Папа

Папа

Слёзы — это не слабость, это то, что остаётся, когда всё остальное ушло.

Лёва проснулся раньше всех — на часах ещё даже семи часов не было. Он мягкими шагами прошёл по холодному кафельному полу к комнате родителей. Мама спит на кровати, а вот папа лежит на полу, укрывшись одним пледом, — заметил Лёва, заглянув в комнату через небольшую щель между дверью и стеной.

Они как обычно ссорились. Как и вчера. И позавчера. Они вообще всегда ругаются. И дома, и на улице, даже когда они в разных местах, даже тогда, они умудряются поссорится. Мама всегда орёт на папу, а он просто стоит и слушает это, опустив глаза...

Лёва вздохнул и вернулся к себе в комнату. Сна не было ни в одном глазу. Следующие два с половиной часа он провёл за рисованием. Рисовать — вот то, что получалось у него лучшего всего. У Лёвы было несколько больших наборов цветных карандашей, подаренные дальними родственниками, не знающими, что подарить; кроме карандашей у него было две коробочки гуаши, которой он почти не пользовался — красками он не рисовал.

— Доброе утро, — прервал тишину мягкий голос отца, — ты чего не спишь? — на часах было около девяти часов утра.

— Не знаю, мне что-то не спалось. — ответил Лёва.

— Ладно... — Папа подошёл и потрепал сына по голове. — я сейчас завтрак готовить буду, если хочешь — присоединяйся.

— Сейчас, пап, только дорисую. — отозвался Лёва.

Папа посмотрел на рисунок, лежащий на столе. На нём был нарисован он, лежащий на полу и улыбающийся, и мама, лежащая на кровати с очень недовольным лицом.

— Это я, а это мама? — спросил отец.

— Да.

— Очень... классно получается... — ответил он и поспешил скрыться на кухне — крохотная слезинка проползла по его щеке.

На завтрак были блины, традиционное субботнее блюдо, — каждая суббота начиналась с большой тарелки свежеиспечённых блинов. Ответственным за их приготовление всегда был отец, каждое субботнее утро он вставал у плиты, прямо под лучами восходящего солнца, а рядом всегда сидел Лёва, мальчик иногда помогал отцу в готовке: подавал продукты, помогал замешивать тесто, а иногда даже сам переворачивал блины.

— Лёв, подай масло, будь так добр, — попросил отец.

Мальчик открыл ящик над раковиной — с трудом конечно, при росте в сто двадцать шесть сантиметров это довольно проблематично, — и достал оттуда почти пустую бутылку подсолнечного масла.

— Спасибо, — поблагодарил его отец.

Скрипнула дверь в спальню. Отец вздохнул. На кухню зашла мама.

Папа, — заметил Лёва, — изо всех сил старался избегать мамы. Он пробурчал себе под нос что-то похожее на "Доброе утро" и отвернулся от неё. Как-будто её нет на кухне. А она есть.

Ещё несколько минут назад на кухне царило спокойствие и семейная идиллия — отец и сын соблюдают традицию — пекут блины. Но после того, как на кухне появилась мама, спокойствие и семейная идиллия бесследно исчезли. Теперь на кухне царствовало напряжение — все молчали, и тишина ещё больше давила на троих членов семьи.

Блины получились восхитительными, как, впрочем, и всегда. Если талантом Лёвы было рисованием, то талантом его отца можно было назвать готовку.

— Всем приятного аппетита, — сказала мама, беря один блин и кладя его на тарелку.

— Спасибо, — отозвался Лёва.

Отец что-то буркнул себе под нос, так, что никто и не услышал, что именно.

Завтрак прошёл в тишине. Лишь несколько раз прозвучали дежурные фразы, по типу "Как спалось?", "Что-нибудь снилось?", "Как настроение?".

После завтрака все разошлись по комнатам: Лёва отправился рисовать, мама обратно в спальню, а отец решил выйти прогуляться, а заодно выбросить мусор.

Вернулся он только через полчаса. Выглядел он как пристыженная собака. Он помялся на пороге, нехотя снял куртку и ботинки, а потом насилу зашёл в спальню, сел на край кровати, взял лежащую на тумбе книгу и погрузился в чтение.

Последние несколько месяцев родители Лёвы жили именно так — как враги. Как-будто они ненавидели друг друга. Между ними словно вспыхнула невидимая детскому взгляду война, самая беспощадная и кровавая война за всю историю человечества. Война, которая поражает всех, кто стоит рядом. Наверное, ударная волна поразила и меня, — размышлял Лёва.

Когда же закончится эта ужасная война? И, что важнее, как она закончится? Лёва не хотел об этом думать, уже на подсознательном уровне он понимал, что исход войны ему не понравится.

В час дня Лёва и его родители отправились в магазин. Туда и обратно — много времени не займёт, и, возможно, родители не начнут как обычно ссорится. По крайней мере, Лёва на это надеялся.

— Пап, а можно что-нибудь сладкое купить? — спросил мальчик у отца.

— Конечно, можно. — ответил тот.

Но вдруг в разговор вмешалась мать:

— Никакого сладкого, у нас и так дома его много. — голос был резким, холодным.

— Ну пожалуйста, мам... — начал умолять Лёва.

— Я что, неясно выразилась? — сказала мама и покосилась на отца. Испепелила его взглядом, — подумал Лёва, — бедный.

Когда мама отошла в сторону, влекомая курицей по акции, отец подошёл к Лёве и сказал:

— Возьми, но только тихо, чтобы мама не увидела.

— Спасибо, пап. — Лёва приобнял отца за талию. Тот похлопал его по спине и улыбнулся. По его щеке снова проползла неловкая слеза.

— Я же говорила, ничего ему не покупать! Ты чем слушаешь, а? — купить плитку шоколада незаметно не получилось, и теперь мама с красным от злости лицом орала на папу, — идиот!

А отец просто стоял и слушал. Он ничего не говорил, просто молчал и всё тут.

А потом они пошли домой. И никто за весь проделанный от магазина до дома путь не сказал ни слова. Отец шёл немного позади, уперевшись взглядом в землю.

Из комнаты родителей доносились крики мамы. Она орала и орала на отца, да так, что все соседи, наверное, уже успели посочувствовать Лёве. А мальчик сидел у себя в комнате и внимательно вслушивался в мамины недовольные крики.