Папа в разводе. Испытание на прочность

глава 1

Три дня.

Семьдесят два часа, а если считать по минутам, то четыре тысячи триста двадцать минут. Я считаю. Потому что больше не за чем следить. На работе меня нет — коробку с личными вещами я так и не разобрал, стоит в углу прихожей, как надгробие. Жены нет — уехала «искать себя» туда, где, видимо, продают новые версии личностей без старых мужей и троих иждивенцев.

Остались только цифры на часах и три дочки, которые теперь живут со мной в одной квартире как соседи по коммуналке. Только соседи обычно ненавидят друг друга молча. А у нас — с музыкой.

— Ты удалил мой аккаунт! Как ты мог?

Вика вылетает из своей комнаты и кричит. Вика вообще не умеет молчать. Она стоит посреди коридора, сжимая телефон обеими руками, будто это не айфон, а граната без чеки.

— Ты сломал мне жизнь! Ты! Ничего! Не понимаешь!

Девять лет. Девять, Карл. В её возрасте я коллекционировал вкладыши от жвачек и считал, что главная трагедия жизни — это когда «Турбо» в ларьке закончились, а «Бубль Гум» ещё не завезли.

У неё на глазах — слёзы. Настоящие. Не актёрские, не для сторис. Разводы туши тянутся к подбородку чёрными дорожками. Она даже не вытирает.

— Вик, я уже объяснял. Там были личные данные. Твой адрес. Школа. Расписание. Ты выложила видео из дома, Вика. Любой мог…

— Зачем ты вообще туда полез? Решил показать себя заботливым папашей? Облажался! Ненавижу тебя!

Голос срывается на визг. Пластиковый единорог на двери её комнаты смотрит на меня с укором. У него розовый рог и совершенно идиотская улыбка.

— Тебе просто плевать! Ты как мама! Тебе всё равно, чем я живу!

Хлопок. Щеколда. Белая глянцевая поверхность теперь разделяет нас на «до» и «после». Я смотрю на дверь. Единорог улыбается. Сука.

Из кухни доносится лязг. Маша ставит тарелку в раковину. Не моет. Просто ставит. С силой. Будто вбивает гвоздь в крышку гроба, только гроба нет, а есть гора немытой посуды и моя шестнадцатилетняя дочь, которая больше не хочет со мной разговаривать.

— Маш, ты поела? — спрашиваю я в пустоту.

— Я не голодна.

Она не оборачивается. Стоит ко мне спиной. У неё сегодня был пробник по биологии. Я хотел спросить, как прошло, но снова забыл. Потому что я не спрашивал её об учёбе три года. Я даже не знаю, какой предмет она любит больше: химию или зоологию. Я знаю только, что она хочет лечить животных. И что Рич — это не просто собака, а единственное существо в этом доме, которое она ещё не разлюбила.

Рыжий ретривер трётся у её ног, суёт нос в ладонь, и она машинально чешет его за ухом.

— Па-а-а-а-п!

Это уже Лиза. Из комнаты. Не крик, а сирена воздушной тревоги, моя пятилетняя дочь стоит на коленях перед шкафом и пытается достать котёнка, который забился в самую дальнюю щель, потому что он, как и все мы, понял: здесь небезопасно.

— Клякса под шкаф залез! Я не могу достать! Он плачет!

Клякса. Чёрный комок шерсти размером с вязаный носок, которого Лиза нашла в кустах у помойки три дня назад.

В тот самый день, когда я вернулся домой с новостью о сокращении и увидел в прихожей два чемодана.

Лиза выбрала помойку. Котёнок выбрал Лизу. Я не выбирал ничего — просто стоял и смотрел, как жена застёгивает молнию на втором чемодане, и пытался вспомнить, когда в последний раз видел её глаза. Не эти — пустые, чужие, а настоящие, любящие.

Дурак.

Я опускаюсь на колени. Засовываю руку под шкаф. Котёнок шипит, царапается, пытается впиться зубами в палец. Мелкие иглы, острые, колкие. Больно.

— Он боится, — шепчет Лиза. Она сидит рядом. — Клякса думает, что мы его выгоним.

— Никто никого не выгонит.

— А мама?

Я, наконец, достаю кота. Он вцепляется в рукав и висит, раскачиваясь, как бракованная ёлочная игрушка. Лиза смотрит на меня снизу вверх. У неё глаза Ларисы. Те самые. Настоящие.

— Мама в командировке, — говорю я, а голос чужой, будто не я говорю, а кто-то другой, кто умеет врать детям спокойно и профессионально.

— Долгая командировка?

— Очень.

— А она вернётся?

Клякса вырывается из рук, ныряет под кровать, Лиза ползёт за ним, и разговор зависает, слава богу, без ответа. Я снова спасён. Котёнок только что отработал свой корм на месяц вперёд.

Поднимаюсь с колен. Сустав хрустит. Когда я успел стать таким старым? Когда я успел стать таким никчёмным?

Из-за двери Вики долбит бас. Она включила музыку на полную громкость, стекло в серванте мелко подрагивает. Единорог на двери вибрирует в такт.

В коридор выходит Маша. Куртка застёгнута, волосы убраны в тугой пучок. Рич уже стоит у двери, виляет хвостом. Ему всё равно, кто ушёл, кто остался. Ему главное — гулять.

Она не смотрит на меня. Смотрит на шлейку, на замок, на свои ботинки. Куда угодно, только не на отца, который три дня назад обнаружил, что разучился, вернее, никогда не умел быть отцом.

— Я ненадолго, — говорит она в пространство.

— Маш…

Она замирает. Рука на ручке двери.

— Что?

Я открываю рот. Закрываю. Открываю снова.

— Будь осторожна.

Она молчит секунду. Потом дёргает плечом.

— Я всегда осторожна.

Дверь открывается. Рич радостно выбегает в подъезд. Маша выходит следом.

Закрывает. Тихо.

Телефон в кармане начинает вибрировать. Я смотрю на экран. Номер незнакомый, но я ждал этого звонка три дня. Фриланс. Заказчик. Деньги.

Отхожу к окну. Спиной к Лизе, к Викиной музыке, к доске, на которой всё ещё висит Ларкино расписание с цветными пометками. Спиной ко всему, что сейчас невозможно.

— Да. Да, я прочитал ТЗ. Да, могу сделать. Сроки? Две недели. Нет, я сейчас не в офисе, я на удалёнке. Да, тихо, не беспокойтесь.

За моей спиной Лиза наконец вылезает из-под кровати и громко объявляет, что Клякса хотел кушать, а теперь не хочет, а хочет пи́сать, но лоток грязный, потому что папа забыл помыть.

Вика добавляет громкости, чтобы не слушать подробности физиологии этого процесса.