Падшая

Глава 1

В кабинете отца пахло дорогим табаком, старой кожей и… бедой. Липкой, холодной бедой, которая просачивалась сквозь дубовые панели и оседала горечью на языке.

Я стояла посреди комнаты, выпрямив спину так, что позвоночник ныл от напряжения. Словно преступница на эшафоте. Впрочем, почему «словно»? Суд уже шёл, и вердикт, судя по лицам присутствующих, был вынесен задолго до того, как меня позвали.

— Ты понимаешь, что натворила, Елизавета?

Голос отца, графа Полякова, обычно зычный и уверенный, сейчас звучал глухо. Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к тяжёлому малахитовому пресс-папье на столе, которое он перекладывал с места на место дрожащей рукой. В этом жесте сквозила не столько ярость, сколько брезгливость и желание поскорее закончить неприятный разговор.

— Я ничего не сделала, папенька, — мой голос предательски дрогнул. ― Клянусь!

— Ах, Лиза, милая, — вздохнула Клара Августовна, и этот вздох был страшнее крика. — Клятвы… К чему они теперь?

Я задохнулась от возмущения.

― Папенька, богом клянусь, не виновата я ни в чём.

Упав на колени, я обхватила ноги отца руками, сотрясаясь от рыданий.

― Прочь пошла, ― брезгливо оттолкнул он меня и припечатал: ― потаскуха!

Рыдания душили меня. За что? Я же ничего не сделала. Откуда он вообще всё это взял.

― Свадьбы не будет, ― зло сказал отец. Я всхлипнула. ― Князь Волконский просил немедленно расторгнуть помолвку. Его сын не может жениться на... — он поморщился, словно само слово было ему противно, — на девице с запятнанной репутацией.

Сергей. Мой Сергей, который клялся в вечной любви ещё неделю назад. Который говорил, что сразится с любым, кто посмеет усомниться в моей чести. Предатель.

Колени подогнулись, и я схватилась за спинку стула, чтобы не упасть. В горле стоял ком, такой плотный, что было трудно дышать.

Я подняла голову, чтобы напороться на полный ненависти взгляд отца. Он замахнулся и ударил меня. Голова разлетелась на множество мелких осколков. Щёку обожгло болью.

― Ты опозорила наш род, мерзавка.

Его трясло. Сжимая кулаки, он едва сдерживался, чтобы не отлупить меня.

― Неправда, ― разбитыми губами прошептала я. ― Это неправда.

― Замолкни и слушай.

Он отошёл в другой конец комнаты.

― Раньше надо было думать, когда в койку свою пускала всех, кого ни попадя, ― его слова сочились ядом.

Лицо и шея покраснели, я опасалась, как бы отца не хватил апоплексический удар.

― Ты понимаешь, гадина, какое пятно теперь на нашем роду из-за тебя, ― он без сил опустился на диван.

Я понимала лишь то, что отец несёт какую-то чушь да ещё и злится.

― Папа, я ничего не делала, ― попыталась я воззвать к голосу разума. Отец отличался редким здравомыслием. Что на него сегодня нашло, я решительно не понимала. Отец не просто не слушал, он не слышал меня. Не пытался разобраться, только обвинял и оскорблял. Даже руку поднял, никогда до сего дня не случалось подобного. Я всхлипнула.

― Для этого много ума не нужно, дорогая моя, ― елейным голоском, полным лживого сочувствия, пропела мачеха. ― То, что ты ничего не делала, увы, ни о чём не говорит. В этих делах мужчина делает всё.

― Тогда почему обвиняете меня, если какой-то мужчина что-то сделал? ― Воскликнула я надеждой, что отец одумается.

Но нет. Видимо, его сильно задело за живое, что Сергей, сын мэра расторгнул помолвку.

― Лучше молчи, Лизавета, ― когда отец так меня называл, значит, был вне себя от бешенства, а я больше беспокоилась о его здоровье, чем о себе. ― Не беси меня ещё больше.

Он замолчал. Мачеха с затаённой радостью наблюдала за моей бедой. Наступила звенящая тишина, давящая на уши.

Только сейчас до меня отчётливо стало доходить, что Сергей расторг помолвку. Отказался от меня. Кровь бросилась в лицо, стало трудно дышать.

Ведь клялся в вечной любви, говорил, что красивее меня девушки не найти. Строил планы, как мы заживём после свадьбы.

И всё! Вот так взял и отказался! Даже не сделал это, глядя мне в глаза.

Боль раскалённой иглой впилась в висок. Свет померк перед глазами. Стало больно даже от тиканья часов. Опять эти адские головные боли. Последний раз у меня так болела голова, когда умерла мама.

И вот опять.

― Батюшка, можно я пойду в свою комнату? ― Я пошатнулась. ― Мне дурно.

― Ещё бы тебе не было дурно, дрянь такая, ― встряла мачеха. ― Ославила нас на весь город…

От звука её голоса боль усилилась. Бисеринки пота выступили на лбу. Я хватала ртом воздух. Нечем было дышать. Я рванула тесный ворот платья, и маленькие пуговички разлетелись по кабинету. Перед глазами плыло.

― Хватит, Клара, ― остановил её отец. ― Не видишь разве, что ей и так плохо.

― Естественно, так и должно быть, ― решила “добить” меня мачеха. ― По вине и наказание. Да, после того, что она сделала…

― Что я сделала? ― Не выдержала и закричала я. Собственный крик как удар молота обрушился на голову. Я зажмурилась. ― Да, скажите мне в конце-то концов.

Глава 2

Я стояла посреди своей спальни — той самой, где провела восемнадцать лет жизни, где мечтала, смеялась и плакала — и не узнавала её. Теперь это была чужая комната. Платяной шкаф зиял пустотой, словно голодная пасть, на туалетном столике не осталось ни одной милой сердцу безделушки, даже бархатные шторы сняли, оставив окна слепыми и голыми. На обоях светлели пятна там, где раньше висели картины.

Отец распорядился оставить мне только «необходимое для скромной жизни вдали от столицы». Перевожу с языка его ледяного, благородного презрения: старьё, которое не жалко выбросить на помойку.

— Простите, барышня... — Моя личная горничная теребила край передника так сильно, что костяшки пальцев побелели. Она старательно смотрела в пол, разглядывая узор паркета. — Я не могу... Матушка больна, сами знаете, а жених ждёт свадьбы к осени. Вы же понимаете...

Понимаю. Я прекрасно всё понимаю. Кому нужна служанка опальной аристократки? Репутация — это валюта, единственная ценность в нашем мире, а моя обанкротилась в тот миг, когда поползли эти липкие, мерзкие сплетни о моём «падении». Быть рядом со мной теперь, значит, замараться. Ещё утром я была завидной невестой, а сейчас прокажённая, от которой шарахаются даже слуги.

— Иди. — Я резко отвернулась к окну, чтобы не видеть унизительного облегчения на её лице. Голос прозвучал сухо и ломко. — И будь впредь более верной. И мужу, и хозяевам.

Дверь тихо закрылась, отсекая меня от прошлой жизни. Я осталась одна с двумя сундуками, в которые горничная кое-как побросала мои вещи.

В дверь постучали. Громко, уверенно. Я не ответила. Кому надо — всё равно войдёт. А кому не надо — пусть уходят.

— Барышня?

На пороге стояла девушка лет восемнадцати, крепкая, с россыпью рыжих веснушек на круглом лице и руками, красными от горячей воды и тяжёлой работы. Варвара, внучка нашей старой кухарки. Она обычно работала на кухне, таскала мешки с мукой и чистила закопчённые котлы.

— Я поеду с вами, — выпалила она с порога, не дожидаясь приглашения.

— Что? — Я развернулась так резко, что перед глазами поплыли тёмные круги. — Куда со мной?

— В Приграничье. Бабушка сказала, что негоже благородной девице одной в такую даль ехать. Пропадёте вы там, как пить дать. А я... — она запнулась, но в простых серых глазах мелькнуло неожиданное упрямство, — я работы не боюсь. Руки у меня сильные. И места там, говорят, дикие, но вольные.

Девушка мечтательно зажмурилась, и на её губах заиграла лёгкая улыбка — словно она уже видела эти бескрайние просторы без господ и приказчиков. И у меня впервые за этот бесконечный, кошмарный день мелькнула шальная мысль: а ведь не везде мир заканчивается воротами нашего особняка. Где-то люди живут иначе: растят хлеб, встречают рассветы...

Горло сдавило от неожиданной, обжигающей благодарности.

— Тебе незачем губить свою жизнь из-за меня, Варя, — тихо сказала я, чувствуя, как щиплет глаза. — Там разруха, говорят, даже крыши целой нет. Холод, монстры...

— Крышу починим, монстров веником погоняем, — отмахнулась она, по-хозяйски входя в комнату и оглядываясь. — А жизнь губить... Тут меня, барышня, за кривого конюха просватали. Он как напьётся, так дурной становится. Так что Приграничье мне раем покажется. Только вот ваши сундуки...

Варвара подошла к багажу и критически пнула моё жалкое «приданое» носком грубого ботинка.

— Это что ж такое? — Она рывком откинула крышку и начала по-хозяйски перебирать мои пожитки, безжалостно выбрасывая на пол шёлковые чулки, тонкие сорочки и вышитые платки. Оставила только нижнее бельё да единственную пару зимней обуви.

— Это тряпьё никуда не годится! — ворчала она, отбрасывая в сторону моё любимое серое платье из тонкой шерсти. — Это же курам на смех, барышня! Вы там в первом же сугробе околеете. Давайте-ка я займусь делом.

Варя упёрла руки в бока и посмотрела на меня, как генерал перед битвой:

— Так, барышня, слушайте сюда. Я там у бабки в кладовой кой-чего припасла. Вам эти платья с кринолинами там без надобности, а вот тёплые вещи нужны. Я договорилась с ростовщиком на Нижней улице. Вечером, как стемнеет, сходим. Выменяем ваши кринолины на нормальную одежду. Не новую, но шерсть добрую, плотную.

Варя двигалась быстро и чётко, словно всю жизнь только и делала, что собирала ссыльных в дорогу. Вместо шелков и кружев, которые отец милостиво разрешил взять, в сундук полетели вещи, от вида которых у моей матушки случился бы глубокий обморок. Два комплекта добротного постельного белья из грубого льна — явно не из господских запасов, — тяжёлые ботинки на толстой подошве, мотки верёвки, какие-то узлы и свёртки.

— Зачем нам сковорода? — изумилась я, увидев, как она заворачивает тяжёлую чугунную посудину в шерстяной платок.

— А чем вы, миледи, отбиваться будете от голода или от лихих людей? — фыркнула Варвара и рассмеялась, сверкнув крепкими зубами. — Шучу я, барышня. А сковорода сгодится. Мы же не знаем, осталось ли что-то там из посуды.

Она сунула сковороду на дно, переложив её чем-то мягким.

— Ещё я взяла набор ножей — наточила утром, пока все спали. Огниво нормальное, а не то баловство магическое, что у вас было — искра слабая, только свечки зажигать. И семена. Бабка дала.

Глава 3

На пороге стояла Камилла. Моя младшая сводная сестра. Она появилась, словно дурной сон.

В новом небесно-голубом платье из лионского шёлка — том самом, которое отец заказал лучшей портнихе столицы специально для моего приданого. Я помнила каждую примерку, каждую жемчужину на корсаже, каждую складку на юбке. Теперь это платье облегало её тонкую фигуру, как влитое, подчёркивая белизну кожи и золотистые локоны, уложенные в сложную прическу.

На её тонком пальце сверкало моё помолвочное кольцо — фамильная драгоценность рода Волконских, с сапфиром чистой воды в обрамлении мелких бриллиантов. Кольцо, которое Сергей надел на мой палец всего месяц назад в беседке, увитой розами. Камилла специально повернула руку так, чтобы камень поймал луч света и вспыхнул синим огнём — прямо мне в глаза.

— Пришла попрощаться? — Я старалась говорить ровно, заставив себя выпрямить спину, несмотря на то, что колени предательски дрожали. Подняла подбородок, посмотрела ей прямо в глаза. Гордость — единственное, что они не смогли отобрать.

— О да, как же не попрощаться с любимой сестрой! — Её улыбка была слаще майского мёда и ядовитее змеиного укуса. Губы, накрашенные модной французской помадой, растянулись, обнажая жемчужно-белые зубы. Но улыбка не коснулась глаз — они оставались холодными, расчётливыми, как у кошки, играющей с пойманной мышью. — Знаешь, Сергей Дмитриевич, теперь мой жених.

Она сделала паузу, наслаждаясь каждым словом, растягивая удовольствие.

— И он сказал, — она сделала паузу, ожидая от меня хоть какой-то реакции. Но я молчала. — Представляешь, что он сказал?

Я безразлично пожала плечами.

— Что ты сама виновата, — торжествующе провозгласила Камилла. — Если бы вела себя скромнее, не строила из себя умницу, не щеголяла знанием французского и латыни, глядишь, и не случилось бы... — она театрально вздохнула, приложив руку к груди в притворном сожалении, — того, что случилось. Мужчины не любят слишком образованных женщин. Это отталкивает, понимаешь?

Каждое слово било как пощёчина. Я чувствовала, как кровь приливает к щекам, как пульсирует жилка на виске. Одного я никак не понимала, как были взаимосвязаны два совершенно разные обстоятельства образования и моё, якобы, легкомысленное поведение?

— А что случилось, Камилла? — разозлилась я, не в силах больше сдерживаться. Голос сорвался, стал резким. — Не повторяй за другими откровенную ложь. Не было никакого любовника. Не было!

Последние слова я почти выкрикнула. Варвара в углу замерла как статуя, боясь пошевелиться.

— Теперь это уже не важно, Лиза, — Камилла склонила голову набок, разглядывая меня с притворным сочувствием, как разглядывают подбитую птицу перед тем, как свернуть ей шею. Солнечный луч играл в её золотистых волосах, превращая их в сияющий ореол, как у ангела. Жестокого ангела. — Важно то, что все поверили в это. И Сергей поверил — даже не стал слушать твои оправдания, сразу разорвал помолвку. И всё общество поверило — вчера на приёме у Голицыных только о тебе и говорили, представь! И даже отец...

Она сделала паузу, смакуя момент.

— Отец не поверил тебе. Твоя правда никому не интересна, Лиза. Понимаешь? Ни-ко-му. Ты теперь пятно на репутации семьи, грязное, мерзкое пятно, которое отец великодушно смыл, отправив подальше от приличного общества.

Камилла грациозно прошла по комнате, её шелковые юбки зашелестели по полу. Она остановилась у окна, провела пальцем по подоконнику, брезгливо посмотрела на пыль.

— Какая грязь. Впрочем, тебе теперь придётся привыкать к грязи, не так ли?

Потом подошла ближе, так близко, что я почувствовала запах её духов — тяжёлый, удушающий аромат туберозы. Понизила голос до шёпота, но Варвара в углу всё равно слышала:

— Отец уже подписал дарственную. Поместье в Приграничье твоё. Официально. Но... — она подняла палец с моим кольцом, и сапфир снова вспыхнул синим огнём, — есть маленькое условие. Такая крошечная деталь в договоре. Если ты не справишься с управлением, если сбежишь от трудностей или... — она снова сделала театральную паузу, глаза её блеснули, как у довольной кошки, — умрёшь там от холода, голода или ещё какой напасти, земля вернётся семье. То есть мне, как единственной достойной наследнице.

Камилла отступила на шаг, окидывая меня оценивающим взглядом с головы до ног.

— Посмотри на себя. Ты уже похожа на призрак. Бледная, исхудавшая, с синяками под глазами. А зимы на границе, говорят, убивают и более сильных. Волки воют под окнами, снег по пояс, морозы такие, что птицы замерзают на лету. Так что... — она пожала плечами с деланным безразличием, — желаю тебе не мучиться долго.

Она звонко рассмеялась чистым, серебряным смехом, который когда-то казался мне таким милым. Смех разнёсся по пустой комнате, отражаясь от голых стен. Развернулась в вихре голубого шёлка и вышла, оставив за собой удушающий запах духов. От их приторной сладости меня физически затошнило. Пришлось схватиться за горло, сглатывая подступившую к горлу желчь.

Дверь закрылась с мягким щелчком. Я стояла, вцепившись в спинку стула так сильно, что побелели костяшки пальцев. Ноги дрожали, в ушах звенело, перед глазами плыли радужные круги.

Варвара, застывшая в углу с мотком верёвки в руках, словно окаменевшая от услышанного, глухо произнесла, с трудом разлепляя губы:

Визуалы

Мои любимые читатели!

Принесла вам визуалы отца и помощницы Елизаветы Поляковой

Глава 4

Быстро шла по коридору к отцовскому кабинету, и каждый шаг отдавался эхом в пустоте дома. Коридор, ведущий к кабинету отца, казался бесконечным. Мои шаги гулко отдавались от стен, но я не слышала их. В ушах шумела кровь, а сердце колотилось как ненормальное. Я боялась, отчаянно боялась того, что запланировала сделать. В руке я сжимала тёплый мешочек с семенами — мой неожиданный талисман. Он придавал мне смелости.

Прислуга при виде меня шарахалась в стороны, словно я была прокажённой. Горничная прижалась к стене, отводя глаза. Лакей сделал вид, что усердно протирает и без того чистое зеркало.

Опальная дочь. Позор семьи.

Что ж, если я уже падшая женщина в их глазах, то мне нечего терять.

Я не постучала. Просто толкнула тяжёлую дубовую дверь и вошла. Резко, так, что бронзовая ручка ударилась о стену. Впервые в жизни я открыла дубовую дверь кабинета отца без приглашения.

Отец вздрогнул. Он сидел в глубоком кресле, сжимая в руке бокал с янтарной жидкостью. На столе перед ним стояла наполовину пустая бутылка коньяка. Клара расположилась напротив, перебирая какие-то бумаги, похоже, счета. При виде меня её лицо скривилось, словно она обнаружила в своём супе таракана.

— Елизавета? — Отец попытался придать голосу строгость, но вышло жалко. Язык его слегка заплетался. — Я же велел тебе не показываться до отъезда.

— Или ты пришла ещё поплакать? — Вставила свои пять копеек в разговор Клара, хотя её никто не спрашивал. А я не собиралась обращать на неё внимание.

— Я пришла не плакать, отец, — холодно ответила я, подходя к столу вплотную. Страх исчез. — Я пришла забрать то, что принадлежит мне.

Клара фыркнула, откладывая счета:

— Тебе выделили поместье, Лиза. Целое имение! И деньги на дорогу. Неужели тебе мало нашей щедрости?

— Щедрости? — Я перевела взгляд на мачеху. — Вы называете щедростью ссылку в руины, где крыша держится на честном слове, а земли поросли бурьяном? Вы дали мне стены, готовые рухнуть мне на голову. Но вы забыли кое-что ещё.

Отец застыл, словно я ударила его. На его лице проступили красные пятна — верный признак гнева, который он пытался сдержать.

— О ты? — сжал он стакан в руке.

Я глубоко вздохнула и посмотрела отцу прямо в глаза. Он попытался отвести взгляд, но я не позволила.

— Поместье «Чёрный ручей» принадлежало моей матери, княгине Стрешнёвой. Но это была лишь малая часть её приданого. По брачному контракту, который ты, папенька, подписывал восемнадцать лет назад, всё личное имущество моей матери переходит ко мне в день моего совершеннолетия или замужества.

— Ты не замужем, — быстро вставила Клара, её глаза сузились.

— Но я совершеннолетняя. И я покидаю этот дом навсегда. — Я упёрлась ладонями в полированную столешницу, нависая над отцом. — Я требую отдать мне всё остальное.

Отец встал, операясь ладонями о стол. Жилка на его виске пульсировала.

— Ты забываешься! После того позора, который ты навлекла на семью, ты смеешь требовать?

— Я не требую чужого! — Моя ярость, наконец, вырвалась наружу. — Я пришла за своим. Личные вещи матушки. Драгоценности рода Стрешнёвых. Книги из родовой библиотеки. Инструменты из лаборатории. Всё это по закону принадлежит мне как старшей дочери.

Лицо Клары пошло красными пятнами.

— Ишь чего захотела! — взвизгнула она. — Библиотека стоит денег! Там редкие фолианты! А инструменты... это серебро и латунь, их можно переплавить или продать! Ты не получишь ни гроша сверх того, что тебе дали! Виктор, скажи ей!

Отец молчал, глядя в свой бокал.

— Это не просто вещи, — тихо, но твёрдо сказала я. — Это книги по хозяйству, траволечению и... бытовой магии. То, что вы, матушка Клара, всегда называли «деревенским суеверием» и «грязью». Вы даже приказали вынести их из библиотеки в чулан, чтобы они не портили вид ваших модных романов. Они гниют там. А мне они нужны, чтобы выжить там, куда вы меня посылаете.

— Пусть гниют! — Клара вскочила. — Всё в этом доме принадлежит моему мужу! И значит — мне!

— Отец, — я проигнорировала её визг, обращаясь только к нему. — Ты отправляешь меня на верную смерть. Камилла только что любезно сообщила мне, что вы ждёте, когда я там сгину, чтобы вернуть землю.

Рука отца с бокалом дрогнула, коньяк выплеснулся на манжет. Он поднял на меня мутный, несчастный взгляд.

— Я... я не желаю тебе смерти, Лиза. Это для твоего же блага...

— Если это благо, то дай мне шанс выжить! — перебила я. — Ты предал память мамы, приведя в дом эту женщину. Ты предал меня, поверив гнусной лжи. Не предавай хотя бы свою совесть окончательно. Эти книги и старые колбы для тебя — мусор. Для мачехи — хлам. А для меня это единственный способ выжить. Отдай мне их. Или ты хочешь, чтобы призрак моей матери приходил к тебе каждую ночь и спрашивал, почему ты пустил её дочь по миру голой и босой?

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием мачехи. Отец побледнел. Он был суеверен, я знала это. И он всё ещё боялся памяти моей матери — женщины сильной и непростой.

— Виктор! Не смей! — прошипела Клара.

Глава 5

Туман клубился над мощёной дорогой, когда мы выкатывали телегу из конюшен. Было так рано, что даже петухи ещё не пели, а небо только начинало сереть на востоке.

Нам помогал Митя, молодой кучер, который уже год как вился вокруг Варвары. Парень он был справный, с вихрастым чубом и добрыми глазами. Сейчас эти глаза были полны тоски. Он ловко запрягал Гнедого в старую повозку, проверял колёса, подтягивал ремни, стараясь растянуть время.

— Может, всё-таки поеду с вами, Варварушка? — в третий раз спросил он, шмыгнув носом. — Ну куда вы одни, две девицы? Пропадёте ведь. А у меня руки есть, топор держать умею.

Варя покачала головой, укладывая последний мешок с крупой на дно телеги.

— Нельзя тебе, Митя. Ты крепостной, барин тебя не отпускал. Беглым станешь — на каторгу пойдёшь. А у тебя мать старая. Кто её кормить будет?

Варвара сноровисто закрепляла последние узлы на телеге, её дыхание превращалось в белые облачка в холодном воздухе.

— Барышня, вроде всё, — прошептала она, оглядываясь на тёмные окна особняка. — Можно трогать.

— Так, я бы попросился, — не унимался Митька.

— Не пустят, — сухо отрезала она. — Оставайся, Митя. Найди себе девку попроще, не такую шебутную. И живи счастливо.

Митя опустил голову, пряча влажный блеск в глазах. Он знал, что она права. Он оставался в сытой, безопасной неволе, а мы уезжали в неизвестность.

— Какое счастливо без тебя, Варварушка? То просватана, то езжаешь, — голос его сел от пережитых волнений.

— Вот видишь, всё против нас, — она весело подмигнула Митяю и взобралась на козлы.

Когда всё было готово, и я в последний раз посмотрела на дом, где провела всю жизнь. Каменная громада казалась чужой, враждебной. Ни одного огонька в окнах. Будто дом умер вместе с моей прежней жизнью.

— Лизонька, — услышала родной голос. — Подожди немного.

Я вздрогнула и резко обернулась. Из тумана вышла высокая, сутулая фигура. Он был одет кое-как: наброшенный на плечи халат, домашние туфли на босу ногу. Он стоял, сгорбившись, словно постарел за одну ночь на десять лет, с серым осунувшимся лицом. Огляделся по сторонам, словно вор, и быстрым шагом подошёл к нам.

В руках отец сжимал небольшую шкатулку из чёрного дерева. Я узнала её сразу. Мамина шкатулка для драгоценностей, та самая, которую Клара искала после похорон и не нашла.

— Папа? — Голос мой дрогнул. Слабая надежда мелькнула, чтобы тут же пропасть, раздавленная правдой жизни.

— Тише, — он оглянулся на дом, где в спальне на втором этаже спала его новая семья. — Я не мог отпустить тебя так.

Он протянул мне шкатулку. Руки его дрожали, то ли от утреннего холода, то ли от чего-то ещё.

— Я спрятал их, когда Клара начала наводить свои порядки, — торопливо заговорил отец. — Она искала их, но не нашла. Это твоё по праву, Лиза. Продай их, если будет нужда. Камни чистые, стоят целое состояние.

Я взяла шкатулку. Тяжёлая.

— Почему? — прошептала я. — Почему ты отдаёшь их сейчас как вор? Вчера ты выгнал меня как последнюю...

— Не говори так! — перебил он, и в голосе его появилась боль. — Я слабый человек, Лиза. Трус. Клара умеет... она знает, на что надавить. Но ты… Ты кровь от крови твоей матери. Сильная. Упрямая. Ты выживешь там, где другие сломаются.

Он полез во внутренний карман плаща и вытащил кожаный кошель.

— А здесь, — он сунул мне тяжёлый кошелёк, — золотые и серебряные империалы. Триста рублей. Всё, что смог собрать наличными, чтобы никто не заметил.

Триста рублей. Немалые деньги, на них можно прожить год, если с умом, или купить скот и семена.

Отец замялся, потом быстро, словно боясь передумать, стянул с мизинца перстень с гербом Поляковых.

— Если будет совсем плохо, продай. Или предъяви, если понадобится доказать, что ты моя дочь. Может, когда-нибудь этот герб ещё что-то будет значить для тебя.

Я смотрела на него и словно впервые видела. Когда сильный волевой мужчина превратился в этого седеющего, слабого человека? Гнев боролся с жалостью, любовь с презрением. Но он был моим отцом. Нашёл в себе смелость выйти попрощаться, отдать моё наследство и даже дать денег на дорогу.

— Ты мог остановить это, — тихо сказала я. — Мог не верить их лжи.

— Мог, — он опустил голову. — Но не остановил. И теперь мне с этим жить. Прощай, Лизонька. Прости, если сможешь. А лжи я не поверил, но сыграл свою роль отменно.

— Даже слишком, — прижала я ладонь к щеке. — А если не веришь, то почему отсылаешь?

— Поверь, так будет лучше и в первую очередь для тебя.

Он развернулся и пошёл к дому, но у крыльца остановился.

— В шкатулке, кроме драгоценностей, есть письмо от твоей матери. Она написала его для тебя перед смертью. Я не читал его. Оно запечатано.

— Спасибо, — тихо сказала я.

Отец порывисто шагнул ко мне, неловко обнял, прижав к колючей щеке. От него пахло вчерашним коньяком и безнадёжностью.