Падение Селерии

Падение Селерии

Капсула казалась комнатой — лишённой уюта, безвременной, замкнутой. Прямоугольная, вытянутая вперёд, словно тесный отсек футуристического корабля, она тянулась от единственного круглого окна к противоположной глухой стене. Через это окно — небольшое и мутное, прорезавшее одну из гладких стен, — капсулу заливал яркий чужеродный свет. Лучи ложились на пол овальным пятном, выхватывая из полумрака детали запустения.

Стены покрывали матово-серые панели — гладкие, без швов и зазоров, но изуродованные тёмными подтёками и разводами, словно их никогда и не думали очищать. Пол из того же материала отзывался под шагами глухим звоном, и казалось, что внизу — лишь пустота.

По стенам и потолку тянулись переплетения кабелей, шлангов, гибких труб — их было так много, что они образовывали грязное кружево поверх гладких панелей. Некоторые лопнули или прогорели; вытекшая жидкость давно высохла бурой коркой. На полу между кабелями скапливалась серая пыль и обрывки неизвестных материалов, кое-где виднелись отполированные пятна — следы недавних попыток найти выход. Бесполезных. Отчаянных.

Время не тронуло лишь сами панели — они не царапались, не тускнели, будто материал был неизвестен миру людей и неподвластен обычному разложению. Но всё остальное напоминало: здесь давно никого не было. Не было хозяев, не было заботы — только запах старого металла, затхлого воздуха и осевшей за долгие годы тоски.

В капсуле отсутствовало понятие верха и низа — всё казалось одинаково чуждым и неприкосновенным.

В одной из длинных стен виднелась единственная дверь. Она казалась чужеродной вставкой, хотя на первый взгляд была почти неразличима — никаких ручек, замков или заметных швов. Только тонкая светящаяся линия по периметру выдавала её присутствие, слабо отражая свет из окна.

Дверь вела в крохотный туалет — помещение столь же нечистое и унылое, как сама капсула. Стоило подойти ближе, как сквозь глухое тиканье незримого механизма пробивался едва уловимый электрический шелест: дверь бесшумно уходила в сторону, открывая узкий проём.

Внутри капсулы больше не было ничего — ни мебели, ни отсеков, ни укромных уголков. Только голые стены и пол.

Некоторые участки пола покрывала странная тягучая слизь — будто капсула сама время от времени «потела» чем-то вязким и мутным. Слизь расползалась неровными лужицами, скользила по кабелям, забиралась в стыки и углубления, подсыхала матовой коркой, но кое-где оставалась влажной, слабо поблёскивая в редких лучах света. В этой вязкой субстанции навсегда застыли клочья грязи и обрывки давно истлевших тканей, превращая пол в жуткое месиво из неведомой химии и праха прошлого.

Однако в одном месте сохранялась почти стерильная чистота — у большого круглого окна, единственного зрачка капсулы. Там, где чужой свет выливался из иллюминатора, ничто не смело нарушить порядок. Ни пыли, ни пятен, ни разводов — только идеально гладкая поверхность, будто сам этот луч выжигал своим присутствием всё живое и мёртвое вокруг, не позволяя даже грязи приблизиться.

На этом чистом круглом участке пола, озарённом странным светом, лежала девушка шестнадцати лет. Она казалась чужой и беззащитной посреди холодной заброшенной капсулы — пятно жизни в мире запустения и слизи.

Её длинные чёрные волосы, тяжёлые и прямые, раскинулись во все стороны, разбегаясь тонкими прядями по идеально гладкой поверхности, где ещё не осмелилась поселиться ни грязь, ни плесень. Свет ложился на них серебряными бликами, подчёркивая густоту и глубину цвета. Одета она была просто: белая майка ярко выделялась на фоне общей серости, тонкие лямки обнажали худые плечи и острые ключицы. Короткие чёрные шорты, длинные худые ноги в тёмных гольфах, чёрные кеды — всё это выглядело странно, почти нелепо живым для мёртвого нутра капсулы.

Она полулежала, опираясь руками о пол позади себя, откинув голову на окантовку окна. Пальцы были раскинуты широко, будто она не хотела отрываться от этого единственного чистого островка. Спина слегка прогнулась — девушка почти целиком отдавалась короткому мигу покоя. Лицо, полуотвёрнутое к свету, застыло в безмятежности: глаза закрыты, губы тронуты тенью улыбки. В этот миг она слышала лишь собственное дыхание и не видела ничего — ни серых стен, ни мутных клякс слизи, затаившихся во мраке.

Свет из иллюминатора падал на неё чётким овалом, вырывая фигуру из темноты, делая живой и настоящей. Он подсвечивал острые скулы, тонкую шею, изломанную тень ресниц на щеке. Грубая, исполосованная ржавчиной стена позади не могла соперничать с хрупкой гармонией этого внезапно живого силуэта.

Посреди мрака и грязи она выглядела оплотом уцелевшей человечности — временным гостем, принесённым случайным светом в чужой угрюмый мир.

Её звали Селерия.

Мысли её были лёгкими и рассеянными, как пушинки, кружащиеся в невесомости. Сознание медленно покачивалось в зыбкой тишине между сном и явью — там, где реальность становится прозрачной, почти неощутимой.

Она не думала ни о чём определённом. Ни беспокойства, ни вопросов, ни даже картины собственной судьбы — словно комната с грязными стенами и тусклым окном существовала где-то очень далеко, за пределами восприятия. Всё серьёзное и тревожное вытеснялось полусонным покоем. Мысли лениво растекались по чистому кругу света, изредка цепляясь за случайные детали: прохладу пола под спиной, серебристый узор светового пятна на волосах, невесомый запах сырости.

Глаза оставались закрытыми, но внутренний взор то и дело ловил всполохи — то ли воспоминаний, то ли причудливых грёз. Перед ней всплывали образы простых вещей: детская ладонь, тёплый ветер, обрывки улыбки, неясный смех откуда-то из-за грани слуха. Всё было легко, неуловимо, будто сами сны боялись потревожить хрупкий покой, окутавший её на этом единственном островке чистоты.