За полгода до моста я был нормальным.
Это смешное слово — «нормальный». Что оно значит? У меня была работа в IT-компании, жена Катя, ипотека на двадцать лет и привычка пить кофе по утрам, глядя в окно на серые многоэтажки. Я был как все. Вписывался в статистику.
Потом меня сократили.
Сначала я не придал значения. Найду другую. Рынок большой. Но проходили недели, резюме улетали в пустоту, деньги таяли. Катя говорила: «Ничего, прорвемся». Но я видел, как она смотрит на мою спину, когда я сижу за компьютером. В этом взгляде не было злости. Была жалость. А жалость хуже презрения.
Потом ушел Катин отец. Инфаркт. Скорая не успела.
Катя держалась. Она вообще была крепкая. А я сломался.
Я не поехал на похороны. Сказал, что плохо себя чувствую. Я действительно плохо себя чувствовал. Только внутри. Там, где не мерят температуру.
Она вернулась с кладбища, села на кухне, и я впервые увидел, как она плачет. Без звука. Просто слезы текут по щекам, падают в чашку с остывшим чаем.
Я хотел ее обнять. Но не смог встать с дивана. Ноги не слушались. Или голова?
— Ты эгоист, — тихо сказала она тогда. — Ты думаешь только о себе.
Она была права. Я думал о себе. О том, как мне больно. О том, что я неудачник. О том, что не смогу дать ей счастья.
Через месяц она собрала вещи.
— Саша, я не могу так, — сказала она в дверях. — Я люблю тебя, но я не могу смотреть, как ты тонешь. Тянешь меня за собой.
Дверь закрылась.
И мир стал сжиматься.
Сначала ушел звук. Потом цвет. Потом вкус. Я ел, потому что надо. Дышал, потому что организм еще работал. Но внутри была пустота. Абсолютная, звенящая пустота.
Мысли стали вязкими. Они ползли медленно, как мухи по стеклу. Я вспоминал Катю — и не чувствовал ничего. Я вспоминал работу — и не чувствовал ничего. Я смотрел в окно — и видел только серую муть.
А потом появилась точка.
Она висела где-то в голове, маленькая, черная. Я смотрел на нее, и она росла. Точка стала пятном. Пятно стало бездной.
И бездна сказала: «Иди».
Я пошел.
На мост.