Пальто без ворота

Пальто без ворота

В конце ноября, в оттепель, поезд петербургско-варшавской железной дороги подходил к перрону. Павел Владимирович Горштейн стоял в тонком пальто без ворота, докуривал папиросу «Шапошников и Ко.», - самый дешёвый табак, что нашёл на вокзале. Он выкурит ещё две, вспоминая службу на Балтике, минные заграждения, встречу с Колчаком на каком-то императорском приёме; потом Чёрное море, как мичманом смотрел на турецкие берега с похожего на балтийский, но всё же другого минного заградителя «Дунай». Это было недавно, совсем недавно. Однако сейчас Павел Владимирович в звании капитана 2-го ранга, но уже давно не видел большой воды.
Он не планирует возвращаться. Билет до Варшавы - в один конец. Поезд уже подошёл и теперь пыхтит и плюётся паром, который вздымается ввысь массивными белыми клубами. Мимо бегут супружеские пары со связками звенящих драгоценностей, а у него почти нет багажа. Они спешат занять места: выгоны 3-го класса – сидячие, надо успеть иначе места может не хватить. Он стоит… Тлеющий пепел на сигарете – единственное, что держит его здесь. Он стряхнёт его, затянется в последний раз и затушит сигарету об опору доски объявлений, на которой висит уже устаревший плакат «Вся власть учредительному собранию». Теперь он свободен.
Поезд тронулся, Павлу повезло: место у окна, да ещё и со столиком. Положив портсигар, в котором оставалось ещё пять папирос «Шапошников и Ко.» на стол, он направил томный взгляд за стекло. Там мелькали всё быстрее и быстрее дома, заборы, трубы… всё реже и реже – красные флаги. Он ещё раз прокручивает в голове план: «Сейчас в Варшаву… выспаться. Нет! Как можно дальше. Чёртов Троцкий, грязная собака… Хватило бы сигарет», - Павел Владимирович стиснул зубы, захотелось курить. Но нельзя: до Варшавы чуть больше тысячи вёрст, растянуть пять папирос… четыре… одну точно придётся отдать какой-нибудь дамочке в лёгкой меховой шубке с брошью, выдающей состояние мужа. Капитан усмехнулся. «Ох и много же сейчас этих дам», - отчётливо прозвучало у него в голове.
Время нужно коротать. Если едешь один, вариантов у тебя не так много: рассматривать попутчиков, можно завязать беседу, но кто сейчас станет рассказывать о себе, в вагоне и так чувствуется напряжённость, можно всматриваться в пейзажи, постепенно сменяющиеся на польские деревеньки, а можно и вздремнуть часок-другой. Кондуктор наконец дошёл до него: кинул взгляд на билет, пожелал счастливой дороги… набор формальностей. Ему совершенно очевидно, почему и куда едет капитан 2-го ранга в поезде Петроград-Варшава, как очевидна причина и цель поездки большинства пассажиров. Варшава ведь теперь Европа, почти полгода назад подписали мир, Россия вышла из войны. Без победы, без поражения, просто вышла. Павел Владимирович думал об этом, о последних новостях. Две недели назад Германия и Антанта подписали перемирие, это значит, время пришло. Пришло время ехать в Европу, оставляя Родину навсегда. Родины больше нет, там беззаконие и разруха, вооружённые отряды необразованных молодых людей, занимаются мародёрством, называя это модным сейчас словом «Реституция», кажется единственное слово, которое они выучили помимо брани.
Мысленные рассуждения о судьбе России были прерваны заметным потряхиванием вагона, взбодрившем уже дремлющих пассажиров. Вдали показалась какая-то станция. Остановились в Гатчине, началась обычная для коротких остановок суета, беготня и крики. Павел Владимирович закурил, мерно выдыхая дымок, иногда пуская его колечками. Ему легче, он забылся, перестал думать о политике, пропавшей России и дамах… он не почувствовал даже как тронулся поезд. Капитан глубоко спал. Он заслужил сон.
– Ваааше благородие! – крикнул кто-то над ухом.
Сонный Павел Владимирович открыл один глаз, затем закрыл, потянулся, протёр глаза, надел очки и узрел перед собой разбудившего его «товарища». Именно «товарища». Его выдавало простое деревенское лицо, засаленная кепочка, грязные сапоги, винтовка, и, наконец, так бесцеремонно выпаленное «Ваааше благоролие!». Вместе с этим «товарищем» к Капитану подошли ещё двое. Первый – один в один, только небритый, а второй – начальник, кожаный плащ почти до пола, папироса в зубах, маузер – сразу видно, фанат Лейба Бронштейна, именующего себя Троцким.
Это был обычный патруль, ходящий теперь в поездах. Но Павел Владимирович об этом не знал. Офицера в нём выдавало всё: флотская парадная белая рубаха, надетая под пальто, начищенные до блеска сапоги, офицерский кожаный портфель. Разумеется, патрульные не могли пройти мимо. Капитана попросили предъявить багаж к досмотру. Стало всё ясно.
В голове Павла Владимировича сложились два и два: «мир подписан, стало быть мы едем заграницу. Ну конечно нас будут досматривать, это же очевидно! Ошибся… Они зашли на станции, где я заснул. Проверят поезд и выйдут в Пскове». В глазах капитана не было страха или волнения, всё было ясно. Он достал из портфеля: документы, фуражку, вчерашнюю газету, наградной Георгиевский крест без ленты, ленту он забыл дома, о чём очень жалел, и положил на стол, на котором уже не было портсигара, пока капитан спал, его прикарманил разбудивший его «товарищ».
Гражданская война – дело сложное, так сразу не разберёшься. Павлу Владимировичу Горштейну суть гражданской войны была понята, «товарищам» - тоже. Пассажиры в вагоне не очень сильно вдавались в подробности, почему и зачем вывели статного молодого человека в лёгком осеннем пальто без ворота из вагона в Пскове.
Павел стоял у стены… просто Павел… в рубахе, босиком. Ему не стали читать приговор, приговора скорее всего и не было. Напротив него четверо: двое с винтовками, третий – в плаще с маузером. Толстый Чекист командует:
– Заряжааай!
– Цельсь!
– Пли!
Поезд петербургско-варшавской железной дороги подходил к перрону. От кондуктора из соседнего вагона доносилось: «Варшава, господа! Конечная!». На перроне пожилая женщина ждала молодого человека в лёгком осеннем пальто без ворота.