Память тела

Глава 1. Выдыхай

Жужжащие лампы в коридоре университетского корпуса разом потухли. Как назло, поблизости не оказалось ни одного окна. Студенты столпились у кабинетных дверей, взволнованно перешёптываясь. До ушей доносились только обрывки чужих фраз.

— Почему так темно? В чём дело?

— Говорят, что-то выбило, — ответил кто-то из чёрноты.

— Все на выход! Не толпимся, сохраняем спокойствие! Через главный вход идём, зелёным горит вывеска, — крикнула женщина в самом конце коридора. И следом, будто для большего эффекта, взревели сирены.

Настойчивый поток подхватил меня, не спрашивая разрешения. Чей-то острый локоть ткнул под рёбра. Пальцы ног сплющились под весом чужого ботинка. Я втянула воздух сквозь зубы и расставила руки, отвоёвывая немного пространства. Незнакомые лица мелькали, вырываясь из темноты всего на долю секунды.

Сердце стало громким, дыхание — прерывистым, и всё, что оставалось, — это несколько сантиметров воздуха между мной и омерзительно тёплыми незнакомцами. После очередного тычка я потеряла равновесие и схватилась за чью-то куртку. Шёлковая перчатка зацепилась за что-то острое и начала сползать. Я с силой рванула скользкую ткань и прижала руку к груди, словно её сломали. Подкатила паника.

На узком лестничном пролёте не осталось ни сантиметра свободного места, ни кубометра чистого воздуха — всё чей-то выдох или вдох. Толпа напирала и несла. А в голове пульсировала лишь одна мысль:

Сейчас я потеряю контроль, и меня раскроют. Меня заберут.

Я озиралась по сторонам в поисках открытой двери или окна, но спины однокурсников заслоняли весь свет.

— Мила, ты?

Кто-то больно схватил меня за плечо, но тут же отпустил. В ушах загудело. Я продолжала вертеть головой, сама не зная зачем, и утратила всякую способность мыслить. Паника взяла верх.

Но всё закончилось так же резко, как началось. В лицо ударил холодный воздух, плечи ощутили свободу, и, открыв глаза, я обнаружила себя на давно знакомом крыльце. Я сделала резкий вдох, потом ещё один. Но ледяной воздух никак не хотел наполнять лёгкие. Меня качнуло. Нащупав опору у стены, я прижалась затылком к холодному камню. Мир, нарисованный крупными мазками, постепенно обретал резкость.

Раз, два, три. Выдыхай. Всё в порядке. Никто не смотрит.

И никто действительно не смотрел. Все взгляды принадлежали скрюченной фигуре, укутанной в бесформенное пальто. Стоя на последней ступеньке крыльца, охранник подсчитывал студентов и заунывно повторял:

— Никто никуда не расходится, ложная тревога. Две минуты — и пойдём обратно. Никто никуда не расходится…

Я выдохнула, уронила плечи и, ежась от февральской стужи, побрела к лавочке. Плотно натянутые перчатки сидели как нужно. Я сидела как нужно. Выдыхай, приказала я себе, и огляделась.

В свинцовое небо врезались ветви деревьев, посаженных в прошлом тысячелетии. Ветер таскал мусор по площади, попутно кусая за ноги полураздетых студентов. Утренний туман успел рассеяться, и небо никак не могло решить, дождь оно извергает или снег.

Я крепче прижала руки к груди и вгляделась в толпу, сквозь которую упорно пробиралась Полина. Взъерошенная, с широко распахнутыми глазами, она направилась прямо ко мне.

— Ты в порядке? Я вся промёрзла, даже куртку надеть не успела. Омерзительная погода, — она плотнее укуталась в палантин и утерла курносый нос.

— Меня будто пожевали и выплюнули, — пробормотала я. — Ненавижу, когда толпа.

— Тяжело вам, интровертам. Но давай потом пострадаем. Ещё минута — и мы заработаем пневмонию, — Полина настойчиво потянула меня за локоть.

Аудитория 402, как ни странно, располагалась на пятом этаже, и треклятая лестница отняла последние силы. Я смиренно плелась за Полиной, считая в уме ступени. Шестьдесят пять, шестьдесят шесть... Тревога не отступала.

Когда мы добрались до кабинета, свободным оставался лишь первый ряд. Поля закатила глаза, мол, это я во всём виновата, и уселась прямо напротив лекторской стойки. Аудитория гудела. Кто-то обсуждал недавнюю прогулку, кто-то готовился к рубежному контролю, кто-то — к весеннему балу. И никому, ровным счётом никому, не было дела до моих странностей.

Дура, дура, дура… Выдыхай.

— Кстати, о птичках. Ты уже решила, в чём пойдёшь на бал? — Полина воспользовалась свободной минутой и начала допрос.

— Разумеется, уже присмотрела мусорный мешок цвета болотной зелени и очаровательные галоши, — съязвила я. — Ты же знаешь, что не пойду.

— Да сколько можно? Этот придурок давно выпустился, никто уже не помнит, — безапелляционно заявила подруга и была неправа. Я-то помню.

На первом балу парень, с которым мы состояли в подобии романтических отношений, подарил мне целых два чудесных танца. Примерно восемь минут мы покачивались как две переваренные макаронины, а потом он сослался на головную боль и исчез. История не была бы столь драматичной, если бы первую мою любовь не обнаружили на парковке с рыжеволосой третьекурсницей. И не просто обнаружили, а сфотографировали в недвусмысленной позе и скинули в общий чат.

Душевные терзания о неразделённой любви давно стёрлись, а вот стыд, проступивший на щеках сквозь слой тонального крема, я помнила до сих пор. На следующий день виновник торжества сообщил, что всё это время мы были просто «хорошими друзьями», а рыженькая Юлия — это другая подруга, чуть более близкая. С тех пор я не дружу с парнями, не хожу на вечеринки и недолюбливаю рыжих.

— Долго ты ещё будешь беситься из-за того случая? Ну нарвалась на козла, с кем не бывает. Что теперь, всю жи…

Договорить Полина не успела. В кабинет вошёл профессор Савельев. Худощавое лицо с редкой седой бородкой раскраснелось, а впалые глаза беспокойно блуждали поверх студенческих голов. Вслед за преподавателем шёл кто-то ещё, но с первого ряда лица было не разглядеть.

— Я рад, что вы серьёзно восприняли мои слова и пришли полным составом. У меня важное объявление, — голос профессора дрогнул. Он вместе с незнакомцем так и остался стоять в проходе. — Сегодня к своим обязанностям приступает новый преподаватель истории: Константин Альбертович Гирс, — Савельев прокашлялся, поправил полосатый галстук и повернулся в сторону незнакомца. — Константин Альбертович, прошу-с знакомиться.

Глава 2. Славная птичка

К обеду, когда все собрались в столовой, утренняя эвакуация отошла на второй план. Теперь однокурсники только и говорили, что о новом историке. Сколько ему лет? Он местный? Женат? Взбудораженные студентки не стеснялись строить самые абсурдные предположения.

— Какие-то хищнические настроения, не находишь? — сказала я Полине, громко стуча ложкой по кружке с чаем. — После такого допроса его должны ненавидеть, а не слюни пускать.

— Методы у него жестковаты, но предмет он знает, — задумчиво протянула Полина. — И, чего уж тут, симпотичный он.

— А разве не ты мне говорила, что все красивые мужчины — нарциссы?

— Всё верно. Но женщины любят цветы, — пробурчаал она прямо в кружку с чаем. — Может, Катерине удастся растопить его сердце, и он подобреет? Она выглядит заинтересованной.

Подруга игриво улыбнулась и подмигнула Катерине, сидевшей напротив. Та вздёрнула остренький подбородок и кокетливо пожала плечами.

— А он выглядит так, будто может переломить ей хребет, — гневно прошипела я. Оптимизм Полины раздражал. Историк раздражал. Весь мир раздражал.

— Катерине-то? Кто ещё кому переломит, — Полина тоже перешла на шёпот.

— Прекрати, спать с преподавателем — это… — я запнулась, подбирая правильное слово. — Это отвратительно. Даже если он, да хоть какой. Отвратительно.

— Так, а с тобой что? С каких это пор тебя беспокоит, кто с кем спит?

— Потому что в нашем мире всё вертится вокруг одного — мужчины, женщины… Ты поняла.

— Потому что у 20-летних людей всё вертится вокруг отношений. По крайней мере, у нормальных, — Поля говорила так, словно объясняет трёхлетке прописные истины. — Не осуждай нас, целомудрие — редкий дар.

Она сложила руки в молитвенном жесте и устремила глаза в потолок. Эта поза так контрастировала с открытым топом и рваными джинсами, что я невольно улыбнулась.

— Я не ханжа. Просто это удивляет. Неужели у людей не может быть других интересов?

— Могут, — кивнула Полина, отправляя в рот очередной кусок пирога. — Но это скучно! Когда любить, если не сейчас?

— Ты прожуй сначала, а потом люби кого хочешь.

Философ пропустила замечание мимо ушей и продолжила:

— И вообще, ты его видела? Кто таких людей в преподаватели пускает? Если бы не Саша, я бы тоже поплыла.

Поля встречалась с Сашей почти год. И страшно этим гордилась.

— Ну да, куда уж ему до Саши.

Я хотела съязвить, но Полина восприняла комплимент буквально и одобрительно кивнула. Всё в этой картине было привычным: гул толпы, звон посуды, запах варёных овощей. Но нечто едва уловимое витало вокруг, пытаясь проникнуть в голову. Как слово, вертящееся на языке, которое никак не удаётся вспомнить.

Чувство беспокойства последовало за мной и на семинар, и в библиотеку, где мы с Полиной готовили курсовую. Поэтому, когда она закончила работу и засобиралась домой, я решила остаться в укромной тишине и посвятить остаток дня любимому, всегда успокаивающему делу — чтению. Может, то самое слово отыщется в книге?

Томик в нежно-голубом переплёте был моей маленькой тайной. Если бы Полина увидела, как бережно я перелистываю пожелтевшие страницы сборника «Стихи о любви», то покатилась бы со смеху. Я так долго делала вид, что дела сердечные меня не интересуют, что в это поверили все. Кроме меня самой, разумеется. В силу некоторых обстоятельств я не могла позволить себе привязанность. И нежному моему сердцу приходилось довольствоваться историями. Я взяла книгу так, чтобы никто не мог разглядеть обложку, и погрузилась в неизведанный мир.

Этот вечер решал –

не в любовники выйти ль нам? –

темно,

никто не увидит нас.

Я наклонился действительно,

и действительно

я,

наклонясь,

сказал ей,

как добрый родитель:

«Страсти крут обрыв –

будьте добры,

отойдите.

Отойдите,

будьте добры».

Я пожирала глазами строки, пытаясь вникнуть в каждое слово. Пытаясь представить молодого Маяковского, склонившегося над красивой барышней с глубоким декольте, шепчущего своё «отойдите». Воображение так живо рисовало картину, что я почувствовала вечернюю прохладу, услышала пудровый аромат духов и треск лампы. Лицо поэта стало совсем живым, а я вдруг стала прекрасной рыжеволосой барышней. Похоже, этот обрыв станет для нас роковым.

А потом в голове завертелся калейдоскоп: нитка жемчуга на пышной груди рвётся, бусины рассыпаются по тёмному паркету, щёку жжёт, саднит — нужно приложить что-то холодное. В клетке бьётся канарейка, чернила растекаются по столу, портят дорогую французскую бумагу. В груди больно — давит, разрывает, сейчас задохнусь… Вспышка, потом ещё одна: то горячо, то холодно, то больно.

— Не вставайте, Маргарита. Сейчас принесут воды, не вставайте, — приказал кто-то.

Голос показался таким приятным — тягучий янтарный мёд. Я с трудом разлепила веки, поднялась на локтях и в ужасе отпрянула. Надо мной, распластанной на полу библиотеки, нависал новый историк.

— Вы как? Отошли? — строгое, мраморно-белое лицо выражало сдержанную обеспокоенность.

— Вот, уже несу, держите, — пропищала Анастасия Павловна. Старушка-библиотекарша засеменила крохотными ножками, расплёскивая воду из гранёного стакана.

Меня усадили на диван, напоили водой с мерзким привкусом пластика и стали расспрашивать.

— Что ж это такое то, а? Сидела вроде, читала, а потом как рухнешь. Боже мой, что ж это такое, — причитала библиотекарь, подавая мне то воду, то шоколад.

— Я в порядке. Так иногда бывает.

Пытаясь скрыть неловкость, я стала проверять, действительно ли всё в порядке: поправила воротник, одёрнула рукава, подтянула перчатки. Несмотря на моё смущение, историк не отводил глаз. Особенно от перчаток.

— Анна Павловна, не беспокойтесь. Сейчас позвоним кому-нибудь из знакомых и отправим Маргариту домой. Вам помочь собрать вещи?

Преподаватель был совершенно спокоен, как будто каждый день поднимает с пола незадачливых третьекурсниц.