Память Великого Архипелага

Пролог

Эту правду мы хранили много лет. Слишком долго, чтобы объяснять в двух словах. Вы и так уже многое поняли. О нас, о войне, о том, почему мир выглядит именно так. Но вы не знаете главного. Вы не знаете, с чего всё началось на самом деле. Поэтому я пишу об этом сейчас.

Мне не принадлежит эта история. Не до конца. Те, кто начинал этот путь со мной, кто прошёл его до самого финала, попросили меня рассказать всё, как было. Каждый из них прочитал эти страницы. Каждый подтвердил: да, так и было. А если я где-то ошибался или приукрашивал, они ставили меня на место. Без их памяти, без их жёсткого «нет, это было иначе» эти записки ничего бы не стоили.

Это наш общий отчёт о том, как мы провалили экзамен на человечность. И тем самым неожиданно прошли его. Хроника взлётов и падений, где падения оказались единственным путём наверх. А начиналось всё не с прорывов и не с открытий. Всё начиналось в школе. В обычной школе, в обычном дворе, в тот день, когда мы ещё ничего не знали о том, что нам уготовано.

Вы знаете наши имена из учебников. Вы знаете, чем кончилась та война. Вы видите результат нашей работы в каждом спутнике на орбите, в каждом мирном договоре между нациями. Вы живёте в мире, который мы помогли построить. Мире, который устоял.

Но победа — это лишь последняя глава. Она ничего не стоит без первой. А первая глава всегда о поражении.

Итак, забудьте на время о памятниках и триумфальных арках. Забудьте о титулах. Посмотрите на тех, кем мы были до того, как нас бросили, сломали и заставили вырасти.

Всё началось в день, когда самым страшным врагом казался не инопланетный армагеддон, а собственный одноклассник. Когда главной болью был неразделённый взгляд девушки. Когда мы ещё были просто детьми, уверенными, что знаем, как устроен мир.

Мы ошибались.

Мир был устроен иначе. И его устройство нам только предстояло узнать. Узнать ценой, которая не снилась в самых страшных снах.

Начнём с начала. С последнего дня нашей невинности.

Глава 1: Последний понедельник

В тот понедельник, почти сто лет назад, я проснулся раньше будильника. Он должен был зазвенеть через семь минут, но у меня уже возникло внутреннее чувство, что пора. Шесть часов двадцать минут. Мое тело жило по чужому расписанию. Школа была системой: звонки, уроки, оценки. Я хорошо знал ее правила. Слишком хорошо. Иногда мне казалось, что я просто хорошо настроенный автомат, который без сбоев выдает правильные ответы. А что будет, если задать вопрос, которого нет в программе? Тогда я ещё не знал, что совсем скоро этот вопрос мне зададут. И не в классе.
Запах жареных сырников пробился сквозь щель под дверью. Мамин сигнал. Я поднялся, потянулся, глядя в окно на привычную картину: серые многоэтажки, редкие огни в окнах, смутные очертания гор на фоне светлеющего неба. Город Алматы просыпался, втягиваясь в свой ритм.
На кухне мама ставила на стол тарелку. Ее лицо светилось тихой, привычной мне заботой.
— Сынок, садись. Ешь, пока горячие. Не опоздаешь?
— Нет, мам, не опоздаю, — ответил я, садясь.
— Вчера звонила репетитор по математике, хвалила тебя. Говорит, пробное ЕНТ ты написал отлично, теперь до основного дотянуть — и можно на грант пробовать, — продолжала мама, наливая чай.
Мама имела в виду единое национальное тестирование. Аналог российского ЕГЭ. Суть та же: от результата зависит, куда поступишь. Весной мы писали пробный тест, платный, для тренировки. Настоящее тестирование предстоит летом. У меня ещё было время, но мама уже жила в будущем, где я сдал, поступил, получил диплом и устроился на хорошую работу. Я кивал и ел, а сам думал: неужели вся жизнь вот это? Школа, вуз, работа, и по кругу? Мама верила в этот маршрут. А я не знал, во что верю. Знал только, что хочу чего-то другого. Чего именно, понятия не имел. Но точно не просто вписаться в клеточки.
Теперь я знаю, что мама мечтала о стабильности для меня. А я, сам того не ведая, уже тянулся к будущему, которое не измеряется годами, а эпохами. Наивны были оба.
Ах, мама. Ты даже не представляла, куда на самом деле попадет твой сын. И какое будущее его ждало.
— Спасибо, мам, — сказал я, доедая сырник.
— Ты сегодня какой-то рассеянный, Алмаз. Все в порядке?
— Все в порядке. Просто думаю о проекте по физике, — соврал я легко.
Проект был, но думал я не о нем. Думал о Жанне. О том, как она посмотрела на меня в классе вчера. Не так, как обычно. Не как на ботана, который решил задачку. А как будто увидела что-то, чего другие не замечают. Или мне просто хотелось так думать.
Я умылся, оделся, собрал рюкзак. В семь часов пять минут я поцеловал маму в щеку, еще раз ощутив теплый, родной запах.
— Всего доброго, сынок.
— До вечера, мам.
Я тряхнул головой, прогоняя лишнее, и вышел на улицу. Воздух там был свежим, почти колючим после домашнего уюта. Я пошел привычной дорогой, глядя по сторонам, и мозг сам собой переключился на привычное дело: раскладывать всё по полочкам. Вот здесь светофор стоит неудачно, потому и пробка. А люди идут тут толпой, потому что тротуар шире. Я не мог остановить этот внутренний механизм, который всё время искал закономерности, причину и следствие. Это помогало не скучать. И не думать о том, о чем думать бесполезно.
У ворот школы меня уже ждал Тимур. Он прислонился к столбу, уткнувшись в телефон, и хихикал над чем-то. Увидев меня, он широко улыбнулся, и я улыбнулся в ответ. Тимур есть Тимур. С ним всегда проще.
— Привет, мозг! Готов к новому дню мучений?

— Привет. Мучения, они такие. Кому мучения, а кому и пища для ума, — парировал я, подходя.

— Ну да, ну да. Слушай, вчера в «Цитадели» новый босс вышел. Такая жесть! Мы с пацанами четыре часа его долбили. Чуть клавиатуру не сломал. Но завалили! — Его глаза горели азартом. Тимур жил в мире игр, где были четкие правила, квесты и возможность сохраниться. Его вселенная казалась мне упрощенной, но честной.

— Поздравляю. А я вчера задачку одну интересную решил. Из олимпиадного сборника. Там с полями такой финт нужен был, я сам не ожидал, что сработает.
Я сказал это и сразу пожалел. Слишком уж вырвалось. С Тимуром мы дружили не за этим. Он списывал у меня физику и математику, я знал, что если что, то он подстрахует в коридоре. Никто не лез, потому что Тимур свой в доску, со всеми нормально, и за меня, задрота, мог слово сказать. Мы эту сделку никогда не обсуждали. Просто знали оба.
— Красава, — кинул Тимур, не отрываясь от телефона. Полистал мемы, хмыкнул, сунул трубку в карман. — Слышь, а дай потом списать домашку по алгебре? А то я в этот раз вообще не вдупляю.
— Дам.
— Ну вот и славно. Пошли, а то опоздаем.
Мы пошли ко входу, и я поймал себя на мысли, что с Тимуром всё просто. Он не лезет в мои формулы, я не лезу в его монстров. И этого хватает.

Мы пошли ко входу, смешиваясь с толпой.
Шум в классе стих, как только вошла Ирина Викторовна. Она не повышала голоса, не кричала. Просто появлялась в дверях, и становилось тихо. Даже те, кто на других уроках сидел на головах, при ней вели себя смирно. Физику она знала так, что любая задача разлеталась на щепки за минуту. И требовала того же от нас.
— Сегодня мы продолжим разбирать задачи на динамику вращательного движения, — ее голос, чистый и резкий, как стекло, разрезал последние шепотки. — Касымов, к доске.
Я знал, что вызовут меня. Ирина Викторовна всегда начинала с меня, когда задача была сложная. Я вдохнул, выдохнул, подошел к доске, взял мел. На экране висела схема: наклонная плоскость, блок, грузы. Обычное дело.
— Задача номер двести тридцать четыре, — сказала Ирина Викторовна, и в ее тоне я уловил легкий вызов. Задача из тех, что называют «повышенной сложности».
Я прочитал условие. И всё, что было вокруг, класс, голоса, шум за окном, куда-то ушло. Осталась только схема на экране. Я видел, как груз тянет нить, как блок крутится, как силы цепляются одна за другую. И прямо в голове начала складываться формула. Не я её придумывал, она сама собиралась из того, что я уже знал. Оставалось только записать.
Мел заскрипел по доске. Я начал с главного, с уравнений для каждого груза, расписал проекции сил. Дальше всё пошло само. Уравнения выстраивались одно за другим. Где-то сократил, где-то пропустил очевидное, и через несколько строчек получил ответ. Ускорение. Формула вышла короткая и аккуратная. Как всегда, когда всё правильно.
Я обернулся, отряхивая пальцы от меловой пыли. В классе стояла тишина, прерываемая лишь монотонным гулом вентилятора. Ирина Викторовна смотрела на доску, ее тонкие губы были плотно сжаты, а взгляд быстро пробегал по строчкам. Потом она кивнула. Всего один раз, коротко и четко.
— Верно, — произнесла она, и в этом слове было полное, безоговорочное признание. — Решение нестандартное и, что важно, рациональное. Вы использовали наиболее эффективный путь.
По классу пробежал одобрительный шорох. Кто-то торопливо переписывал формулу в тетрадь. Я почувствовал прилив теплой, тихой уверенности. Вот он, момент, когда всё встает на свои места. Логика побеждает хаос, порядок торжествует над неопределенностью. Я стоял, опираясь о край учительского стола, и этот миг казался мне маленькой, но совершенной моделью того, как должен работать мир.
И тут с последней парты, из зоны, где обычно царили скучающее молчание или перешептывания, раздался голос. Низкий, немного хрипловатый, нарочито спокойный. Рустам.
— Красиво, — произнес он, растягивая слова. — Прямо как в кино. Только в жизни, Алмаз, по формулам не живут.
В классе кто-то фыркнул, кто-то сдержанно хихикнул. Ирина Викторовна медленно повернула голову в сторону последней парты. Она не повысила голос, не замахала руками. Просто посмотрела. Выдержала паузу. И сказала ровно, без эмоций:
— Рустам, у вас есть что добавить по существу задачи?
Тот пожал плечами, не меняя расслабленной позы.
— Нет. Всё правильно. Я и говорю: красиво.
— Тогда оставим оценки при себе. Продолжаем работать.
Она отвернулась к доске, но я успел заметить, как она глянула на меня. Коротко, без утешения. Как на человека, который должен уметь справляться с такими вещами сам.
А я уже не слышал, что она говорила дальше. Звук был негромкий, но он разбил хрустальную четкость только что установившегося порядка. Я повернул голову. Рустам сидел, откинувшись на спинке стула, его спортивное, широкоплечее тело казалось слишком большим для школьной парты. Он не ухмылялся, его лицо выражало лишь легкую, снисходительную скуку. И от этого его слова становились не просто колкостью, а чем-то более весомым. Приговором практика теоретику.
Меня будто ударило по щеке. Не его слова, а сама эта тупая, самодовольная уверенность в них. У меня даже дыхание перехватило от возмущения. Как он смел? Как он смел вот так, одним дурацким замечанием, вытереть всю красоту только что решенной задачи? В тот момент я возненавидел его за то, что он олицетворял — грубую, простую силу, которая могла вот так, просто так, перечеркнуть любую сложность.
Я перевел взгляд на Жанну. Она сидела через два ряда, подперев ладонью подбородок, и смотрела прямо на меня. Вчера мне показалось, что в её взгляде было что-то особенное. Не просто «очередной умник у доски», а будто она увидела меня настоящего. Я цеплялся за эту мысль всю первую половину дня, сам не понимая, зачем.
Сейчас она смотрела так же пристально. Но я вдруг понял: это не интерес ко мне. Это интерес к ситуации. Ей было любопытно, что будет дальше, как я выкручусь, что скажу. Я для неё был не человеком, а участником эксперимента. Подопытным. И этот холодный, изучающий взгляд обжёг сильнее, чем любые слова Рустама.
Я плюхнулся на место. Удовольствие от задачи растворилось без следа, оставив во рту противную, горькую горечь. Голос Ирины Викторовны доносился как будто из-за толстого стекла. Чтобы не думать о только что случившемся, я просто стал смотреть по сторонам, переводить взгляд с одного одноклассника на другого. Так, от нечего делать.
Вот Дина Ахметова. Пишет, не отрываясь. У нее в тетрадях всегда идеальный порядок, все подчеркнуто разными цветами. Ходит слух, что она хочет на филфак. Логично. Она как живой справочник. Спроси что угодно про программу, она процитирует и страницу.
Рядом Илья Бородаев что-то чертит на полях. Какие-то схемы. На химии он всегда первый тянет руку, чтобы что-то смешать или собрать установку. Говорит, в политех хочет. Ну, понятно, ему бы что-нибудь паять или строгать.
У окна Адиль Темиргалиев. К нему часто кто-то подходит: то посоветоваться, то пожаловаться. И он всегда находит какие-то слова, после которых люди как-то успокаиваются и расходятся. Наверное, поэтому он и хочет на юрфак, чтобы разбираться в чужих проблемах.
На первом ряду вертится Вика Ким. Ее телефон не умолкает ни на секунду. Она знает всё: кто с кем, где что, когда собрание. Если нужно организовать хоть что-то, типа сбора денег, поездки, вечеринки, то все идут к ней. Говорит, будет менеджером. Будет, куда ж она денется.
А в углу, за фикусом, Сергей Лопатин. Он не слушает, смотрит в окно на какого-то воробья. У него в тетрадях по биологии вместо конспектов были рисунки жуков и листьев, очень точные. Мечтает стать экологом. Странный парень, но в своем деле, наверное, разбирается.
И конечно, последние парты. Там Рустам. Он уже забыл про меня, перетирает что-то со своими, поглядывает на часы. Скоро звонок, значит, скоро перемена, а в перемену у него свои дела. Я смотрел на него и думал: почему он такой? Не потому, что злой или глупый. А просто потому, что может себе позволить. Сила есть — ума не надо. И против этой простой арифметики мои формулы не работали. Можно, конечно, перетерпеть, переждать, не связываться. Но как жить, если всё время только пережидаешь? Ответа не было.

Глава 2: Нулевая точка отсчета

После уроков я отшил Тимура с его предложением «пострелять в монстров». Сегодня это казалось дикой, детской глупостью. Как будто на мою боль можно было наложить виртуальный пластырь. Я махнул рукой и пошел куда глаза глядят.

Я отправился не домой. Я просто пошёл. Без цели, без маршрута. Город жил своей обычной послеобеденной жизнью. Кто-то спешил по делам, кто-то тащил сумки из магазина, кто-то просто сидел на лавочках, греясь на солнце. А я шёл сквозь всё это, стараясь не думать. Но мысли, от которых я бежал, настигали меня с пугающей ясностью.

Я воткнул наушники и включил Баха. Обычно его четкий, математический порядок меня успокаивал, приводил мысли в строй. Но сейчас строгие аккорды лишь бились, как птицы о стекло, о хаос внутри. Музыка была идеальна, а мой мир — нет. От этого контраста стало еще тошнее. Мой мир, мир одиннадцатого «Б», был сломанной системой, где правила работали только для избранных.

Я шел вдоль набережной, и в голове само собой, против моей воли, раскладывало сегодняшний день по полочкам. Вот Жанна — загадка. Смотрела то с интересом, то с жалостью. По какому принципу? Неизвестно. Вот Рустам — тупая сила, которая все ломает. Его не победить в его игре. Получается, я проиграл, потому что играл не по тем правилам? Но кто тогда эти правила устанавливает?

Мой провал был не в том, что я слабее. Я всегда это знал. Провал был в другом. Я думал, что если я умный, если я всё понимаю правильно, то это само по себе что-то значит. А вышло, что не значит. Рустам просто подошёл, сказал пару слов, и все мои правильные мысли рассыпались. Жанна это видела. И в её взгляде было не злорадство, нет. А сожаление. Будто я был дорогой, красивой, но совершенно бесполезной вещью. Которую можно убрать в шкаф и забыть.

Я остановился. Темная вода текла мимо, ей не было никакого дела до моих проблем. И я вдруг понял, что проиграл. Не сегодня, не Рустаму. Я проиграл всю войну, даже не начав её. Потому что правила в этом мире писал не я. И никогда не буду писать. Кто-то другой решал, что важно, а что нет. Кто-то другой диктовал, как надо жить. А я только подстраивался. Умно, правильно, но подстраивался. И где я теперь? Стою над рекой, и внутри пустота.

Мысль была тяжёлой, липкой, как та грязь, в которую я сейчас мог бы войти, если бы шагнул с парапета. Я не шагнул. Просто стоял и смотрел, как вода уносит остатки этого бесконечного дня.

Лишь спустя тысячелетия я оценил иронию. В тот вечер на набережной, обиженный школяр, я выдумал для себя игру под названием «цивилизация». Игра, в которую мне предстояло играть всерьёз.

Я уже собрался поворачивать домой, когда услышал сзади:

— Касымов, ты чего тут стоишь? Воду сторожишь?

Я обернулся. Адиль. Тот самый, что сидел у окна и к которому вечно кто-то подходил за советом. В руках пакет с продуктами, на плече рюкзак. Шёл из магазина, видимо.

— Привет, — сказал я. — Гуляю просто.

— Вижу, что гуляешь. — Он подошёл, встал рядом, тоже посмотрел на воду. — Красиво здесь. Я иногда тоже прихожу, когда в голове каша.

Я не знал, что ответить. Мы не были друзьями. Так, учились в одном классе. Он был из тех, кто со всеми ровно, но близко ни с кем. Я молчал, и он молчал. Нормально.

Потом он вдруг сказал:

— Смешной сегодня день был. На биологии Лопатин опять училку достал. Про экосистемы начал, про взаимосвязи, про то, что если жука не станет, то всё рухнет. А она ему: «Сергей, мы проходим строение клетки, откройте учебник». А он не понимает, почему всем плевать на его жуков.

Я хмыкнул. Сергей Лопатин, который вечно рисовал на полях листья и жуков. Странный парень.

— Он просто не умеет объяснять, — сказал я машинально. — Ну, зачем это нужно. Кому какое дело до жучка, если в учебнике этого нет.

Адиль посмотрел на меня. Коротко, как-то по-новому. Будто я сказал что-то важное, сам того не заметив.

— Ага, — кивнул он. — Мало знать. Надо, чтобы другие поняли, зачем им это знать. А то можно всю жизнь простоять на берегу с умными мыслями и так никого и не дождаться.

Он улыбнулся, махнул рукой и пошёл дальше. Пакет с продуктами качнулся, и через пару секунд Адиль скрылся за поворотом.

Я остался один.

Сначала я даже не въехал. Ну сказал и сказал. Про Лопатина, про то, что надо объяснять. При чём тут я? Я же не Лопатин. Я не пристаю к людям со своими тараканами.

Я постоял ещё минуту, глядя на реку. А потом дошло.

Всю свою жизнь я думал, что главное — знать. Понимать, как устроен мир, видеть закономерности, раскладывать по полочкам. Я гордился этим. Мои мозги были моей крепостью, моим убежищем, моим оружием. Я думал: если я умный, если я всё понимаю правильно, то рано или поздно это принесёт плоды. Мир оценит. Люди поймут.

А мир не понимал. И люди не оценивали. Жанна смотрела на меня с жалостью, Рустам просто смахнул меня со стола, как крошку. Потому что мои мысли были только моими. Они висели в воздухе, красивые и правильные, но до других не долетали. Я не умел их упаковать так, чтобы они стали нужны. Не умел сделать так, чтобы кто-то захотел меня слушать.

Мало знать. Надо, чтобы другие поняли, зачем им это знать.

Я смотрел на тёмную воду и вдруг увидел себя со стороны. Стоит пацан, весь в умных мыслях, обиженный на весь свет. А толку? Мир стоит, как стоял. Рустам будет завтра так же ржать на последней парте. Жанна будет так же смотреть с сожалением. Потому что мои правильные мысли ничего не меняют. Они мои. Только мои.

Адиль ушёл, а фраза застряла. Я прокручивал её снова и снова, и внутри что-то неуклюже переворачивалось. Не боль, не обида. Другое. Как будто я всю жизнь копил богатство, а оно оказалось фальшивыми монетами, которые годятся только для того, чтобы любоваться на них в одиночестве.

Я не знал ещё, как это чинить. Не знал, как превратить мысли в то, что нужно другим. Но впервые за весь этот долгий, поганый день я перестал жевать свою обиду и начал думать о другом. Не о том, какой Рустам козёл и почему Жанна так смотрит. О том, как сделать так, чтобы меня услышали. Чтобы мой ум перестал быть моим личным музеем.

Глава 3: Один в чужой ночи

Я открыл глаза. Ничего не изменилось. Темнота была той же, что и за закрытыми веками. Густая, плотная, осязаемая. Я лежал на спине. Подо мной было нечто холодное, липкое, неровное. Пошевелил пальцами. Они погрузились во что-то вязкое, обволакивающее. Грязь.
Прямо над головой раздался пронзительный, скрежещущий визг. Я дернулся. В ответ с десятка сторон заверещало, застрекотало. Хор незнакомой жизни заполнил все вокруг, оглушительный и хаотичный. Не шум города. Рёв неизвестности.
Я замер, стараясь не дышать. Сердце колотилось где-то в горле, громко и глупо. Куда я попал? Что это за место?
Комната. Я должен был быть в комнате. Я лег спать. Я видел свет фонаря в щели шторы, прямоугольник на полу. Часы. Цифры на часах. 23:59. Я помнил это отчетливо. Следующее воспоминание было черной дырой. Провал. Провал, из которого меня выдернули и бросили сюда.
Сон? Слишком яркий, слишком вонючий. Я ущипнул себя изо всех сил. Потом ударил по щеке. Боль была острой и бесполезной. Она ничего не опровергла.
Паника подкатила к горлу. Я попытался вдохнуть, и густой, теплый воздух обжег легкие. От него сразу выступил пот. Было страшно.
Мысли метались, как те пронзительные твари в темноте над головой. Кома. Галлюцинации. Психический срыв. Инсульт. Каждая версия казалась логичной и окончательной. Я умираю где-то в своей постели, а мой мозг проигрывает последний, самый жуткий трип. Или я уже в аду. Такой он и должен быть: темный, душный и полный чужих голосов.
Но даже тогда, в самой гуще этого первобытного ужаса, какая-то часть моего ума, самая упрямая и скучная, возмутилась. Эти гипотезы были бесполезны. Они не давали ответа на вопрос «что делать?». Если я в коме, я беспомощен. Если это ад, правила мне неизвестны. Но если это, каким-то невозможным образом, реальность, то я должен действовать. А если это сон... то даже у сна есть внутренняя логика, которую можно понять и использовать.
Это была первая здравая мысль. Хлипкий спасательный круг. Я ухватился за нее.
Надо было понять, где я. Я провел ладонью по земле. Грязь и корни. Перевернулся и что-то острое впилось в ребра. Корень. Отполз, ощупывая пространство. Пальцы наткнулись на шершавый, влажный ствол. Огромный. Чуть дальше рука утонула в чем-то кожистом. Лист размером с меня.
Тьма не отступала. Но руками я уже понимал, где нахожусь. Подо мной грязь. Справа корни. Слева ствол, такой толстый, что я не мог обхватить. А там, куда я дотянулся рукой, что-то большое и мягкое. Лист. Больше меня. Джунгли. Настоящие, не из телевизора. И всё вокруг слишком огромное.
Над головой не умолкала безумная какофония. Каждый новый звук заставлял вздрагивать. Шорох, хлопок, далекий вой. В тот момент все звуки делились на «страшно» и «очень страшно». Желание было одно — забиться в нору.
Но норы не было. Была только эта тьма, эта грязь и я. Один. Совершенно один в самом буквальном смысле этого слова. Это осознание, наконец, пробилось сквозь панику и село у меня внутри холодным, твердым камнем.
Это был самый первый момент. Точка абсолютного нуля. Отсюда не было пути назад. Отсюда можно было только начать. Куда, я не знал. Но лежать и ждать, пока что-нибудь случится, было нельзя. Потому что в этой живой, дышащей темноте «что-нибудь» обязательно случилось бы. И я сомневался, что мне бы это понравилось.
Тимур, если бы он сейчас оказался здесь, назвал бы это хардкорным стартом без инвентаря, без карты и без единой подсказки. Только персонаж, только локация и никаких сохранений. Одна жизнь на всё про всё.

Глаза привыкали. Прямо над головой густая тьма. Чуть ниже смутные силуэты гигантских листьев. Сквозь них просачивался слабый, холодный свет. Он не освещал, а подчеркивал чудовищные размеры всего вокруг.
Шум не стихал, но я начал привыкать. Визг над головой уже не бил по ушам, я просто перестал его замечать. А вот то, что рядом, каждый шорох, каждый щелчок, стало слышно чётче. Слишком чётче. Потому что каждый такой звук означал одно: кто-то есть рядом. Кто-то живой. И движется.

Я не мог оставаться на месте. Эта мысль вытеснила панику. Сидеть в грязи под гигантским деревом значило ждать, пока один из источников этих шорохов не проявит ко мне более конкретный интерес. Мне нужно было понять, где я, найти воду, более безопасное место. Что-то делать.
Я уперся руками в холодную, склизкую кору дерева и медленно поднялся. Мышцы ныли, тело было скованным от холода и неудобной позы. Я сделал первый шаг, и острая, жгучая боль пронзила подошву. Я ахнул и отдернул ногу, потеряв равновесие и снова рухнув в грязь. Под ногой был не просто острый камень. Это был обломанный корень с торчащим, как шило, сучком. Боль была на редкость ясной и знакомой. Физической. Земной.
Я сидел, зажав стопу, и глупо смотрел на невидимую рану. Кровь не видно, но ощущение влажного тепла и пульсации было отчетливым. Я сорвал ближайший лист, на ощупь мягкий и чистый, прижал к тому месту, откуда сочилась кровь. Замотал всё это травинками, кое-как затянул. Грязно, ненадёжно, но лучше, чем ничего. И тут меня осенило. Я не смогу идти. Совсем. Каждый шаг по этому лесу, кишащему колючками, острыми сучками, камнями и бог весть чем еще, будет пыткой. Я стану хромой, беспомощной добычей. Обувь. Мне нужна обувь.
Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что это был первый осознанный акт созидания в новом мире. Не бегство, не паника, а постановка конкретной технической задачи. Тогда же это было просто отчаянной необходимостью, смешанной с детской обидой. Почему у меня нет хотя бы тапочек?
Я осторожно осмотрелся, стараясь использовать скудный серый свет. Грязь, корни, гигантские листья. Ничего подходящего. Потом мой взгляд упал на темный массив в нескольких шагах. Я нашел упавшее дерево с толстой корой и прочные лианы. Следующий час был временем проб и ошибок. Первая сандалия развалилась, как только я попробовал её завязать. Вторая держалась, но при первом шаге съехала набок. Я сидел в грязи, сжимая в руках бесполезные куски коры, и во мне закипала злость. Тупая, злая обида на собственную никчёмность. Я взял третью кору и начал заново. На этот раз я не просто привязывал её к ноге. Я сделал основу, положил сверху ещё один слой для жёсткости, стянул всё это по краям тонкими гибкими прутьями, продел лианы между пальцами и вокруг пятки. Когда я затянул последний узел и встал, сандалия держалась. Криво, натирала, но не спадала. Я сделал шаг. Ещё один. Потом ещё. Я мог ходить.
Эйфория, которая охватила меня в тот момент, была несоизмерима с достижением. Это была не просто пара сандалий. Это было доказательство того, что этот мир подчиняется законам. Закону трения, закону распределения силы, закону причинно-следственной связи. Если есть проблема, можно найти решение. Если есть материалы, можно создать инструмент. Я не был беспомощной жертвой обстоятельств. Я мог на них влиять. Пусть пока на таком, микроскопическом уровне.
Для пущей уверенности я нашел относительно прямую и крепкую палку, длиной примерно в мой рост. Она стала моим посохом, оружием и щупом. Прежде чем сделать шаг в неизвестную гущу травы или темное пятно на земле, я простукивал перед собой палкой, проверяя твердость и отсутствие ям. Это добавляло еще один слой безопасности, еще одну прослойку контроля между мной и враждебным миром.
Стоя в своих корявых сандалиях, с палкой в руке, я впервые с момента пробуждения почувствовал не просто животный страх, а нечто иное. Осторожную, хрупкую, но уже не иллюзорную надежду. У меня были инструменты. Примитивные, но свои. И это меняло все. Теперь нужно было решить, куда идти.
Стоять на месте было бессмысленно. Нужно было определить цель и вектор. Жажда уже начинала давить сухим комком в горле. Воздух здесь был такой плотный и влажный, что тело сразу покрылось липким потом. Организм пытался охладиться, тратил воду, а взамен не получал ничего. Всплыли обрывочные знания из уроков географии и передач про выживание: человек может долго обходиться без еды, но без воды счет идет на часы. Первичная задача определилась сама собой: найти воду.
Но как? Я замер, прислушался. Сначала в ушах был только гулкий хаос. Потом, постепенно, я начал различать отдельные слои. Скрип насекомых, шелест, далекие крики. И там, едва уловимо, под всем этим, я уловил еще один звук. Не живой, а механический. Ровный, постоянный, переливчатый шорох. Вода. Не ручей, судя по низкому тембру, а что-то большее. Река.
Звук доносился слева. Или справа? Я крутил головой, ловя ушами, откуда громче. Слева. Точно слева. Я шагнул в ту сторону, но что-то внутри кольнуло. А если нет? Если это просто эхо? Я замер, заставил себя дышать медленнее. Прислушался снова. Теперь я пытался уловить не просто звук, а запах. Вода пахнет по-особенному, сыростью, прохладой. Я втянул носом воздух. Слева пахло прелой листвой и гнильём. А справа, чуть заметно, тянуло свежестью. Река пахла справа. Но звук шёл слева.
Я растерялся. Кому верить, носу или ушам? Решил идти на запах. Сделал несколько шагов вправо, и звук реки сразу стал тише, почти пропал. Я вернулся. Снова запах справа, звук слева. Голова шла кругом. Я сидел на корточках, сжимая посох, и ненавидел себя за эту нерешительность. Надо было выбрать что-то одно. Я выбрал звук. Потому что звук был громче, а значит, ближе. Или нет? Я уже не понимал ничего.
Я двинулся на звук.
Звук доносился слева. Я двинулся на него, прощупывая путь палкой. Мысленно перебирал способы ориентирования. Мох? Все стволы были покрыты им одинаково. Влажность была везде. Бесполезно. Знание оказалось слишком общим, неприменимым здесь и сейчас. Это был первый урок о разнице между теорией и практикой.
Мой путь был медленным и осторожным. Я не блуждал, я проводил разведку. Каждый новый вид растения я бегло анализировал. Вот гигантские папоротники, похожие на зеленые фонтаны, разбрызганные по земле. Безобидны. А вот дерево с гладкой, серой корой и крупными, блестящими листьями, с которых капала липкая, молочная жидкость. Лучше не трогать. Я помнил кое что из биологии: яркие цвета часто предупреждают о яде. Поэтому я обходил стороной кусты с гроздьями сочных, оранжевых ягод, похожих на миниатюрные мандарины. Зато заметил и запомнил место, где росла пальма с гроздьями коричневых, волокнистых плодов, похожих на кокос, но меньше размером. Пища? Возможно. Но вскрыть их без инструмента было нереально.
Я двинулся дальше, держась направления, где шум воды казался громче. Но чем дальше я уходил от того места с пальмой, тем сильнее меня начинало грызть сомнение. Звук реки, который ещё недавно вёл меня, словно маяк, вдруг стал распадаться на несколько голосов. Я останавливался, замирал, пытаясь уловить главный поток. Сначала мне казалось, что вода справа. Потом я делал несколько шагов, и звук уходил влево. Я снова замирал, и вот он уже доносился откуда-то спереди, но глухо, будто сквозь подушку.
Я не понимал, что происходит. Мой мозг, привыкший к чётким сигналам, сбоил. Я злился на себя, на эту тьму, на лес, который играл со мной в прятки. В какой-то момент я перестал доверять ушам и просто пошёл наугад, надеясь, что река сама выведет. Это было глупо. Очень глупо.
Я продирался сквозь заросли, цеплялся за лианы, спотыкался о корни. Ветки хлестали по лицу, оставляя липкие, жгучие следы. Я уже не прощупывал путь палкой, я просто ломился вперёд, подгоняемый страхом, что если остановлюсь, то сойду с ума от этой бесконечной, давящей темноты.
И вдруг земля под ногами исчезла.
Я сделал шаг и вместо твёрдой почвы нога провалилась во что-то холодное, вязкое, чавкающее. Я дёрнулся назад, рванул ногу изо всех сил, и она выскочила с противным, хлюпающим звуком. Сандалия осталась там. Я отполз на несколько метров, прижимаясь спиной к первому попавшемуся стволу, и только тогда понял, что произошло.
Болото.
Я всматривался в темноту, пытаясь разглядеть то место, где только что чуть не утонул. В сером, призрачном свете, сочившемся сквозь листву, я увидел его. Чёрная, маслянистая гладь, покрытая ряской и какими-то пузырящимися растениями. Оттуда пахло гнилью и чем-то сладковатым, тошнотворным. Моя сандалия медленно погружалась в эту жижу, и через минуту от неё осталось только тёмное пятно на поверхности.
Я сидел и смотрел, как она исчезает. И вдруг меня пробил холодный пот. Если бы я сделал ещё один шаг. Если бы провалился глубже. Если бы рядом не оказалось дерева, за которое можно ухватиться. Меня бы просто не стало. Никто бы не узнал. Никто бы не нашёл. Болото сожрало бы меня, как минуту назад сожрало мою сандалию.
Я сидел, прижавшись к дереву, и меня трясло. Не от холода, от страха. Но этот страх был другим. Не тем животным ужасом, который сковывал тело. Это был холодный, осознанный страх. Страх перед собственной глупостью. Я же знал. Я же читал. В незнакомом лесу ночью нельзя идти на звук. Надо останавливаться, думать, проверять. А я попёрся, как баран, подгоняемый паникой. И чуть не убил себя.
Я заставил себя дышать ровно. Вдох. Выдох. Ещё раз. Мысли потекли медленнее, тяжелее, но чётче. Звуки в лесу обманчивы. Они отражаются от деревьев, от скал, от воды. То, что кажется рекой справа, может быть эхом. А то, что слева, может быть настоящим потоком, заглушённым стеной листвы. Нельзя доверять ушам. Нельзя полагаться на удачу. Надо думать.
Я просидел так минут десять. Просто сидел и слушал. Не паниковал, не метался, а именно слушал. Медленно, методично, как настраивают старый радиоприёмник. Я отсекал ближние звуки, шелест листьев, стрекот насекомых, возню мелких тварей. Я искал тот самый, ровный, переливчатый шум, который не стихал, не менялся, не метался по сторонам.
И я нашёл его. Теперь я был уверен. Он шёл не справа и не слева. Он шёл оттуда, откуда я пришёл. С той стороны, где осталась пальма с коричневыми плодами. Я просто ушёл в сторону, поддавшись ложному эху, и чуть не шагнул в трясину.
Я поднялся. Нога, оставшаяся без сандалии, ныла и болела. Я не мог идти дальше босиком. Пришлось возвращаться к тому месту, где я делал первую пару, и мастерить новую. На это ушло ещё полчаса, и всё это время я слышал, как за спиной тихо, по-хозяйски, чавкает болото.
Когда я наконец снова встал на обе ноги, усталость навалилась так, что темнело в глазах. Но я не позволил себе сесть. Я развернулся и пошёл обратно, туда, где меня ждал настоящий звук воды. Теперь я не ломился напролом. Каждый шаг я проверял палкой, каждый куст обходил, каждое подозрительное место изучал. Я не искал лёгкий путь. Я искал безопасный.
Через час я вышел к реке. Той самой, чей звук привёл меня сюда. Я стоял на берегу, грязный, исцарапанный и смотрел на тёмную, быструю воду. Мне было страшно. Мне было плохо. Но я был жив.
И я знал теперь то, чего не знал час назад. В этом мире нельзя полагаться на удачу. Нельзя доверять первому впечатлению. Нельзя идти на поводу у паники. Здесь каждый шаг надо обдумывать, каждый звук проверять, каждое решение взвешивать. Потому что цена ошибки здесь не двойка в дневнике. Цена ошибки здесь жизнь. Моя жизнь.
Река была широкой, метров двадцать или больше. Вода неслась с впечатляющей скоростью, темная, почти коричневая от взвеси, с пенными гребнями на небольших порогах. Для меня в тот момент она была, прежде всего, источником. Водой.
Я осторожно подошел к урезу, прощупывая дно палкой. Оно было илистым и вязким. Я опустился на корточки и, не задумываясь, сунул руки в прохладный поток. Ощущение было блаженным. Я умыл лицо, смывая с него грязь, пот и следы слез отчаяния. Холодная влага оживила, отодвинула нарастающую сонливость, дала иллюзию свежести. Я с жадностью смотрел на воду, и рука сама потянулась, чтобы зачерпнуть и напиться.
Но пальцы замерли в сантиметре от поверхности. Вспомнилась картинка из учебника по биологии: увеличенное в сотни раз фото какого то паразита, гельминта или простейшего. А еще рассказ отца, бывавшего в командировках в тропиках, о том, как он всегда пил только кипяченую или бутилированную воду. «Там, в каждой луже, целый зоопарк, сынок», говорил он. Эта река была самой большой лужей из всех возможных. Пить сырую воду здесь было все равно что играть в русскую рулетку, где в большинстве барабанов сидели не пули, а невидимые черви, готовые съесть тебя изнутри.
Я с силой выдохнул, отдернул руку. Жажда от этого не исчезла, а стала только хуже. Пить было нельзя. Просто нельзя, и всё. Рядом с жаждой сидели усталость и голод. Тело ломило, глаза слипались, под ложечкой сосало. Я мысленно обругал себя за то, что отказался от ужина. Дурак. Теперь это всё, что у меня есть: хочу пить, хочу спать, хочу есть. И ничего с этим не сделать, пока не найду воду, еду и место, где можно лечь без страха, что тебя сожрут.
Я сделал паузу, опираясь на посох, и окинул взглядом темный, стремительный поток. Мысли метались, пытаясь найти лучший вариант. Возвращаться в глухую, непроглядную чащу было страшно до тошноты. Оставаться здесь, на этом открытом берегу, рядом с водой, которая, несомненно, привлекала всех местных обитателей, от насекомых до хищников, тоже казалось игрой в рулетку.
Мой взгляд снова пошел вдоль течения. Река куда-то вела. Это был единственный четкий ориентир в этом хаосе. И тут холодная, школьная логика, выработанная годами решения задач, выдала ответ. Реки впадают в более крупные реки или водоемы. Озера, моря, океаны. А вдоль рек всегда селились люди. Цивилизация тяготеет к воде. Если идти вниз по течению, рано или поздно я выйду к населенному пункту. Или я наткнусь на мост, а значит, и на дорогу. Дорога приведет к людям. Это была железная логика. Да, сейчас вокруг не было ни единого признака человеческого присутствия: ни обрывков пластика на берегу, ни зарубок на деревьях, ни следов костра. Но было темно. С рассветом картина наверняка прояснится. Я увижу трубы на горизонте, услышу гудок парохода или просто обнаружу тропинку, вытоптанную к воде. Надо было только дойти.
Эта мысль, такая простая и обнадеживающая, стала спасительным якорем. Она давала цель, которая была больше, чем просто поиск воды. Она сулила возвращение. Возвращение к маме, к дому, к горячим сырникам по утрам, к скучным, но таким желанным сейчас урокам. Идти вниз по течению было не просто рациональным выбором. Это был путь к спасению. К нормальности.
Я тронулся в путь, теперь уже с чувством надежды, держась в нескольких метрах от воды, на более твердой почве под сенью деревьев. Каждый шаг в сандалиях из коры был шагом к людям. Так я тогда думал.
Я поднял глаза, чтобы в последний раз оценить путь. И тут, сквозь редкий проем в сплетении крон деревьев, нависших над рекой, я впервые увидел небо. Не купол, а лишь узкие, причудливые клочки темно фиолетового, почти черного бархата, усыпанного точками. Звезды. Их было невероятно много, и горели они холодным, ярким, непривычным светом.
Я всегда считал полезным время от времени находить на небе знакомые созвездия. Это было как мысленная игра, проверка знаний. Сейчас я жадно вглядывался в видимые участки, пытаясь найти хоть что то знакомое. Там, где должна была быть ковшом висеть Большая Медведица, теснилась какая то запутанная россыпь. Я искал три звезды пояса Ориона, но вместо них видел лишь хаотичные цепочки. Ничего. Ни одного узнаваемого узора. Сердце упало. Значит, это Южное полушарие? Я знал звезды северного неба, южное было для меня лишь абстрактной картинкой в учебнике. Или... или участки неба были слишком малы, чтобы судить. Да, наверное, дело в этом. Эта мысль казалась более удобной, и я ухватился за нее. Отвернувшись от странных звезд, я сделал последний глоток воздуха, пахнущего речной сыростью, и тронулся в путь, держась в нескольких метрах от воды, на твердой почве под сенью деревьев. Школьные обиды, слова Рустама, взгляд Жанны всё это вдруг стало маленьким и далёким. Нет, не далёким, а просто неважным. Как будто я смотрел на них через перевёрнутый бинокль. Сейчас есть только река, темнота, жажда и необходимость двигаться. Я больше не Алмаз, отличник и неудачник. Я просто организм, который пытается не сдохнуть в непонятной локации. Если перевести на язык Тимура, я нуб, которого закинули в хардкорный режим без обучения, без карты и без стартового инвентаря. И пока, если честно, я прохожу этот уровень неплохо. Хотя бы живой.

Глава 4: Цена одного шага

Я шел, может быть, час, а может, два. Серые предрассветные тени стали чуть светлее, но настоящего рассвета еще не было. Звезды над рекой поблекли, но не исчезли, все так же выстраиваясь в чужие узоры. Я уже начал сомневаться в своей логике, представляя, что эта река может петлять в этой зеленой пустыне бесконечно, как вдруг мой взгляд, скользивший по темному берегу впереди, зацепился за движение.
Там, у самой кромки воды, что-то темное и бесформенное шевельнулось. Я замер, вжимаясь в ствол дерева, сердце снова заколотилось. Зверь? Потом движение повторилось. Это было слишком медленно и неуклюже для животного. Это был человек. Он сидел на корточках, обхватив голову руками, и раскачивался из стороны в сторону.
Надежда, острая и болезненная, ударила в грудь. Я приоткрыл рот, но голос не слушался, застряв где-то глубоко внутри. Я сглотнул, собрал все силы и крикнул, не очень громко, больше похоже на сиплый выдох.
— Эй!
Звук моего голоса, первый человеческий звук за эту бесконечную ночь, показался мне чужим и хрупким. Темная фигура вздрогнула и замерла. Тишина длилась несколько долгих секунд, наполненных лишь шумом реки. Потом оттуда донесся сдавленный, испуганный вопросительный звук.
— Кто… кто там?
Голос был хриплым от слез или страха, но я узнал его. Не сразу, а через пару секунд, когда он снова крикнул, уже громче, обернувшись в мою сторону.
— Ты? Алмаз? Это ты? Алмаз Касымов, что ли?
Артем. Артем из нашего же 11 «Б». Не двоечник, но вечный троечник, парень из задних рядов, с которым мы за все годы учебы, кажется, не обменялись и парой десятков фраз. Он был из той компании, что болтала о мотоциклах и девчонках, в то время как я корпел над задачками. Сейчас его голос звучал как самая прекрасная музыка.
— Артем! Да, это я! — закричал я, выходя из тени деревьев. Он вскочил на ноги и, пошатываясь, сделал несколько шагов ко мне, а потом почти побежал, спотыкаясь о корни.
— Блин, как ты тут оказался? — выпалил он, уже в двух шагах, и в его голосе, хриплом и срывающемся, ясно слышались слезы.
Вблизи он выглядел еще хуже, чем я мог предположить. Его спортивные штаны были порваны у колена, майка висела клочьями. Он был босиком, а его ноги и руки, как и лицо, были исполосованы глубокими, грязными царапинами. Одна ссадина на щеке сочилась кровью. Но хуже всего были глаза. Широко распахнутые, полные такого немого, животного ужаса, что мне стало не по себе.
— Все, все кончено, мы умерли, мы в аду, — забормотал он, схватив меня за предплечье. Его пальцы впились в мою кожу, холодные и липкие. — Я видел, как все рухнуло, я, кажется, слышал крики… Это землетрясение, наверное, все разрушило, и мы здесь, в чистилище, или уже в преисподней…
— Артем, прекрати, — сказал я, пытаясь высвободить руку. Его истерика была заразительной, и мне с трудом удавалось гасить внутри поднимающуюся волну того же панического ужаса. — Мы не умерли. Посмотри на себя. Ты чувствуешь боль? Чувствуешь. Ты дышишь. Мы живые. Это просто… место.
— Какое место? — завыл он, не отпуская меня. — Какой лес? Где это, в Африке? Как мы сюда попали, а? Ты же тоже дома был! Я лег спать, и все, темнота, и я уже тут ползу, ору, а вокруг эти… эти звуки!
Он снова затрясся, и его рассказ, обрывистый и путанный, сложился в знакомую картину. Тот же провал в памяти. То же пробуждение в кромешной тьме. Та же беспомощная борьба с непроглядной чащей. Это открытие не успокоило, а наоборот, посеяло новый, леденящий страх. Это была не случайность. С двумя людьми, в одну ночь, в одном городе? Это был какой-то закономерный ужас. Но я отогнал эту мысль. Сейчас надо было успокоить Артема.
— Значит, мы не одни, — сказал я как можно тверже, наконец освободив свою руку. — Если мы оба здесь, значит, могут быть и другие. Надо их найти. А для этого надо держать голову в порядке.
Но он не слушал. Его мозг, более простой и привыкший к готовым шаблонам из фильмов и страшилок, нашел свое объяснение и цеплялся за него, как утопающий за соломинку.
— Мы умерли в один момент! Значит, в Алматы было что-то ужасное! Землетрясение, или бомба, или сель! Все погибли! А мы вот здесь, за свои грехи!
Я попытался возразить, привести доводы о нестыковках, о том, что это физически ощущаемый мир, но мои слова разбивались о каменную стену его веры в апокалипсис. На секунду я даже замер. А вдруг он прав? Никто же не знает, как выглядит ад. Может, именно так: темнота, джунгли, чужие голоса и этот липкий, тяжёлый ужас. Но тут же я отбросил эту мысль. Если это ад, то мы с Артёмом слишком молоды, чтобы попасть сюда за грехи. А если рай, то он точно не должен выглядеть как вонючее болото. Значит, это не то и не другое. Просто место. Страшное, чужое, но просто место.
Это начало бесить меня по-настоящему. Я только что начал брать себя в руки, строить планы, а он своим нытьём и этой религиозной паранойей тянул меня обратно в бездну. Он был живым воплощением того, как нельзя себя вести. Его паника была опасней любого хищника, потому что она отключала разум.
Но вместе с тем, само его присутствие, физическое, теплое, пусть и истеричное, меняло все. Я был не один. Это был факт. И этот факт, несмотря на всю раздражающую истерику Артема, придавал сил. Плечом к плечу, даже с таким товарищем, было не так страшно.
— Давай сначала приведем тебя в порядок, — вздохнул я, поняв, что переубедить его сейчас невозможно.
Я подвел его к воде и заставил промыть царапины, несмотря на его бормотание о том, что «в аду и вода кипит грешной кровью». Потом, стиснув зубы от досады, я оторвал от уже порванной пижамной футболки два относительно чистых лоскута и перевязал ему самые глубокие ссадины на ноге и руке.
— Теперь обувь, — сказал я. — Идти босиком нельзя.
Я заставил его сидеть и молчать, пока сам, уже набив руку, добыл кору и лианы. Изготовление второй пары сандалий заняло меньше времени. Артем наблюдал за мной тусклым, отсутствующим взглядом, изредка всхлипывая. Когда я протянул ему готовые сандалии, он безропотно, как ребенок, надел их.
— Видишь? — сказал я, пытаясь вложить в голос уверенность, которой сам не до конца чувствовал. — Мы можем что-то делать. Менять ситуацию. Мы не беспомощны.
Он посмотрел на свои ноги в грубых креплениях из коры, потом на меня. В его глазах на секунду мелькнуло нечто похожее на понимание, но тут же погасло, затопленное новой волной страха.
— Всё это бесполезно, — хрипло прошептал он. — Сандалии, перевязки… Мы всё равно умерли. Или скоро умрем. Просто ещё не поняли этого.
Я взглянул на его перекошенное от ужаса лицо, на его дрожащие руки. Во мне что-то ёкнуло — смесь жалости и глухого, растущего раздражения. Он был как воплощение той самой слабости, которую я боялся в себе больше всего.
— Посмотрим ещё! — бросил я, и мой голос прозвучал резче, чем я планировал. В нём не было ни бравады, ни особой надежды. Была лишь простая, упрямая констатация факта. Пока я дышу, пока могу думать и делать следующий шаг, игра не окончена. Его пораженчество было для меня таким же врагом, как тёмные джунгли вокруг.
— Идём, — добавил я уже твёрже, помогая ему подняться.
Я помог ему подняться. Теперь мы шли вдвоем. Я шел впереди, прощупывая путь посохом, он плелся следом, поскуливая и оборачиваясь на каждый шорох. Его страх был громким, навязчивым, он висел в воздухе между нами, как смрад. Но под этой тяжестью, странным образом, крепла моя собственная решимость. Я видел, во что превращается человек, отдающийся панике. И я поклялся себе, что никогда, ни при каких обстоятельствах, не стану таким. Это был не выбор сильного. Это был выбор выживающего. Артем стал моим антипримером, живым уроком о том, что первым делом нужно обуздать не джунгли, а собственный страх. И пока он шептал за моей спиной о конце света, я уже подсчитывал наши шансы и искал глазами место для возможного укрытия.
Мы шли. Молча теперь, если не считать его прерывистого дыхания и моих коротких команд: «Осторожно, корень» или «Здесь скользко». Мой мозг, освободившийся от попыток переубедить Артёма, снова заработал в привычном, аналитическом режиме. Но теперь он не искал созвездия или признаки цивилизации. Он работал над самой насущной проблемой: что делать?
План. Мне нужен был план. Любой путь без цели это блуждание, а блуждание в незнакомом месте рано или поздно заканчивается тупиком. Или чем похуже. Но чтобы составить план, нужно понимание. Понимания у меня не было. Нигде, ни в каких учебниках, не описывался алгоритм действий для семнадцатилетнего парня из Алматы, проснувшегося в неизвестных тропиках. Значит, понимание нужно было добывать самому. Собирать по крупицам. Каждый звук, каждое растение, каждый поворот реки это были данные. Данных было чертовски мало для построения стратегии выживания.
Мне нужно было быть внимательнее. Впитывать все. Запоминать. Это была знакомая деятельность, почти как подготовка к сложной контрольной. Только ставка здесь была не оценка, а жизнь.
Небо впереди начало светлеть. По крайней мере, теперь точно было понятно, что мы идем на восток. Не было алой зари, постепенно размывающей черноту. Скорее, густая, угольная тень просто начала редеть, переходя в грязновато серый цвет, как выцветшая ткань. Над рекой все еще висели чужие звезды, но их свет теперь казался бледным и больным.
Именно в этот момент, в этот переходный час между ночным кошмаром и дневной неизвестностью, Артём сломался окончательно. Его молчание, длившееся, может, двадцать минут, лопнуло, как переполненный пузырь.
— Я больше не могу, — простонал он, останавливаясь и тяжело облокачиваясь на ствол дерева. — Ноги горят, есть хочу, пить хочу… Идти по этому берегу можно вечность. Мы просто идем и идем, а конца не видно.
— Нужно просто продолжать, — ответил я, не оборачиваясь, всматриваясь в изгиб реки впереди. — Река куда то ведет.
— А может, она петляет по этому лесу кругами? — в голосе его снова зазвучали слезы и злость. — Мы уже час идем! Ничего не меняется! Только деревья да вода!
Он оттолкнулся от дерева и подошел к самому краю воды, глядя на быстрый, мутный поток. Потом повернулся ко мне, и в его глазах, помимо ужаса, появилось что то новое. Вызов. Слабая, истеричная попытка самоутверждения.
— Я же ходил на плавание, — сказал он, и голос его окреп. — Пять лет. Я умею, между прочим. А ты? Теорию кролем сдавал по учебнику?
Я промолчал, чувствуя, к чему он клонит.
— Это же очевидно! — он махнул рукой вдоль течения. — Плыть по реке в разы быстрее! Течение само понесет. Мы выплывем к людям за пару часов, а не будем тут неделю ползать! Я же говорю, я умею!
Теперь в его тоне слышалась даже какая то гордость. Он нашел, в чем превосходит «ботана». В практическом навыке. В смелости. Он, затравленный и плачущий Артём, сейчас казался себе смелее и решительнее меня, который только и делает, что осторожничает и «строит из себя поводыря». Это было его минутой мнимого превосходства, и он ухватился за нее, как за соломинку.
— Это не бассейн, Артём! — резко сказал я, наконец оборачиваясь к нему. — Посмотри на воду! Она мутная, ты дна не видишь. Течение быстрое. И ты не знаешь, что в ней плавает. Это самоубийство.
— Самоубийство это идти по корягам, не понимая куда! — парировал он. — Ты просто боишься! Боишься воды, как тот самый ботаник, которым и являешься!
Он с вызовом посмотрел на меня, затем решительно ступил в воду. Холод, должно быть, заставил его вздрогнуть, но он сделал вид, что ничего. Еще шаг. Вода достигла колен.
— Артём, прекрати! Вернись! — закричал я, делая шаг к берегу.
— Смотри, ничего страшного! — крикнул он в ответ, и вдруг, с какой то дурацкой, истеричной бравадой, шлепнул ладонью по воде, брызнув в мою сторону. Мелкие, грязные капли попали мне в лицо. — Видишь? Просто вода! Река! Не монстры!
— Это не шутки! — заорал я, уже не скрывая паники. Что то сжималось у меня внутри в ледяной ком. — Сейчас же выходи!
Но он только фыркнул, повернулся спиной ко мне и сделал еще несколько шагов, отталкиваясь от илистого дна. Вода дошла ему до пояса. Течение уже схватило его, начало разворачивать понемногу.
— Я поплыву немного вдоль берега, посмотрю, что там за поворотом! — прокричал он, уже не оборачиваясь. — Догоняй по берегу, если не тру…
Он не договорил.
Это произошло так быстро, что мозг отказался обрабатывать увиденное в реальном времени. Позже, в кошмарах, это будет растягиваться на долгие, мучительные секунды. В жизни же все уместилось в одно мгновение.
Прямо перед Артёмом, в том месте, где только что была лишь рябь от его движения, вода вдруг вздыбилась. Не всплеск, а именно вздыбилась, как будто из глубин рванулся наверх темный, массивный бугор. Раздался глухой, мощный шлепок, будто кто то хлопнул по воде тяжелым мокрым мешком. Я увидел, как Артём резко дернулся, его торс неестественно изогнулся, а голова запрокинулась назад. Он даже не крикнул. Точнее, крик начался и тут же был заглушен булькающим, захлебывающимся звуком.
Потом все превратилось в бурлящий котел. Темная вода вскипела белой пеной. В этой пене мелькнуло что то огромное, кожистое, цвета грязи и старого дерева. Хвост? Спина? Я не понял. Увидел лишь смутный, чудовищный контур, перевернувшийся с невообразимой силой. Был еще один звук, короткий и влажный, от которого у меня по спине побежали мурашки.
И затем хлесткий, громоподобный удар широкого хвоста по поверхности. Стена ледяной брызги и грязной воды накрыла меня с головы до ног, ослепив на секунду. Я инстинктивно зажмурился, отпрянул, поскользнулся и упал на колени.
Когда я протер лицо и снова смог смотреть, на поверхности уже почти ничего не было. Только бешено кружащаяся, постепенно успокаивающаяся воронка и клубящаяся в ней темная, густая муть, которая медленно расползалась, окрашивая воду в ржавый, бурый цвет. Круги расходились от того места, где только что стоял Артём.
На секунду воцарилась тишина. Даже лес притих. Потом снова застрекотали цикады. Жизнь продолжалась. Только плеск воды стал зловеще громким.
Я не помню, как встал. Не помню, как мои легкие набрали воздуха. Я помню только, как из моей груси вырвался звук, нечеловеческий, раздирающий горло рев.
— АРТЁМ!
Я кричал его имя снова и снова, пока голос не превратился в хрип. Я бежал по берегу туда, где еще колыхалась окрашенная водой, тыча перед собой посохом в пустоту, как будто мог нащупать его там, под водой. Но ответа не было.
Вода просто забрала его. Один неосторожный шаг, одна минута глупой бравады и всё. Не героическая смерть в борьбе. Не жертва ради других. Быстрая, жестокая и абсолютно бессмысленная. Его не стало за время, которое требуется, чтобы сделать вдох.
Я стоял на коленях в грязи у воды, дрожа всем телом, смотря на это ржавое пятно, которое постепенно размывалось и исчезало. В голове не было мыслей. Был только белый шум и ледяное, кристально ясное осознание, врезавшееся в сознание, как тот самый удар хвоста.
Это было первое правило. Оно не было написано нигде. Его не объявляли. Его просто продемонстрировали. Неизвестность убивает. Небрежность убивает. Природа здесь не друг, не враг, не декорация. Она просто есть. И она абсолютно безразлична к тому, умный ты или сильный, смелый или осторожный. Она просто действует по своим законам. А если ты их не знаешь или игнорируешь, она стирает тебя. Просто потому, что может.
Артём нарушил правило. И его не стало. Вся его паника, его страх, его глупая бравада испарились в один миг, оставив после себя только тишину и это ржавое пятно на воде, которое вот вот исчезнет навсегда. Я смотрел на это пятно, и во рту стоял вкус железа и горечи. Это был вкус самого дорогого урока в моей жизни. Я запомнил его навсегда. И не только ужас, не только бурлящую воду. Я запомнил, что не бросился за ним. Я остался на берегу. И это было правильно. Потому что иначе вода забрала бы нас обоих. Но от этой правильности было только гаже. Очки опыта я, конечно, получил. Много. Но очков репутации мне точно не прибавилось. Даже перед самим собой.

Глава 5: Точка сбора

Я не знаю, сколько просидел на коленях, глядя на воду. Вода уже смыла всё. Тело стало чужим, тяжёлым, холодным, будто вся кровь ушла в пятки. Потом желудок сжался в тугой, болезненный узел. Я отполз, успел. Меня вывернуло наизнанку. Рвота была сухой, жгучей, в животе не осталось ничего, только страх, и его тоже выворачивало наружу вместе с желчью. Я давился, кашлял, слёзы текли сами, смешиваясь с грязью на лице. Когда отпустило, я просто лёг на бок, прижался щекой к земле и дрожал. Мелко, непрерывно, как в лихорадке. Зубы стучали, хотя было душно и жарко.
В голове крутились обрывки, безумные, не связанные друг с другом. Ад. Может, он был прав? Мы в аду. Это и есть наказание. Смотреть, как твоего одноклассника разрывает чудовище. Или это чистилище, и мы проходим испытание. Артём не прошел. Его стерли.
Но сквозь тошноту и дрожь пробилась другая мысль. Чёткая, холодная, как лёд. Это не ад. Это просто место. Здесь водятся твари. Крупные, речные. Артём вошёл к ним в гости, устроил шум, забрался глубоко. И они его забрали. Потому что так устроено. Потому что здесь, если не знаешь правил, ты просто еда. Артём их не знал. Или не захотел знать. Результат: ноль.
Я заставил себя думать дальше, глубже, упираясь мысленным взором в эти сухие формулировки. Это был единственный способ не сойти с ума прямо здесь, на этом гибельном берегу. Если я позволю себе чувствовать, я стану таким же, как Артём. Заплачу, закричу, может, тоже брошусь в воду в отчаянии. И меня сотрут. Чтобы выжить, нужно было превратить ужас в данные. Скорбь в выводы.
Смерть Артёма перестала быть непостижимой трагедией. Она стала ключевой переменной. Самой важной точкой данных в моей формирующейся модели этого мира. Переменная №1: Присутствуют крупные водные хищники. Уровень угрозы: крайне высокий у кромки воды. Вывод: избегать непосредственного контакта с водой в реках. Держаться на значительном удалении.
Я медленно, очень медленно поднялся на ноги. Ноги подкашивались, но я устоял. Взял свой посох, который валялся рядом. Его знакомый вес в руке немного успокоил. Я больше не смотрел на реку. Я повернулся спиной к этому месту и сделал шаг. Потом еще один. Я уходил вглубь джунглей, подальше от воды, от этого ржавого пятна в памяти.
Теперь каждое движение было выверено до миллиметра. Я не просто ставил ногу. Я сначала простукивал палкой землю, смотрел, куда ступаю, прислушивался, озирался на триста шестьдесят градусов. Страх не исчез. Он преобразился. Из парализующего, животного ужаса он стал холодным, бдительным расчетом. Каждый шорох был не просто страшным звуком, а потенциальным источником данных, который нужно было идентифицировать и оценить.
Именно в таком состоянии, с обостренным до предела вниманием, я и заметил их. На мягком, влажном грунте в тени огромного папоротника отпечатался четкий след. След босой ноги человека. Этот след был меньше моего. Отпечатки были свежими, края еще не оплыли от влаги.
Вся моя новая, хрупкая решимость на миг дрогнула. В голове пронеслось: Туземцы? Другие выжившие? Опасность? Но прежде чем успела зародиться надежда или паника, сработал только что усвоенный механизм. Новые данные. Переменная №2: Присутствие других человеческих особей неизвестного происхождения и намерений. Уровень угрозы: неопределенный. Недостаточно данных для анализа.
Старый я, может быть, бросился бы по следам, надеясь на помощь, на спасение. Новый я, только что видевший, к чему приводит столкновение с неизвестным, замер. Я не стал приближаться к следам. Не стал их рассматривать. Я аккуратно, стараясь не оставить своих отпечатков рядом, обошел это место широкой дугой. Угроза неопределенна. Значит, ее надо избегать. Пока у меня нет информации, нет сил, нет понимания, любая встреча это непредсказуемый риск. Риск, цена которого теперь была мне известна.
Я двинулся дальше, уже не просто уходя от реки, а целенаправленно создавая дистанцию между собой и всем, что могло представлять опасность. Известной, как хищник в воде, или неизвестной, как хозяин того следа. Я шел тихо, пробираясь сквозь чащу, и в голове, поверх страха, уже выстраивался новый, жесткий алгоритм. Наблюдать. Анализировать. Избегать. Выживать. Смерть Артёма не сделала меня трусом. Она сделала меня параноидально осторожным учеником.
Небо посерело. Не рассвет, а так, угли догорели. По моим внутренним часам было около четырёх утра. То время, когда дома спишь без задних ног, уткнувшись в подушку, а город за окном замирает в идеальной, безопасной тишине. А здесь я шёл, спотыкаясь о корни.
Ночь продолжалась, а я еще даже не ложился. Но дело было не в сонливости. Мое тело, молодое и привыкшее к бессонным ночам перед олимпиадами, могло бы продержаться и дальше. Его подкашивало другое. Голод, который из фонового ощущения превратился в судорогу под ребрами. Жажда, обжигающая горло, особенно после приступов рвоты. И главное — адреналиновый крах. Та пустота и дрожь в коленях, которая наступает, когда тело, мобилизовав все ресурсы для бегства или борьбы, понимает, что опасность миновала, и обмякает. Я был выжат, как тряпка. Каждая клетка требовала отдыха, топлива, воды.
Идти дальше в таком состоянии было бы самой большой глупостью. Риск ошибки возрастал в геометрической прогрессии. Уставший мозг тупеет, внимание рассеивается. Можно споткнуться, упасть, сломать ногу. Можно не услышать приближающейся опасности. Можно, в конце концов, просто потерять сознание от истощения. И тогда конец. Я только что видел, как быстро и беспощадно этот мир наказывает за ошибки. Двигаться сейчас означало подписать себе смертный приговор.
Мне нужно было укрытие. Место, где можно было переждать, отключиться, хоть ненадолго восстановить силы. Я начал искать, методично и медленно, сканируя местность. В конце концов я нашел его. Два гигантских корня старого дерева расходились в стороны, образуя естественную нишу. Сверху нависал каменный уступ, покрытый мхом, создавая подобие крыши. Это была не пещера, а скорее глубокая, тесная расщелина, но она казалась идеальной. Защита с трех сторон и сверху.
Я подполз к ней и тщательно, с помощью палки, расчистил пространство внутри. Потом нарезал несколько колючих веток с ближайшего кустарника и соорудил из них подобие решетки, прикрывающей вход. Это не остановило бы крупного зверя, но должно было предупредить о вторжении шорохом и, возможно, отпугнуть мелких тварей. Мое первое жилище. Оно пахло сырой землей и гнилью, было тесным и неудобным, но в тот момент оно казалось мне самым безопасным местом на планете.
Перед тем как залезть внутрь, я сел у входа, прислонившись спиной к корню, и провел первую в своей жизни инвентаризацию выживания. Мысленно, по пунктам, как я делал с условиями сложной задачи.
Физическое состояние: крайнее истощение. Голод, жажда, легкое обезвоживание. Мелкие ссадины на руках и ногах. Температура в норме, признаков болезни нет.
Активные угрозы: крупные водные хищники (река). Наземные хищники (неизвестны, но вероятны). Неизвестные человеческие особи (следы). Ядовитые растения/насекомые (вероятны). Общее незнание среды.
Приоритеты на утро: номер один — найти безопасный источник воды (не река). Номер два — найти проверенную, безопасную еду. Номер три — продолжить разведку в направлении течения реки, сохраняя максимальную осторожность и маскировку.
Успехи: изготовление обуви, что позволяет передвигаться. Изготовление посоха-щупа. Умение различать некоторые опасности. Сооружение укрытия. Самое главное — факт того, что я все еще жив, все еще мыслю, все еще действую.
Этот сухой, безэмоциональный список успокоил меня больше, чем любые слова. Он превратил хаос в структуру. Выживание перестало быть чудом. Оно стало управлением ресурсами. У меня был крайне ограниченный ресурс сил, времени и знаний. Теперь у меня был и примитивный, но план по их распределению.
Я забрался в нишу, подтянул за собой колючую решетку, прижался спиной к прохладному камню и закрыл глаза. Я не уснул от усталости. Я отключился, как перегруженная система, когда кто то выдергивает шнур из розетки.
Но даже выключенный мозг продолжал свою работу. Сон был беспокойным. Он был обрывками, обжигающими осколками вчерашнего дня. Я снова видел огни ночного Алматы в окне, прямоугольник света от фонаря на полу. Цифры на электронных часах: 23:59. Они застыли, а потом начали таять, как будто их написали на льду. Потом возникало лицо Рустама с его снисходительной усмешкой. «По формулам не живут». И взгляд Жанны. Не вчерашний, жалостливый, а тот, из столовой, заинтересованный, изучающий. Он смотрел на меня сквозь пелену сна, и я не понимал, что в нем. Потом появлялся Артём. Сначала он говорил что то, но слов не было слышно, только шевелящиеся губы. Потом он поворачивался и шел в темную, спокойную на вид воду. И в тот миг, когда вода смыкалась над его головой, я просыпался.
Я вздрагивал, сердце колотилось, и несколько секунд я не понимал, где нахожусь. Потом ощущал тесноту ниши, запах земли, слышал уже привычный гул леса. И снова проваливался в полудрему, и все начиналось сначала. Это был не сон, а бесконечный цикл перезагрузки с одними и теми же фатальными ошибками в системе.
Я лежал в темноте своего убежища, и сквозь щели в колючей решетке пробивался уже не звездный и не утренний, а вполне дневной теплый свет. Я почти не выспался. Я почти не отдохнул. Но я пережил ночь. И в этом, как ни странно, уже была маленькая, горькая победа. Я управлял своим самым дефицитным ресурсом — временем, отведенным на восстановление, — как умел. Плохо, но этого хватило, чтобы встретить новый день в этом мире. День, в который нужно было решать новые задачи.
Резкий, пронзительный крик прямо над моим укрытием дернул меня из липкого кошмара. Рука сама схватилась за посох, лежавший рядом. Сердце бешено заколотилось, но на этот раз разум не допустил паники. Я замер, прислушиваясь. Крик повторился. Птица. Просто птица.
Свет, просачивавшийся сквозь мою колючую дверь, был довольно ярким. Значит, я проспал несколько часов. По ощущениям, могло быть часов одиннадцать. Тело ломило от неудобной позы и сырости, но острая, изматывающая дрожь ушла. Ее сменила тяжелая, свинцовая усталость и огонь в горле. Жажда.
Я осторожно отодвинул ветки и выбрался наружу. Лес предстал передо мной в дневном свете. Он не стал менее чужим или менее грозным, но теперь его можно было разглядеть. Гигантские деревья с гладкой корой и пышными кронами, лианы толщиной в мою руку, причудливые цветы, папоротники выше моего роста. И гам. Тот же оглушительный гам жизни, но теперь с другими, дневными голосами.
Первая задача, как я и планировал, вода. Но не река. Правило номер один было теперь высечено в памяти кровью. Я начал искать альтернативные источники. Искал скопления дождевой воды в чашевидных листьях, в углублениях на камнях. Наконец, на широком, кожистом листе, размером с автомобильный капот, я нашел ее. Чистую, холодную воду, собравшуюся после ночной влаги. Я аккуратно, чтобы не расплескать, поднес край листа к губам и сделал несколько мелких глотков. Вода имела легкий растительный привкус, но была свежей и желанной, как нектар. Я выпил все, что было, и почувствовал, как сухость в горле немного отступает.
Следующая задача была сложнее. Еда. Желудок скрутило от голода, напоминая о себе колючей болью. Я огляделся. Повсюду висели какие то плоды, ягоды, орехи. Но яркие, сочные, манящие гроздья я обошел стороной. Ярко-оранжевые гроздья висели так соблазнительно, что рука сама тянулась. Но в голове снова всплыла картинка из детской энциклопедии, которую я листал когда-то давно. Там были нарисованы красивые, аппетитные ягоды, а рядом череп и кости. И подпись: «Самые яркие — самые опасные». Я отдёрнул руку. Мой взгляд упал на невзрачный, низкорослый кустарник, усыпанный мелкими, тускло синими ягодами. На ветках сидели несколько маленьких, похожих на синиц, птиц, которые с аппетитом клевали эти ягоды.
Это было наблюдение. На его основе родилась гипотеза: если местные птицы едят эти ягоды, значит, они как минимум не смертельно ядовиты для теплокровных. Риск оставался. Птицы и люди устроены по-разному. Но это была рабочая гипотеза, основанная на данных.
Наступила стадия эксперимента. Я сорвал одну ягоду, раздавил ее между пальцами, понюхал. Запах был нейтральным, травянистым. Я нанес каплю сока на тыльную сторону ладони и подождал. Ни зуда, ни покраснения. Затем, сделав глубокий вдох, я положил одну ягоду на язык, стараясь не глотать сок. Вкус был кислым и терпким, как незрелая черника. Я подождал еще минут пять, прислушиваясь к себе. Ничего, кроме слюноотделения. Тогда я съел еще три ягоды. И еще пять.
Наблюдение за своим состоянием заняло около четверти часа. Ни тошноты, ни головокружения, никаких странных ощущений. Вывод: ягоды съедобны. Не особо питательны, не вкусны, но дают калории и, что важнее, психологическое ощущение того, что ты можешь добыть еду. Я собрал две пригоршни, аккуратно завернул их в большой лист и положил в импровизированный карман, сделанный из подола пижамной футболки.
Чувство, пусть и обманчивое, сытости придало мне сил. Ядро уверенности, крошечное, но твердое, сформировалось внутри. Я не был беспомощным. Я мог наблюдать, выдвигать гипотезы, проверять их и делать выводы. Мои знания, пусть и обрывочные, превращались в инструменты. Я стал первобытным ученым, а этот лес моей первой, самой опасной лабораторией.
Подкрепившись, я снова взял посох и осторожно, держась на почтительном расстоянии от кромки воды, продолжил движение вдоль реки. Теперь я не просто бежал от ужаса. Я шел с целью. Соблюдая правила. Урок был усвоен.
Шум леса постепенно начал меняться. Гул насекомых и птиц стал редеть, его начал перекрывать другой звук. Ровный, мощный, знакомый даже сквозь толщу листвы. Шум прибоя. Воздух тоже стал другим, тяжелая влажность джунглей смешалась с соленым, свежим бризом. Я шел быстрее, продираясь сквозь последнюю стену папоротников и лиан, и вдруг лес кончился.
Я замер на самой кромке, в тени последних деревьев. Передо мной расстилалась широкая полоса ослепительно белого песка, а за ней бескрайняя водная гладь. Море.
И тут до меня донеслись голоса.
Сначала это был просто неразборчивый гул, смешанный с рокотом волн. Потом слух начал вычленять отдельные ноты. Чей то прерывистый, истеричный плач. Громкий, нервный спор нескольких человек. И один голос, перекрывающий все остальные. Глубокий, властный, привыкший, чтобы его слушали. Рустам.
— Все сюда! Быстро, я кому сказал! Куда ты пойдешь?
— Но тут страшно, тут...
— Заткнись и иди сюда! Я сказал, блин, слушайте меня! Остаемся все здесь, и точка!
Я медленно перевел взгляд вдоль пляжа. Метрах в ста, у самой кромки леса, кучкой сидели и стояли люди. Шестеро. Я узнавал знакомые силуэты, мелькавшие в школьных коридорах. Они были в пижамах, в домашних футболках и шортах, босиком. Они выглядели растерянными, перепуганными, потерянными. А среди них, как скала среди волн, возвышался Рустам. Он был в спортивных штанах и майке, жестикулировал, пытаясь построить всех в подобие шеренги. Его лицо было красным от крика и усилия.
Во мне поднялась волна чувств, таких противоречивых, что я на мгновение растерялся. Первым было острое, почти физическое облегчение. Я не один. И все, кого я тут встретил — мои одноклассники. Мы разбросаны по этому лесу в одиночку. Кто-то уже собрался в группы. Наконец-то конкретные данные.
Потом пришло раздражение. Конечно, он. Конечно, Рустам сразу начал всех строить. Его решение для любой проблемы — крикнуть громче всех и заставить подчиниться.
Но следом за раздражением пришло холодное, аналитическое наблюдение. Я смотрел на него уже не как одноклассник, а как на явление. На элемент новой системы. Его метод — грубая сила и авторитет, основанный на страхе и привычке. В долгосрочной перспективе, в условиях реального выживания, где нужны не мышцы, а знания и организация, это неэффективно. Это ведет к конфликтам, к ошибкам из за слепого подчинения. Но в краткосрочной... прямо сейчас, когда группа в панике и ей нужен центр, точка сборки, хоть какая то видимость порядка, он был идеален. Он выполнял функцию. Пусть криво, но выполнял.
Я стоял в тени, не решаясь выйти. Прошло всего несколько часов, но я чувствовал, что между мной и этими людьми на песке пролегла пропасть. Они были все еще теми испуганными школьниками, выдернутыми из своих кроватей. А я... я был уже другим. Я был человеком, который своими руками делал сандалии из коры. Который провел первую инвентаризацию своих ресурсов. Который видел, как вода окрашивается в ржавый цвет. У меня за плечами был опыт одной смерти. И этот опыт сделал меня одиноким даже в толпе.
Я видел, как Рустам продолжал орать, пытаясь унять плачущую девчонку. Видел, как другие бестолково переглядывались. И я понял, что выйти к ним — значит снова вступить в старую игру. Но альтернативы не было. В одиночку я был уязвим. Вместе — шанс выжить возрастал. Даже с Рустамом во главе.
Я сделал глубокий вдох, почувствовав под ногами упругость самодельных сандалий. Я не был тем Алмазом, который стоял у доски. Я был тем, кто эту ночь прошел. И теперь мне предстояло вступить в новую фазу игры.
Я сделал шаг из тени джунглей на горячий песок. Игра началась. На этот раз я знал хотя бы одно правило: здесь ошибаются только один раз.

Глава 6: Хрупкий порядок

Они столпились у кромки леса, будто пытаясь согреться, хотя было жарко. Сквозь грязь и растерянность я узнал их всех. Рустам, красный от крика, его спортивное тело было напряжено до дрожи. Рядом Дина, обхватив колени, молча смотрела в песок, ее идеальная прическа взлохмачена. Арман Аветисян смотрел в никуда пустыми глазами. Берик Толегенов стоял поодаль. Ерлан Нурпеисов что-то бормотал себе под нос. Оксана Коваленко рыдала, уткнувшись в колени, ее домашняя майка и шорты порваны и в грязи. Они выглядели сломленными, выдернутыми из постели и брошенными в чужой мир.
Рустам заметил меня первым. Его взгляд, полный злости и беспомощности, упал на меня, и в нем тут же вспыхнуло знакомое презрение. Словно мое появление было личным оскорблением.
— Касымов? — прохрипел он. — Ты где шлялся? Пока мы тут собираемся, ты, как обычно, в кустах формулы выводил?
Я не ответил. Я просто подошел ближе, давая им разглядеть меня. Мои самодельные сандалии из коры, посох в руке, лицо, наверное, такое же грязное, но в глазах уже не было той животной паники, которая читалась в их взглядах. Я видел, как они, особенно Дина, скользнули взглядом по моим ногам. У них не было даже этого.
— Я шел вдоль реки, — сказал я просто. — Искал людей. Нашел.
— Мы тут уже полчаса! — Рустам махнул рукой, как будто это было достижение. — Я всех собрал! Пока ты…
— Пока я искал воду и что-нибудь съедобное, — перебил я его ровным тоном. Внутри все сжалось, но голос не дрогнул. Я вытащил из-за пазухи сверток из большого листа и развернул его. Там лежала пригоршня сизых ягод. — Вот. Можно есть. Проверил.
Это подействовало сильнее любых слов. Шесть пар глаз уставились на ягоды с таким голодом и надеждой, что мне стало не по себе. Даже Оксана подняла голову.
— Воду тоже нашел, — добавил я. — Не в реке, она опасна. В больших листьях. Конденсат.
Рустам сглотнул. Его попытка сохранить лицо была почти комичной. Он был сильным, но сейчас сила уступала простой, практической пользе.
— Ну… молодец, — процедил он. — Отдай сюда. Будем делить.
— Обязательно поделим, — парировал я, но не вызовом, а констатацией. — Но для начала нужно договориться. Как будем жить. Пока нас не найдут.
Последняя фраза вырвалась сама собой. Я еще не был готов отказаться от этой надежды. Да и они все в нее цеплялись, это было видно. Слова «пока не найдут» заставили их встрепенуться.
— Договориться? — Рустам фыркнул. — Я тут главный, вот и весь договор.
— Главный для чего? — спросил я, наконец глядя ему прямо в глаза. — Чтобы кричать? Чтобы раздавать приказы, куда идти, если сам не знаешь? Мы не знаем, где мы. Мы не знаем, что здесь опасно... — я чуть не проговорился об Артеме, но вовремя остановился. — Нам нужны правила. Чтобы выжить. Чтобы дожить до спасения. Потом, когда нас спасут, будем выяснять, кто главнее.
В глубине души я уже сомневался в спасении. Но они, эти шестеро с пустыми глазами, нуждались в этой леске. И я использовал ее.
— Какие еще правила? — буркнул Рустам, но уже без прежней уверенности. Он видел, что другие слушают меня. Дина кивнула, едва заметно. Берик молча наблюдал.
— Первое, — начал я, отчеканивая слова. — Ничего не трогаем и никуда не идем, если не уверены, что это безопасно.
— Второе, — уже проще произнёс я. — Работаем все. По силам и по уму. Кто что умеет. Не можешь таскать тяжести — собирай ягоды или воду.
— Третье. Решения — общие. Не нравится приказ — оспариваем. Аргументами, а не кулаками.
Рустам скривился. Я сделал паузу, переводя взгляд с одной девушки на другую, на Оксану, которая съежилась, и на Дину, которая смотрела на меня с неожиданной внимательностью. Потом я снова посмотрел на Рустама, прямо, без вызова, но и без страха.
— И четвертое. Самое главное. Девушек не трогать. Вообще. Никак. Это не обсуждается.
Тишина повисла густая, нарушаемая только шумом прибоя. Оксана всхлипнула. Дина замерла. Рустам нахмурился, его мозг, привыкший к простым схемам, работал. Он понял подтекст: если он хочет быть «главным», «защитником», то это правило должно работать. Иначе его авторитет рухнет в первую же ночь. Это было логично. Даже ему.
— Естественно, — хмуро выдавил он, избегая моего взгляда. — Дураком нужно быть, чтобы тут еще и по бабам распыляться. И так проблем выше крыши.
— Значит, договорились, — сказал я, не давая ему развернуться. — Поддерживаете?
Кивнули все. Даже плачущая Оксана. Дина сказала тихо, но четко: «Поддерживаю».
Это был наш первый закон. Конституция, написанная на песке. Мы еще верили, что она временна.
— Теперь задачи, — продолжил я, чувствуя, как хрупкая уверенность наполняет меня. Я показал на ягоды. — Это еда. Надо найти больше. Я покажу, какие безопасные. Воду будем собирать с больших листьев по утрам. И нужно сделать сигнал. Огромную надпись SOS на песке, из веток и камней. Чтобы было видно с воздуха. Нас нет дома уже больше наверно 12 часов. По всем правилам нас должны искать. Возможно с самолетом.
Я не рассказал им про Артема. Не рассказал про странные звезды. Не рассказал, что в душе уже почти не верил в самолет. Эти знания были бы динамитом, брошенным в нашу хрупкую, только что созданную общность. Сначала надо было дать им опору. Дать им работу. Дать им иллюзию контроля. А там… там будет видно.
Я думал о нас, о семерых таких разных и таких же потерянных одноклассниках, и понимал, что сделал первый шаг в новую игру. Не в игру «против Рустама». В игру под названием «племя». И от того, по каким правилам мы будем в нее играть, зависело, выживем ли мы завтра.
Слова «правила» и «задачи» подействовали, как холодный душ. Паника не ушла, но отступила, уступив место простому действию. Рустам, почувствовав, что инициатива может ускользнуть, тут же рванул вперед.
— Ладно, теоретик, законы приняли, — проворчал он, окидывая всех властным взглядом. — Теперь работа. Девчонки, вы на песке. Собирайте все темные ветки, камешки, ракушки. Все, что контрастирует с песком. Будем выкладывать знак, чтоб с воздуха видно было. Берик, ты им помогай, что потяжелее. Мы с мужиками за провиантом.
Он кивнул на меня, Ерлана и Армана. Распределение было грубым, но логичным. Дина и Оксана молча кивнули, Берик без слов встал рядом. Видно было, что сама возможность что-то делать, даже просто собирать хворост, уже была для них спасением от парализующего страха.
Мы ушли в сторону от реки, туда, где я ранее заметил заросли с теми сизыми ягодами. Рустам шел впереди, выпрямив плечи, играя роль проводника и охотника, хотя вел он нас по моим следам. Я молчал. Сейчас его крикливость была даже полезна — она давала другим иллюзию порядка, четкой команды. Мы шли, и я показывал им кусты. Ягоды были сочные, кисловатые, но после долгого голода казались даром богов. Мы ели сами и наполняли большие листья, чтобы нести назад.
— А эти что, тоже есть можно? — спросил Ерлан, показывая на ярко-оранжевые гроздья на соседнем кусте.
— Нет, — ответил я твердо, вспоминая урок биологии. — Яркий цвет в джунглях часто означает яд. Отравление сейчас будет смертельным. Только те, что я показал.
Рустам фыркнул, но спорить не стал. Он сам не знал, что ядовито, а что нет. Его авторитет пока держался на силе и громкости, а не на знаниях.
Пока мы собирали ягоды, мой взгляд упал на валявшиеся повсюду пустые скорлупки кокосов, расколотые, видимо, какими-то животными.
— Это пригодится, — сказал я, поднимая одну половинку. Она была твердой, как чашка. — В них можно собирать и хранить воду. Кипятить даже.
— Кипятить? — переспросил Арман, впервые оживившись. — А зачем?
— Чтобы не подхватить заразу, — пояснил я. — Вода в листьях чище, но и ее лучше прокипятить. Убьет микробы.
Рустам скептически покосился на скорлупу, но кивнул.
— Таскайте. Лишним не будет.
Мы вернулись в лагерь через пару часов, нагруженные ягодами и десятком скорлуп. Девочки под руководством Дины, которая, казалось, нашла свое призвание в организации, уже почти выложили на песке гигантские буквы «SOS» из веток и темных камней. Работа успокаивала. Оксана уже не рыдала, а сосредоточенно носила ракушки.
Огонь оказался нашей главной неудачей. Трение палок, которое так легко давалось киногероям, на деле было мучительным и бесплодным. Мы сменяли друг друга, пока руки не покрывались волдырями, но кроме легкого едкого дымка ничего не выходило. Даже Рустам, яростно крутивший палку, в итоге швырнул её в песок с проклятьем. Без огня мы были беззащитны.
Именно в этот момент из чащи, спотыкаясь и держась за руки, вышли двое. Тимур Аскаров и Роза Калиева. У Тимура на лице была знакомая ухмылка, сбитая набок смесью страха и азарта, а Роза, хрупкая девочка в разорванной домашней одежде, почти слепая без своих очков, которые она судорожно поправляла.
— Народ! — крикнул Тимур, и в его голосе прозвучала такая искренняя, знакомая, своя радость, что у меня на мгновение перехватило дыхание, а сердце сжалось от внезапного, почти болезненного облегчения. Тимур. Друг. Яркое доказательство, что прежний мир не растворился полностью.
Радость была короткой, но яркой. Объятия, смех, слёзы. Роза бросилась к девчонкам. Тимур же, осмотрев наш лагерь и бесплодные попытки с огнём, выдал вердикт, глядя на меня с озорной искоркой:
— Ребята, у вас даже точки сохранения нет. Полный хардкор.
Эти дурацкие слова прозвучали как самая разумная вещь на свете. Пока он был рядом, часть меня, помнившая о сырниках и видеоиграх, могла дышать.
И тут мой взгляд упал на очки Розы. Солнце стояло высоко, почти в зените, его лучи буквально жгли кожу.
— Роза, можно твои очки? — попросил я.
Она растерянно сняла их и протянула. Стеклянные линзы с диоптриями были выпуклыми. Я взял скорлупу кокоса, нащипал в нее сухого мха и мельчайших волокон с коры, сделал гнездо для трута. Потом, подозвав Тимура, попросил его держать скорлупу.
— Что задумал, Эйнштейн? — поинтересовался он.
— Сейчас увидишь.
Я повернул очки линзой к солнцу и начал ловить луч, направляя его на кучку трута. На скорлупе появилось крошечное, ослепительно яркое пятно света. Я держал очки максимально неподвижно, чувствуя, как дрожат руки. Секунда, другая… От трута пошел едва заметный дымок. Потом он стал гуще. И вдруг — крошечный, ярко-алый уголек прожег черную точку и разгорелся, подхваченный сухим мхом. Я осторожно подул.
И он вспыхнул.
Первый огонь. Небольшое, но настоящее, живое пламя, танцующее в скорлупе кокоса. Воцарилась абсолютная тишина. Все замерли, глядя на этот маленький, теплый, невероятно важный язычок. Потом раздался общий выдох. Оксана заплакала, но теперь это были слезы облегчения. Роза смотрела на свои очки, как на волшебный артефакт.
— Блин, — прошептал Тимур, глядя на огонь. — Это же чистый крафт. Прямо как в «Майнкрафте». Респект.
Рустам первым нарушил тишину, хлопнув меня по плечу так, что я чуть не уронил скорлупу.
— Ну наконец-то! Я же говорил, что-то придумаем! Молодец, Алмаз, глаз-алмаз! Теперь быстро, дров! Больше дров! Берик, Ерлан, не стойте!
И снова он командовал, присваивая себе успех. Но сейчас это уже не имело значения. Огонь горел. Мы подбросили в него сухих веток, развели небольшой, но стабильный костер. Это был перелом. Психологический рубеж. Мы были не просто кучкой потерянных детей. У нас был огонь. Цивилизация началась с этой искры.
Дальше всё пошло, как по накатанной, но теперь с энергией, подпитанной надеждой. Я объяснил, как кипятить воду в скорлупах, ставя их на камни у края костра. Мы соорудили простейшие навесы из крупных листьев и жердей, чтобы укрыться от ночной влаги. Дина, с одобрения Рустама, взяла плоский кусок коры и острым камнем начала делать на ней зарубки — учёт ягод, скорлуп, «смен» у костра. Всё это происходило по моим тихим подсказкам, но озвучивал и приказывал Рустам. Он был нашим голосом и кулаком. А я стал мозгом. И это всех устраивало.
Перед сном Тимур, укладываясь под навес, пробормотал себе под нос, глядя на звезды, которых еще не было видно из-за дыма костра:
— Очки опыта за день… Рустам — плюс десять за лидерство и мотивацию. Алмаз — плюс пятьдесят за крафт огня и варов. Дина — плюс двадцать за организацию. Остальным — по пять за выживание… Пока лидирует Рустам, но геймплей говорит, что спец по крафту — это имба на долгой дистанции.
Я услышал это. И впервые за этот долгий, бесконечный день слабо улыбнулся в темноте. Тимур, как всегда, сводил всё к игре. Может, он был не так уж и не прав. Просто игра эта была на выживание. И самый ценный ресурс в ней оказался не сила, а знание. Искра, разожженная силой мысли, горела теперь в нашем общем костре, освещая усталые, но уже не совсем безнадежные лица моих одноклассников. Мы сделали первый шаг из каменного века. Пусть крошечный. Но свой.
Когда дым костра рассеялся, я впервые увидел небо целиком. Оно было чужим. Я искал Большую Медведицу, Орион, хоть что-то знакомое — и не находил. Только незнакомые, слишком яркие созвездия. Тихий ужас от этой потерянности был страшнее голода. Они ещё верили в спасение. А я уже знал: мы были нигде. Надеяться было не на кого. Только на себя, на огонь и на хрупкие правила. Стало холодно, и я придвинулся ближе к теплу нашего одинокого костра в чужой вселенной.
Утро второго дня началось с труда. Запас ягод подходил к концу, но мы уже знали, где их искать. Дина с её скрупулёзной аккуратностью вела «учёт» на коре: черточки за черточкой, порции на человека. Это казалось смешным, но дисциплинировало. Рустам громогласно объявлял, что пора за ягодами, и мужики, включая меня, шли в уже знакомые заросли. Он же, с помощью Берика, начал сооружать нечто вроде постоянного навеса, каркас из жердей, прикрытый листьями. Работа, физическая и понятная, была лучшим лекарством от страха. Мы были заняты, и это спасало.
Именно тогда, когда солнце поднялось высоко и пекло уже невыносимо, на краю пляжа, оттуда, где берег уходил вдаль, показались три фигуры. Они шли медленно, цепляясь друг за друга, но не так, как мы в первый день. Они шли целенаправленно. Мы все замерли, вглядываясь. Тимур первым вскочил.
— Свои! — закричал он. — Ещё свои!
Это были Жанна Агеева, Вика Ким и Сергей Лопатин. Вид у них был потрёпанный, одежда в грязи и порезах, но в их глазах не было той всепоглощающей паники, которую я видел у других. Была усталость, натянутая, как струна, собранность. Особенно у Жанны. В руках она несла странный свёрток из больших листьев. Сергей, наш тихий биолог, оглядывал прибрежную растительность с профессиональным, хотя и измученным интересом. Вика, увидев нас, махнула рукой, и на её лице появилась тень прежней, деловой улыбки.
Их приход стал огромным облегчением. Жанна, Сергей и Вика нашли друг друга почти сразу. Сергей, как биолог, определил безопасные растения, Жанна взяла на себя логистику, Вика — заботу о духе. Исследуя побережье, они вышли на наш дым.
— Вы огонь развели, — сказала Жанна, её серые глаза внимательно изучали кострище, наши навесы, скорлупы с водой. В её голосе я услышал не зависть, а одобрение. — Умно. Мы пытались трением, но…
— А у нас тут свой Архимед, — хмуро, но с ноткой гордости, вставил Рустам, кивнув в мою сторону. — Очками высек.
Жанна посмотрела на меня. Не так, как тогда в столовой. И не так, как в классе. Это был взгляд равного. Того, кто тоже прошёл через ночь и принял свои решения. Я кивнул в ответ, и чего-то внутри ёкнуло — смесь старой симпатии и нового уважения.
Вика мгновенно включилась в дела. Она обошла всех, узнала, кто что делал. Дина, увидев в ней родственную душу, сразу показала свою «учётную книгу». Сергей, обменявшись парой фраз с Тимуром, ушёл осматривать окрестности в поисках полезных растений или материалов.
Наша группа выросла до двенадцати человек. Энергия изменилась. Появилось больше разговоров, пусть тихих и осторожных. Появилась специализация. Сергей стал нашим ботаником и скаутом. Вика и Дина образовали что-то вроде штаба по быту.
Последних троих — Адиля, Илью и Анару Жумабаеву — мы нашли на закате. Они брели, цепляясь друг за друга, на последних силах. Адиль был почти без сознания, Анара — в ступоре, а в глазах обычно весёлого Ильи читался чистый ужас. Они шли на дым, как на последнюю надежду.
Их приняли, усадили у огня, напоили кипячёной водой, накормили ягодами. Молча, без лишних слов. Вика и Оксана помогли Анаре устроиться поудобнее.
Так, к концу второго дня, на пляже нас было пятнадцать. Пятнадцать человек из нашего 11 «Б». Мы не произносили это вслух, но в тишине между разговорами каждый, наверное, вел этот беззвучный подсчет. Двадцать минус пятнадцать. Пятеро отсутствующих. Мы не знали, где они. Живы ли. Мы не говорили об этом, потому что нечего было сказать. Их пустые места в нашем круге у костра были красноречивее любых слов.
Я знал судьбу одного. Артёма. Темная вода и ржавое пятно навсегда врезались в память. Но о других четверых — ничего. Может, они тоже бродили по джунглям, как мы когда-то. Может, нашли свой уголок и выживали там. С каждым днем, с каждым наступавшим вечером, когда из чащи не выходил ни один новый, измученный одноклассник, эта надежда становилась все призрачнее, тише, пока не превратилась в смутную, почти стыдную мысль где-то на задворках сознания. Но пока что мы просто радовались, что нашли друг друга. Что нас стало больше. Что против враждебного мира мы теперь — не горстка растерянных детей, а группа. Почти что отряд. Это знание грело сильнее костра.
Распределение ролей сложилось стихийно, но разумно, будто невидимая рука расставляла нас по местам.
Илья и Сергей стали добытчиками и исследователями. Один — технарь, другой — естествоиспытатель.
Вика и Дина — хозяйками и управительницами. Они распределяли задачи, следили за запасами, поддерживали порядок.
Адиль — переговорщиком и миротворцем. Он гасил мелкие трения, которые неизбежно возникали от усталости и страха.
Рустам оставался силовой компонентой, голосом, который озвучивал решения (часто подсказанные другими) и который обеспечивал ощущение безопасности простым фактом своего присутствия.
Я стал мозгом. Стратегом. К моему мнению стали прислушиваться, когда нужно было решить, где искать новые ресурсы, как улучшить укрытие, как распределить дежурства. Я не командовал. Я предлагал. И мои предложения работали.
Между нами, помимо общей борьбы, стали возникать и другие связи. Робкие, смущённые. Тимур, как всегда, шутил с Розой, и та начинала улыбаться. Берик молча помогал Дине, когда та не могла справиться с тяжелой веткой. И я… я ловил себя на том, что ищу взгляд Жанны. Наши разговоры были редки, кратки и всегда по делу: об устройстве водосбора, о признаках съедобных кореньев, о наблюдениях за приливами. Но в них не было прежней снисходительности или игры. Было взаимное уважение. Она видела во мне не ботана, а союзника по разуму в мире, где разум оказался самым дефицитным ресурсом. А я в ней… видел того, с кем можно было думать вслух. Это было дорогого стоит.
По вечерам, у костра, когда основные дела были сделаны, наступало время тихих разговоров. Кто-то вспоминал дом. Кто-то строил планы на завтра. Адиль осторожно высказывал идеи, как лучше организовать быт, чтобы избежать обид. Рустам, сидя в центре, кивал, давая понять, что это его воля. Система работала. Хрупкая, держащаяся на страхе, надежде и простой необходимости выжить, но работала. Мы стали прото-обществом. Племенем, затерянным на краю чуждого моря под незнакомыми звёздами. В нём было место для силы, для ума, для дипломатии и для простого человеческого труда.
Я смотрел на эти лица, освещённые дрожащим светом пламени, и чувствовал странную, новую ответственность. За них. За этот маленький, хрупкий мирок, который мы создали из ничего. Мы ещё верили, что нас спасут. Даже я в глубине души надеялся. Мы ещё не знали, что спасать нам придётся себя самих, день за днём, и что самое страшное испытание придёт не из джунглей и не с моря, а изнутри этого самого, только что родившегося племени. Но пока костёр горел, а над нами сияли чужие, но уже почти привычные созвездия, можно было позволить себе думать, что мы справимся. Все вместе.
Дни сливались в череду похожих друг на друга суток, отмеряемых восходом, работой и закатом. Мы уже не были просто кучкой выживающих. Мы обустраивались. По предложению Ильи и Сергея мы соорудили примитивный, но работающий водопровод из расщепленного бамбука, который капля за каплей собирал воду с крупных листьев в скорлупки. Ловушки, усовершенствованные Тимуром по «гайдлайнам из игр», начали приносить первую мелкую дичь. С помощью самодельных гарпунов наловчились ловить рыбу у берега. У Дины на коре появились целые колонки учетов: вода, ягоды, дрова, дежурства.
Наше общество работало. Но, как и любое общество, оно начало порождать трения. Усталость копилась, нервы были натянуты. Мелкие споры из-за дележки, из-за того, кто сегодня чистит рыбу или идет за хворостом, возникали все чаще. Адиль, наш миротворец, работал не покладая рук, улаживая их тихим, убедительным словом.
Но главная трещина пролегала между мной и Рустамом. Вернее, в его голове. Он всё больше тяготился тем, что настоящая власть — власть идей, решений, которые меняли нашу жизнь к лучшему, — исходила не от него. Он был громким голосом, сильными руками, но мозг… мозгом был я. И это его бесило.
Он начал саботировать. Открыто, грубо. Когда я предложил начать строить более капитальное убежище на случай сезона дождей, который, по наблюдениям Сергея, мог быть не за горами, Рустам фыркнул:
— Какое еще убежище? И так норм. Нечего силы на ветер кидать. Нас скоро уже найдут и спасут.
Но группа, привыкшая, что мои предложения работают, поддержала меня. Дина кивнула, сказав, что это логично. Илья уже начал в уме чертить план. Рустам увидел это и стиснул зубы. Его авторитет держался на силе и первенстве, но против холодной, неоспоримой пользы он был бессилен. Он уступил, но в его глазах застыла обиженная, злая обида.
Он стал вести себя наглее. Присваивал лучшие куски еды под предлогом, что «охотнику нужно больше сил». Отдавал приказы ещё более грубо, почти оскорбительно, особенно тем, кто не входил в его ближний круг — Ерлану, Арману, Анаре. Но главное — его взгляд изменился. Особенно когда он смотрел на девушек. Раньше это было просто грубоватое внимание. Теперь в нем появилось что-то тяжёлое, собственническое. Он оценивал их, как вещь. Чаще всего его взгляд останавливался на Жанне. На её прямой спине, на сосредоточенном лице, на той внутренней силе, которую не могли скрыть даже рваная одежда и грязь под ногтями. В его взгляде читалась не просто похоть, а злость. Злость на её независимость, на её ум, на то, что она, как и я, была ему не по зубам в открытом споре. Я замечал это. Каждый раз, когда он смотрел на неё, у меня внутри всё холодело. Но предъявить было нечего. Только взгляд. Только неприязненное, щемящее предчувствие.