Падение вверх

Пролог.

Чхве Да-юн улыбался.

Он делал это каждый день — на сцене, перед камерами, в зеркале лифта, когда замечал своё отражение. Улыбка включалась сама, как свет в гримёрке по расписанию. Мышцы лица давно запомнили нужное положение: уголки губ чуть вверх, глаза чуть прищурены, ямочка на левой щеке. Идеально. Фанаты называли эту улыбку «солнечной». Журналисты писали: «Чхве Да-юн излучает счастье».

Сейчас он не улыбался.

Первый сольный концерт Nebula прошёл в Джамсиль Арене. Одиннадцать тысяч мест — и ни одного свободного. Фанатки с плакатами, море лайтстиков — фирменных светящихся палочек, которые зажигают в поддержку своих айдолов, — их голоса, сливающиеся в одно имя. «Да-юн! Да-юн! Чхве Да-юн!» Он стоял на сцене и улыбался. Идеально. Как всегда.

Через несколько часов они сидели в ресторане на восьмом этаже D-Cube City (Ди-Кьюб Сити) — огромного многофункционального комплекса в районе Синдорим, где под одной крышей уместились офисы, отель, торговый центр и концертный зал на крыше. Менеджер поднял бокал: «За первый солд-аут!» Участники группы смеялись, чокались, строили планы на будущее. Да-юн смотрел на огни Синдорима за панорамным окном и чувствовал, как внутри медленно гаснет свет. Еда на вкус была как бумага. Смех коллег звучал словно помехи в радиоприёмнике.

Он вышел из-за стола. Никто не заметил — все были заняты обсуждением следующего камбэка. Да-юн прошёл мимо туалетов, свернул в неприметный коридор и толкнул тяжёлую дверь с табличкой «Staff Only». Лестница вела вверх — туда, где над рестораном располагался концертный зал, а за ним — выход на крышу.

Крыша D-Cube City встретила его холодным ветром и тишиной. Настоящей тишиной — не той, что наступает между треками в наушниках, а той, в которой слышно только собственное дыхание и далёкий гул города внизу. Да-юн подошёл к краю. Парапет был высоким, с защитным ограждением — такие ставят, чтобы никто случайно не выпал. Он перелез через него одним быстрым движением — сказывались годы танцевальных тренировок. Сел на холодный бетон, свесив ноги в пропасть.

Восемь этажей — не так уж и много. Но достаточно, чтобы не оставить ни единого шанса. И достаточно низко, чтобы отчётливо разглядеть ряды припаркованных внизу машин. Сеул горел огнями. Миллионы жизней, миллионы людей, которые, возможно, прямо сейчас слушают его песни. Которые вешают его плакаты на стены, которые пишут ему признания в соцсетях, которые кричат его имя на концертах.

Никто из них не знал, что их кумир разучился чувствовать вкус жизни. Что он живёт на автомате уже третий год. Что каждая улыбка на камеру отнимает у него столько сил, сколько не отнимает трёхчасовой концерт. Что он — пустой. Выжатый. Как тюбик из-под тонального крема, который выбросили, потому что внутри ничего не осталось.

Он закрыл глаза. Ветер толкнул в спину, словно подгоняя.

И в этот момент за спиной хлопнула дверь.

— Эй, — раздался усталый женский голос. — Ты что тут забыл?

Да-юн вздрогнул и обернулся.

На крыше стояла женщина в белом поварском кителе. Волосы собраны в небрежный пучок, несколько прядей выбились и обрамляли лицо. Она смотрела на него без страха, без паники, без благоговейного ужаса, с которым на него обычно смотрели люди, узнававшие айдола.

Она вообще, кажется, его не узнала.

Женщина достала из кармана помятую пачку, выудила сигарету, прикурила. Затянулась — горький дым обжёг горло, она прищурилась и медленно выпустила клубы в холодный ночной воздух. Сделала несколько неторопливых шагов к краю и облокотилась на ограждение рядом с ним, будто они были старыми знакомыми, встретившимися на перекуре.

— Прыгать собрался?

Да-юн не ответил.

— Там моя машина припаркована, — она кивнула вниз. — Серебристая Kia. Видишь? Кредит ещё не выплачен. А ты парень плотный. Размажет — крышу сломаешь, а мне уже и так её поцарапали. Теперь езжу с царапиной на левом крыле.

Она сделала ещё одну затяжку, выпустила дым и задумчиво добавила:

— Давай вон туда, левее. Там чёрный «Лексус» какого-то хлыща в костюме. Он сегодня на официанта орал из-за льда в виски. Ему полезно, сбить спесь. Сноб недоделанный.

Да-юн моргнул.

Он ждал чего угодно. Криков «Не надо!». Слёз. Уговоров. Попыток схватить его в последний момент. Он видел это в дорамах, которые смотрели его фанатки. Он знал, как это должно происходить.

Но не так.

— Ты... не будешь меня спасать? — спросил он хрипло.

Женщина пожала плечами.

— А зачем? Мне-то что? Только подумай о людях внизу. Им твоё тело на голову не сдалось. Так ещё кровь, мозги на асфальте — сомнительное зрелище. И комплекс закроют на расследование. А здесь работают тысячи людей: официанты, уборщики, охрана, администраторы, девочки-продавцы. Ты их всех без работы оставишь.

Она говорила об этом так, будто обсуждала меню на завтра. Спокойно, лениво, с лёгким раздражением человека, которого отвлекли от заслуженного перекура.

Да-юн сидел на краю пропасти и чувствовал, как внутри, впервые за долгое время, что-то шевельнулось. Не надежда. Не желание жить. Что-то другое.

Любопытство.

Кто эта женщина? Почему ей всё равно? Почему она смотрит на него не как на звезду, не как на сумасшедшего самоубийцу, а как на помеху?

— Смотри, небо какое чистое, даже звёзды видно, — она подняла голову и указала рукой с сигаретой наверх.

Да-юн машинально задрал голову.

Женщина вдруг сделала стремительный шаг вперёд и схватила его поперёк туловища. Рывок — и он летит назад, на холодный бетон крыши, больно ударяясь локтем. Она навалилась сверху, прижимая его к полу с силой, которой не ожидаешь от уставшего шеф-повара.

— Пусти! — выдохнул он.

— Заткнись, — спокойно ответила она и врезала ему затрещину.

Дверь на крышу снова распахнулась. Голоса, топот ног, крик менеджера: «Что здесь происходит?! Уберите от него руки!»

Женщина поднялась, отряхнула китель и посмотрела на вбежавших людей так, как смотрят на нашкодивших щенков.