмным парчовым покрывалом и мягкими подушками. Каждым своим жестом они разрушают рутину и закоснелые устои, упрочняют атмосферу разнузданной лёгкости.

Каждым вдохом они провозглашают манифест Свободы.

Затянувшись в последний раз, он отправляет сигарету в камин лёгким щелчком. Её сигарета уже давно стала частью ковра в то время как она сама, бесстыдно выгнувшись и разбросав повсюду копну иссиня-чёрных кудрей, лежит, сладко нежась под жаром огня, мысленно уносясь в неведомые миры.

Склонившись над её бархатным, покрытым испариной, телом, он не сводит глаз с манящих форм и выводит пальцами замысловатые узоры на коже.

Так проходит целая вечность, чудом вместившаяся в рамки неполного часа.

Внезапно на раскалённые угли что-то падает с протяжным шипением.

Она вздрагивает, приподняв голову.

- Что это?

- Цемент подтекает, не обращай внимания, - тихо отвечает мужчина.

Вдоль дымохода пробегают редкие струйки не до конца схватившегося раствора: камин был сложен не далее как утром. Или ночью, кто знает? Окна задёрнуты тяжёлыми непроницаемыми гардинами с золотыми кистями на толстых шнурах. Часов в комнате нет.

Ни часов, ни телефонов, ни схем, ни систем. Никаких дат, координат, важных и неважных дел, условий и условностей. Всё кануло в прошлое.

Он сделал всё, чтобы оградить этот уголок от каких-либо намёков на существование той - прежней - жизни, сжатой в тиски общественных долгов, трудовых распорядков, инфраструктур, подписок, расценок и новостных лент.

Всё – ради этого момента. Ради ощущения полёта и радости обладания самой замечательной женщиной. Из граммофона льётся нетленная «Strangers in The Night» Фрэнка Синатры и поколебленная на миг эйфория воцаряется вновь.

Она уютно устраивается у него на плече, в её глазах играют счастливые искорки. Он зажмуривается и вдыхает аромат её волос.

- Знаешь… Я даже не думала, что можно вот так, - тихо произносит она, томно растягивая слова.

- Я тоже... Но, оказывается, нет ничего невозможного.

- Жаль только, что поздно.

- Лучше уж так, чем никогда…

Она соглашается. За дверью, подпёртой стулом, раздаётся резкий противный скрип.

- Сквозняк, - шепчет он, и она прижимается ближе.

Сегодня ничто не нарушит их уединение. Любое малейшее вторжение в их святыню, в этот божественный круг обманчивого света – лишь повод стать ещё ближе, даже когда это уже физически невозможно.

- Я бы всё равно её бросил, - говорит он, нащупав оборванную нить давнего разговора, - Не теперь, так потом. Веришь?

- Уже не важно. Вышло как вышло, - промурлыкала она, водя носом по его груди.

- Нет, скажи. Ты мне веришь?

- Конечно же верю… Ведь всё это, - она обводит взглядом комнату, - Ты сделал для меня. Более убедительных доказательств и я бы не придумала.

Их губы встречаются, в который раз за эту бесконечную ночь.

- А я всё равно твоя, - жарко шепчет она, - Всегда была и есть. И готова была ждать хоть до скончания века, и мне не важно, когда, где и как. Лишь бы - с тобой…

Он улыбается, игриво щурясь:

- А помнишь, ты сказала, что нам не быть вместе, даже если наступит конец света, и что мы никогда не будем счастливы?

- Помню…

- И что ты скажешь теперь?

- Дура была, - усмехается она, - А ты тоже хорош, сидел и ждал конца света, глупый…

- Вот мы два дурака друг другу и достались.

- Хорошо.

- Отлично.

И новый долгий поцелуй безжалостно рвёт ещё одну нить. Поддавшись новому порыву, они отдают себя друг другу без остатка, сбивая дыхание, и двигаются столь яростно и неистово, что стон превращается в хрип, а обрывки растерянных и спутанных фраз разлетаются по всей комнате. Сталкиваясь и сбиваясь в кучу, дымными кольцами курятся они над ложем страсти, где спустя ещё одну вечность два распалённых тела вновь заключают друг друга в объятия, чтобы никогда не отпускать.

За окном, которое уже никогда не будет открыто, бушует стихия, низвергая в бездну забвения улицу за улицей, превращая потрепанную высотку в гору, слой за слоем наращивая ледяную толщу.

Завтра они уже не смогут открыть двери. Им будет нечего есть, станет трудно дышать, а может быть холод вскроет их убежище и поразит до основания. Но прежде, конечно, сыграет свою партию секретный компонент, добавленный в вино.

А вечером, под тяжестью нескольких десятков тонн снега и льда, крыша дома не выдержит и проломится, сминая под собой десять набитых трупами этажей и маленькую уютную комнатку, где горит камин, играет тихая музыка, и бьются два усталых, но счастливых сердца.