Падший ангел

Глава 1

Глава 1. Письмо для Элизы

Октябрь 1916 года. Верден. Ничейная земля.

Дождь шел уже третьи сутки, превратив воронки от снарядов в грязные озера, а остатки тел — в безымянные холмики, по которым с противным чавканьем ступали крысы.

Ариох стоял на краю воронки и смотрел на запад.

Он не чувствовал холода. Он вообще давно ничего не чувствовал, кроме усталости — тяжелой, въевшейся в кости, которых у него, впрочем, уже не было. Только тень, только имя, только память о свете, который становился все тусклее с каждым годом этого бесконечного человеческого столетия.

Внизу, в жиже, кто-то застонал.

Ариох спустился бесшумно. Трава под его ногами не приминалась, вода не расступалась. Он был здесь чужим, гостем из другого порядка вещей, и физический мир нехотя, но терпел его присутствие.

Солдат лежал на спине, придавленный телом убитого товарища. Лицо его было белым, как мел, которым французские крестьяне белили стволы яблонь. Форма — синее сукно, рыжие пятна грязи и темно-бордовые пятна крови.

Ариох хотел пройти мимо. Он видел тысячи таких. Миллионы. За три года войны он научился не смотреть.

Но солдат открыл глаза.

И посмотрел на него.

— Vous êtes un ange?* — прошептал он одними губами. — Вы ангел?

Ариох замер. Люди редко видели его истинную суть. Обычно они смотрели сквозь него, принимая за тень, за дым, за игру усталого сознания. Но этот умирающий мальчишка — а это был именно мальчишка, лет девятнадцати, не больше — смотрел прямо в ту бездну, которую Ариох носил внутри.

— Я никто, — ответил Ариох на чистом французском, забытом языке его юности, когда он еще спускался к людям как вестник. — Просто путник.

Солдат слабо улыбнулся, и в уголке его рта лопнул кровавый пузырь.

— Врете. Я вижу. У вас... глаза светятся. Совсем чуть-чуть. Как у кошки в темноте.

Ариох невольно коснулся своего лица. Он и забыл, что когда-то светился. Теперь от его былой славы осталось лишь это — едва заметное свечение в зрачках, которое люди могли принять за отблеск далекого пожара.

— Как тебя зовут? — спросил Ариох, садясь на корточки рядом с ним.

— Пьер. Пьер Дюбуа. Я из Лиона. У меня там... — Он закашлялся, и кашель звучал мокро и страшно. — Невеста. Элиза. Мы должны были пожениться в июле. Я написал ей письмо. Вчера. Или позавчера. Я не помню.

Дрожащей, почти не слушающейся рукой он полез за пазуху. Ариох помог ему расстегнуть промокшую шинель. Внутри, завернутое в клеенку (видимо, оторванную от противогаза), лежало письмо. Сухое. Чистое. Маленький островок жизни в море смерти.

— Возьмите, — Пьер смотрел на Ариоха с мольбой, от которой у бывшего ангела, не имеющего сердца уже тысячу лет, что-то сжалось в груди. — Я не дойду. А она будет ждать. Она будет ждать меня вечно, если не узнает. Она глупая, добрая... Она не заслуживает ждать вечно.

Ариох взял письмо. Конверт был надписан тонким, почти женским почерком: Мадемуазель Элизе Бертран, улица Милосердия, 14, Лион.

Улица Милосердия.

Он усмехнулся про себя. Милосердие. То, чего он был лишен, когда падал с небес сорок веков назад. То, чему люди, убивающие друг друга в грязи, казалось бы, давно разучились следовать.

— Обещайте, — прошептал Пьер. — Поклянитесь чем хотите. Небесами, адом, своей матерью... Обещайте, что отдадите.

Ариох мог бы сказать правду. Что он падший. Что клятвы его ничего не стоят. Что он давно уже не имеет права прикасаться к человеческим судьбам, потому что каждое его прикосновение оставляет ожог.

Но он посмотрел в глаза мальчика. Такие ясные. Такие чистые. В них не было страха смерти — была только боль разлуки.

— Клянусь, — сказал Ариох.

И Пьер улыбнулся. В последний раз выдохнул — и ушел туда, куда Ариох не мог за ним последовать.

---

Лион встретил ангела туманом и стылым ноябрьским утром.

Город жил своей жизнью: женщины в черном, старики у газетных киосков, инвалиды на костылях. Война была далеко, но она читалась в глазах — каждый здесь кого-то ждал.

Улица Милосердия оказалась тихой, вымощенной булыжником, с чахлыми деревьями и облупившимися ставнями. Дом номер 14 — трехэтажный, с лавкой булочника на первом этаже. Запах свежего хлеба смешивался с запахом прелых листьев.

Ариох остановился напротив.

И тут это случилось.

Он хотел просто сунуть письмо в ящик. Или бросить на порог. Или передать через соседку. Он делал так тысячи раз за свои сорок веков скитаний — мелкие услуги, за которые никто не благодарил, потому что никто не видел.

Но дверь булочной открылась, и вышла она.

Ариох забыл, как дышать.

А он вообще мог дышать? Он не помнил. Сейчас — не мог точно.

Девушка была невысокой, чуть полноватой, в простом сером платье и клетчатом платке, накинутом на плечи. Темные волосы выбивались из-под платка, щеки раскраснелись от тепла пекарни. Она несла в руках бумажный кулек с горячими круассанами и улыбалась чему-то своему.

Ариох видел красоту. Он видел свет первых звезд, которые сам помогал расставлять по небосклону. Он видел Еву в Эдеме, еще не знающую стыда. Он видел цариц и блудниц, святых и грешниц.

Но такую... тихую красоту он видел впервые.

Она не ослепляла. Она грела.

Элиза (а это была она, он понял это сразу, еще до того, как разглядел номер дома) остановилась у крыльца, поправила платок и подняла глаза к небу. Туда, где за тучами пряталось бледное октябрьское солнце.

— Пьер, милый, — прошептала она чуть слышно. — Ты там завтракаешь сегодня? У нас круассаны с миндалем. Твои любимые.

Ариох стоял в тени дерева и чувствовал, как внутри него, там, где тысячу лет была только выжженная пустота, рождается что-то новое. Что-то мучительно-сладкое. Что-то запретное.

Он должен был отдать письмо. Просто подойти, протянуть руку и уйти.

Но он не мог. Не в этом облике.

Он посмотрел на себя — тень, призрак, полупрозрачное пятно в воздухе. На нем была та же одежда, что и в день падения: разорванные крылья за спиной (их люди не видели, но Элиза могла бы почувствовать холод), мертвенная бледность, глаза с вертикальным зрачком.