Отверженная омега

Помолвка

Я проснулась ещё до рассвета — от холода, который не имел ничего общего с температурой в комнате. Это был другой холод, внутренний, липкий, как тень, что не отстаёт, даже когда зажигают свет. В груди ныло знакомое, привычное за три года ощущение. Чужая. Лишняя. Безволковая.

Безродная.

Я провела ладонью по шее, нащупывая кожу там, где у каждого в стае скрывается связь с волком. У меня — гладко. Пусто. Ни малейшего намёка на силу, которая должна проявиться хотя бы шёпотом. Так думали все. Так им было проще.

— Лика, ты ещё спишь? — голос мачехи прозвучал из-за двери, сухо и требовательно.

— Уже встаю, — ответила я, заставляя свой голос звучать ровно.

Стая просыпалась. Сегодня был особенный день. День, которого я боялась и ждала одновременно. День официальной помолвки с Артёмомом, альфой Серебряной Стаи. Моим женихом. Тем, кто три года презирал меня слишком открыто, чтобы это можно было принять за равнодушие.

Я села на постели и машинально пригладила тонкое покрывало, чтобы занять руки. На тумбочке лежали подготовленные украшения, аккуратно разложенные, будто кто-то верил, что блеск металла сможет скрыть то, чего во мне не было. Волчицы. Силы. Значимости.

Если бы они знали.

Три года я жила с этой ложью, предавая свою сущность. Прятала ногти, что в ярости норовили удлиниться и потемнеть. Прятала глаза, которые в темноте отражали лунный свет серебристым отблеском. Прятала дрожь в мышцах, когда стая выла на полнолуние, а во мне отзывалась белая буря.

Белая волчица. Ликанская принцесса. Единственная дочь погибшего короля Ликанов, последняя из его крови. Проклятье и надежда одновременно.

Для них — бескровная, безволковая, жалкая приёмная никудышная замухрышка. .

Я подошла к зеркалу. В отражении на меня смотрела хрупкая девушка с бледной кожей, тёмными волосами, падающими на плечи мягкой волной, и серыми — слишком светлыми для омеги — глазами. Омега. Так меня назвали, когда стало ясно, что я не проявляю волка. Самый низший ранг. Ненужная, если не считать редких способностей к эмпатии, которые слишком легко спутать с излишней чувствительностью.

Я знала, что не должна была оставаться здесь. Мой народ был уничтожен, когда мне было двенадцать. Меня вывезли, спрятали, подменили, стерли моё имя, мою суть, мой род. Здесь мне дали новое имя — Лика, — и новую роль: тихая, незаметная, удобная. Пока не пришло время.

В дверь снова постучали, на этот раз резче:

— Лика!

— Сказала же, иду, — устало вздохнула я и начала одеваться.

Платье для помолвки висело на спинке стула. Нежно-голубое, подчёркивающее мою бледность, с тонкой вышивкой по корсету. Я провела пальцами по узору — серебристые нити сплетались в нечёткие линии, которые при желании можно было принять за стилизованных волков. Для меня же они были напоминанием о тех, кого я потеряла.

Я облачилась в ткань, подтянула шнуровку, позволяя корсету сдавить рёбра так, что стало трудно дышать. Отлично. Так легче контролировать себя. Когда каждое дыхание — усилие, сложнее думать о том, как хочется выбежать в лес, сорвать с себя всё это и стать собой.

Стук каблуков по дереву коридора известил, что мачеха не собирается ждать.

— Войдите, — бросила я, уже заплетая волосы.

Дверь распахнулась, и в комнату вошла она — высокая, статная, с идеальной осанкой и выражением лица, словно вырезанным из мрамора. От неё пахло силой, уверенным доминированием альфы, хотя официально она всегда подчёркивала, что лишь «супруга бывшего беты». Но статус — это не титул. Это то, как ты смотришь на мир, и как мир смотрит на тебя.

— Ты ещё не готова, — без приветствия констатировала она, окинув меня придирчивым взглядом. — Волосы.

— Сейчас, — повторила я, сплетая последнюю прядь и закрепляя шпильку.

Она подошла ближе, остановившись у меня за спиной. Наши взгляды встретились в зеркале. В её зелёных глазах не было ни капли тепла.

— Сегодня важный день, Лика, — произнесла она, поправляя мне прядь так, что мучительно дёрнула кожу головы. — Постарайся хотя бы раз в жизни не опозорить меня.

Я сжала зубы.

— Я сделаю всё, как нужно.

— Ты сделаешь всё, как скажу я.

Я промолчала. Три года я привыкала к этому тону, этим словам. К тому, что любое «я» в моём словаре автоматически считалось вызовом.

Мачеха слегка наклонилась, будто собираясь прошептать что-то утешительное, но её голос, прорезавший воздух, был острее ножа:

— И не смотри на Артёма так, будто мечтаешь о большем, чем тебе позволено. Ты — омега. Ты — формальность. Связь между семьями, не более. Не вздумай забывать, что его интересуешь не ты.

Я знала, кого она имеет в виду, ещё до того, как она произнесла это имя:

— Мила уже в поместье. Она будет на церемонии. Держи лицо.

Лицо. Маску. Чужое, удобное отражение себя. Этого от меня всегда хотели.

— Поняла, — сказала я.

— Эмоции, слёзы и попытки объясниться оставь при себе, — продолжала она, будто я уже успела сцепиться с Милой в коридоре. — Ты знаешь своё место. Не забывай его.

Она развернулась и ушла, даже не удостоив меня прощальным взглядом.

Когда дверь закрылась, я позволила себе сделать то, чего избегала три года: глубоко, по-настоящему вдохнуть.

Тихо. Медленно. До самого дна лёгких.

Вместе с воздухом в меня вошло нечто иное — первобытное, сильное, древнее. Моя суть, спрятанная за запрещающими печатями, изуродованная, но живая. Белая волчица приоткрыла глаза где-то внутри, там, куда до сих пор никто не добирался. Ни мачеха. Ни Артём. Ни сама стая.

«Скоро», — тихо, почти неразличимо, шевельнулось во мне.

Я провела ладонью по запястью. Под кожей, если прислушаться, можно было уловить другое биение, не только сердечное — мерный, ровный пульс силы, который я сдерживала, сжимая, как кулак, чтобы не дрогнул ни один мускул.

Три года молчания. Три года лжи. Три года, в течение которых я училась быть невидимой, слабой, послушной. Три года, за которые они привыкли считать меня никем.