Папа в разводе. Испытание на прочность - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Саша Девятова (самиздат)

глава 1

Три дня.

Семьдесят два часа, а если считать по минутам, то четыре тысячи триста двадцать минут. Я считаю. Потому что больше не за чем следить. На работе меня нет — коробку с личными вещами я так и не разобрал, стоит в углу прихожей, как надгробие. Жены нет — уехала «искать себя» туда, где, видимо, продают новые версии личностей без старых мужей и троих иждивенцев.

Остались только цифры на часах и три дочки, которые теперь живут со мной в одной квартире как соседи по коммуналке. Только соседи обычно ненавидят друг друга молча. А у нас — с музыкой.

— Ты удалил мой аккаунт! Как ты мог?

Вика вылетает из своей комнаты и кричит. Вика вообще не умеет молчать. Она стоит посреди коридора, сжимая телефон обеими руками, будто это не айфон, а граната без чеки.

— Ты сломал мне жизнь! Ты! Ничего! Не понимаешь!

Девять лет. Девять, Карл. В её возрасте я коллекционировал вкладыши от жвачек и считал, что главная трагедия жизни — это когда «Турбо» в ларьке закончились, а «Бубль Гум» ещё не завезли.

У неё на глазах — слёзы. Настоящие. Не актёрские, не для сторис. Разводы туши тянутся к подбородку чёрными дорожками. Она даже не вытирает.

— Вик, я уже объяснял. Там были личные данные. Твой адрес. Школа. Расписание. Ты выложила видео из дома, Вика. Любой мог…

— Зачем ты вообще туда полез? Решил показать себя заботливым папашей? Облажался! Ненавижу тебя!

Голос срывается на визг. Пластиковый единорог на двери её комнаты смотрит на меня с укором. У него розовый рог и совершенно идиотская улыбка.

— Тебе просто плевать! Ты как мама! Тебе всё равно, чем я живу!

Хлопок. Щеколда. Белая глянцевая поверхность теперь разделяет нас на «до» и «после». Я смотрю на дверь. Единорог улыбается. Сука.

Из кухни доносится лязг. Маша ставит тарелку в раковину. Не моет. Просто ставит. С силой. Будто вбивает гвоздь в крышку гроба, только гроба нет, а есть гора немытой посуды и моя шестнадцатилетняя дочь, которая больше не хочет со мной разговаривать.

— Маш, ты поела? — спрашиваю я в пустоту.

— Я не голодна.

Она не оборачивается. Стоит ко мне спиной. У неё сегодня был пробник по биологии. Я хотел спросить, как прошло, но снова забыл. Потому что я не спрашивал её об учёбе три года. Я даже не знаю, какой предмет она любит больше: химию или зоологию. Я знаю только, что она хочет лечить животных. И что Рич — это не просто собака, а единственное существо в этом доме, которое она ещё не разлюбила.

Рыжий ретривер трётся у её ног, суёт нос в ладонь, и она машинально чешет его за ухом.

— Па-а-а-а-п!

Это уже Лиза. Из комнаты. Не крик, а сирена воздушной тревоги, моя пятилетняя дочь стоит на коленях перед шкафом и пытается достать котёнка, который забился в самую дальнюю щель, потому что он, как и все мы, понял: здесь небезопасно.

— Клякса под шкаф залез! Я не могу достать! Он плачет!

Клякса. Чёрный комок шерсти размером с вязаный носок, которого Лиза нашла в кустах у помойки три дня назад.

В тот самый день, когда я вернулся домой с новостью о сокращении и увидел в прихожей два чемодана.

Лиза выбрала помойку. Котёнок выбрал Лизу. Я не выбирал ничего — просто стоял и смотрел, как жена застёгивает молнию на втором чемодане, и пытался вспомнить, когда в последний раз видел её глаза. Не эти — пустые, чужие, а настоящие, любящие.

Дурак.

Я опускаюсь на колени. Засовываю руку под шкаф. Котёнок шипит, царапается, пытается впиться зубами в палец. Мелкие иглы, острые, колкие. Больно.

— Он боится, — шепчет Лиза. Она сидит рядом. — Клякса думает, что мы его выгоним.

— Никто никого не выгонит.

— А мама?

Я, наконец, достаю кота. Он вцепляется в рукав и висит, раскачиваясь, как бракованная ёлочная игрушка. Лиза смотрит на меня снизу вверх. У неё глаза Ларисы. Те самые. Настоящие.

— Мама в командировке, — говорю я, а голос чужой, будто не я говорю, а кто-то другой, кто умеет врать детям спокойно и профессионально.

— Долгая командировка?

— Очень.

— А она вернётся?

Клякса вырывается из рук, ныряет под кровать, Лиза ползёт за ним, и разговор зависает, слава богу, без ответа. Я снова спасён. Котёнок только что отработал свой корм на месяц вперёд.

Поднимаюсь с колен. Сустав хрустит. Когда я успел стать таким старым? Когда я успел стать таким никчёмным?

Из-за двери Вики долбит бас. Она включила музыку на полную громкость, стекло в серванте мелко подрагивает. Единорог на двери вибрирует в такт.

В коридор выходит Маша. Куртка застёгнута, волосы убраны в тугой пучок. Рич уже стоит у двери, виляет хвостом. Ему всё равно, кто ушёл, кто остался. Ему главное — гулять.

Она не смотрит на меня. Смотрит на шлейку, на замок, на свои ботинки. Куда угодно, только не на отца, который три дня назад обнаружил, что разучился, вернее, никогда не умел быть отцом.

— Я ненадолго, — говорит она в пространство.

— Маш…

Она замирает. Рука на ручке двери.

— Что?

Я открываю рот. Закрываю. Открываю снова.

— Будь осторожна.

Она молчит секунду. Потом дёргает плечом.

— Я всегда осторожна.

Дверь открывается. Рич радостно выбегает в подъезд. Маша выходит следом.

Закрывает. Тихо.

Телефон в кармане начинает вибрировать. Я смотрю на экран. Номер незнакомый, но я ждал этого звонка три дня. Фриланс. Заказчик. Деньги.

Отхожу к окну. Спиной к Лизе, к Викиной музыке, к доске, на которой всё ещё висит Ларкино расписание с цветными пометками. Спиной ко всему, что сейчас невозможно.

— Да. Да, я прочитал ТЗ. Да, могу сделать. Сроки? Две недели. Нет, я сейчас не в офисе, я на удалёнке. Да, тихо, не беспокойтесь.

За моей спиной Лиза наконец вылезает из-под кровати и громко объявляет, что Клякса хотел кушать, а теперь не хочет, а хочет пи́сать, но лоток грязный, потому что папа забыл помыть.

Вика добавляет громкости, чтобы не слушать подробности физиологии этого процесса.

глава 2

Маркер касается доски.

Белая гладь. Ни одной зацепки. Я смотрю на неё и понимаю: почти двадцать лет брака, два высших образования, бесконечные курсы повышения квалификации, а меня никто не учил главному.

Какие вообще бывают семейные правила?

В моём детстве правила были простыми: «не шуми, отец устал», «доедай, что дали», «получил двойку — сам разбирайся». Мама работала в две смены, папа приходил домой поздно, мы видели друг друга только за ужином, и то молчали, потому что сил на разговоры не оставалось ни у кого.

Я поклялся, что у меня будет по-другому.

Итог: жена ушла, дочери ненавидят меня по очереди, а я стою с маркером в руке и не могу придумать ни одного чёртова правила, кроме «не убивайте друг друга».

— Ну? — Вика стоит в дверях, наушники болтаются на шее, руки скрещены. Она всё ещё злится. Но ей интересно. Если бы ей было плевать, она бы не вышла.

— Дай подумать.

— Понятно, очередная попытка поправить непоправимое.

Она язвит. Это хорошо. Язвить — значит, жива.

Лиза сидит на полу, прижимая Кляксу к груди. Котёнок уже не вырывается — смирился. Понимает, что от судьбы не убежишь. Я его понимаю.

Маша у двери, стягивает с себя куртку и смотрит на доску. Рич цокает когтями по ламинату и преданно заглядывает в глаза, ожидая свою вечернюю порцию еды после прогулки.

— Первое, — говорю я. — Самое главное.

Маркер скрипит по пластику. Буквы выходят корявыми — рука дрожит.

1. МЫ СЕМЬЯ.

Вика фыркает.

— Офигеть. Очевидность года!

— Подожди, — говорю я. — Это не просто слова.

Пишу дальше. Медленно. Вдавливая маркер в доску так, будто от этого зависит наша жизнь. А может, и зависит.

МЫ ВМЕСТЕ. МЫ РАЗГОВАРИВАЕМ. МЫ ПРИНИМАЕМ РЕШЕНИЯ ВМЕСТЕ. ЗОРИНЫ — ЭТО КОМАНДА.

— Команда чего? — Вика прищуривается. — По выживанию в экстремальных условиях?

— Типа того.

— Без шуток, пап.

— Я не шучу.

Она смотрит на меня долго. Потом переводит взгляд на доску.

— Это как в «Щенячьем патруле»? — Лиза встревает, пытаясь найти понятную ей аналогию. — Мы будем спасать мир?

— Примерно, — уклончиво отвечаю я.

— А кто командир?

— У нас будет совет. Голосование. Каждый имеет право голоса.

— Даже я?

— Даже ты. Даже Клякса, если научится говорить.

Лиза прижимает котёнка к уху. Клякса молчит. Она вздыхает:

— Он ещё маленький. Не умеет.

— Потом научится.

Маша молчит. Она не фыркает, не закатывает глаза, не отпускает колкостей. Она просто стоит у двери, привалившись плечом к косяку, и смотрит на доску. Рич уже лёг у её ног — понял, что кормление откладывается на неопределённый срок.

Я не знаю, о чём она думает. Я никогда не знаю, о чём она думает. Раньше меня это устраивало: молчит, значит, всё в порядке. Сейчас это пугает.

— Второе, — говорю я. — Очень важное.

2. УЖИН ВМЕСТЕ.

— Каждый вечер. Неважно, что было днём. Неважно, кто с кем поссорился. Мы вместе садимся за стол и едим.

— А если я не голодна? — Вика.

— Сидишь. Можешь не есть, но сидишь.

— А если у меня репетитор? — Маша, первый раз за вечер она подала голос сама, без моего вопроса.

— Подстраиваем расписание.

— А можно я буду с Кляксой? — Лиза. — У него тоже ужин.

— Можно. У него своя тарелка.

Лиза удовлетворённо кивает.

Я смотрю на доску. Два правила. Этого мало. Должно быть третье. Обязательно. Три — это магическое число, структура, опора. Я не знаю, каким оно должно быть. В голове пусто, как в кошельке после оплаты ипотеки.

— Третье, — говорю я. — Третье придумываете вы.

Вика вскидывает голову:

— В смысле?

— В прямом. У меня идей больше нет. Ваша очередь.

Тишина.

Лиза напряжённо морщит лоб — она думает так интенсивно, что, кажется, сейчас задымится. Вика кусает губу, грызёт ноготь. Маша смотрит в пол, но я вижу — она тоже ищет.

— Можно… — начинает Вика и замолкает.

— Что?

— Можно правило про личное пространство?

Голос тихий. Неуверенный. Это не та Вика, которая полчаса назад орала на меня в коридоре. Это другая — та, которую я почти не знаю.

— Чтобы никто не заходил без стука. И не трогал вещи. И не удалял аккаунты.

Последнее она добавляет шёпотом, глядя в сторону.

— Хорошо, — говорю я. — Записано.

3. У КАЖДОГО ЕСТЬ СВОЁ. НЕ ТРОГАТЬ БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ.

— Это слишком длинно, — критикует Вика, но голос уже теплеет. — Можно просто «НЕ ВХОДИТЬ БЕЗ СТУКА».

— Можно и так. Я оставлю оба. Для надёжности.

— Пап.

Маша.

Я оборачиваюсь.

— Да.

— Правило про честность.

Она смотрит на меня. Прямо в душу, пробивая все защиты, потому что сама знает, как это больно.

— Ну… — она мнётся, подбирает слова, Маша никогда не умела говорить о чувствах — это у нас семейное. — Чтобы не врать. Друг другу. Даже если, правда неприятная. Даже если сложно говорить.

Пауза.

— Мы же команда, да? Команда не врёт.

Я смотрю на неё. Шестнадцать лет. Под глазами тени, которых раньше не было. Она спит не больше моего, готовит завтраки, потому что я не умею, делает уроки с Викой, потому что у меня нет терпения. Она тащит на себе этот дом уже три дня, пока я пытаюсь понять, как наладить эту жизнь.

И она просит только об одном: не врать.

— Хорошо, — говорю я. — Записано.

4. НЕ ВРАТЬ. ДРУГ ДРУГУ. ДАЖЕ ЕСЛИ ТРУДНО.

— А можно я? — Лиза дёргает меня за штанину.

— Конечно.

— Хочу… — она зажмуривается от усердия. — Хочу, чтобы мне читали сказку перед сном, каждый день, как раньше.

Я смотрю на неё. На Кляксу, который уже задремал у неё на коленях, свесив голову и слегка посапывая.

— Хорошо. Сказка перед сном Лизе.

Она смотрит на доску. На корявые буквы, которые я выводил дрожащей рукой. На пять пунктов, которые мы только что написали вместе.

Потом улыбается. Щербинка между передними зубами, счастливые глаза.

глава 3

Стою у двери и смотрю на часы, наблюдая за неподвижными цифрами на маленьком экране. Правило номер два. Ужин вместе.

Я сам это придумал, сам это написал на доске, сам повесил эту доску на видное место, чтобы никто не забыл.

Сейчас я очень хочу забыть.

Пиццу привозит курьер, молодой парень в красной форме. Он смотрит на меня с лёгким недоумением, когда я выхватываю у него коробку и захлопываю дверь, даже не проверив заказ.

А если без ананасов? Если они забыли половину без ананасов? Лизка же будет вопить сиреной.

Открываю крышку. Пар валит в лицо, горячий, сырный. Ананасы — только на левой половине. Правая — чистая, классическая, без этих сладких кусочков.

Я выдыхаю.

— Ужин! — кричу в коридор.

Голос бодрый, почти весёлый. Я ненавижу этот голос. Он фальшивый, как у начинающего скрипача. Зачем я притворяюсь? В голове тут же мысль: это нужно чтобы создавать поле спокойствия для девочек. Какое к чёрту поле? Ладно, разберёмся.

Из комнаты Вики доносится глухое:

— Иду.

Из комнаты Лизы топот маленьких ног и возмущённое мяуканье Кляксы, которого, кажется, сдёрнули с тёплого места.

Маша выходит молча. Садится за стол, пододвигает к себе тарелку, кладёт один кусок. Рич устраивается у её ног, кладёт морду на лапы и смотрит на пиццу голодными глазами.

— Собакам нельзя, — говорю я.

— Знаю, — бурчит Маша.

И всё. Диалог века.

Вика вплывает через минуту. Телефон в руке, наушники на шее, на лице выражение «зачем я согласилась жить по этим дурацким правилам».

Она садится напротив Маши, долго изучает пиццу, выбирает кусок без ананасов. Откусывает. Жуёт. Смотрит в телефон.

— Вика, — говорю я. — Телефон.

— Я просто смотрю.

— Правила за столом.

— Нет такого правила.

— Будет. С сегодняшнего дня.

Она закатывает глаза, но телефон откладывает. На угол стола. Экраном вниз. Отлично.

Лиза вбегает последней. Клякса — у неё на руках, в позе «меня снова тащат куда-то, и я ничего не могу с этим поделать».

— Лиза, с котёнком за стол нельзя.

— Он тоже хочет ужинать! Мы же команда!

Смотрит на меня глазами Ларисы. Я сглатываю.

— Ладно. Пусть сидит. Но внизу.

— Он на столе и не хочет. Он под столом будет. Да, Клякса?

Котёнок жмурится. Лиза сажает его на пол, сама взбирается на стул и тянется к пицце сразу обеими руками.

— Помой! — кричу я. — Руки!

— Я мыла!

— Когда?

— Утром!

— Лиза, ты только что кота тискала.

— Ла-а-адно.

Она слезает, бежит в ванную, громко шумит водой и возвращается через десять секунд. Мокрые ладони отряхивает прямо над столом.

Я вздыхаю. Наливаю ей сок. Подвигаю салфетки.

Все сидят. Молча жуют пиццу. В кухне мёртвая тишина.

— Ну, — говорю я. — Как прошёл день, расскажете?

Вика жуёт. Маша смотрит в окно. Лиза возит свой кусок по тарелке и что-то шепчет Кляксе.

— У Вики английский был? — пытаюсь я.

— Был.

— Ну и как?

— Нормально.

Пауза.

— А у тебя, Маш? Курсы?

— Нормально.

— Что проходили?

— По программе.

Она даже не смотрит на меня. Не хочет отвечать. Не получается у нас тёплого семейного ужина, как я себе представлял. Как же было раньше? Почему я всего этого не замечел?

Память услужливо подкидывает моменты из прошлого: срочный заказ, задержка на работе, вечная переписка с клиентами и начальником. Моя работа имела меня не только в офисе, я и дома вечно сидел за ноутом, я не могу вспомнить ни одного вечера, чтобы мы все вместе, нашей большой семьёй сидели за столом и разговаривали. Лариса вечно на диете, я по быстрому в перерывах между перепиской, девчонки в своих комнатах. Мдаа... Не надо было наверное с места в карьер, но ладно, уже сделано.

Я тоже откусываю пиццу. Жую. Сыр тянется, ананас сладкий, тесто тонкое. Лучшая пицца в районе, горячая, душистая, только из печи и...

Безвкусно. Абсолютно.

— А у меня сегодня Клякса научился пи́сать в лоток! — внезапно выдаёт Лиза. — Сидел так, задумался, а потом — раз! И всё сделал. Прямо в лоток! Я ему сказала «умница», и он мне мяукнул.

— Лиза, мы едим, — морщится Вика.

— А что такого? Это же естественный процесс!

— Естественный процесс — в туалете, а не за столом.

— А ты за столом сидишь и в телефон смотришь, это тоже естественный процесс?

— Я не смотрю!

— Смотришь! Я видела, ты экран включала!

— Не твоё дело!

— А папа сказал — правило!

— Папа сказал — телефон убрать, а не в глаза мне смотреть!

— Девочки, — говорю я.

— Она первая начала!

— А ты котёнка на кухню притащила, он на стол влезет!

— Не влезет! Он воспитанный! Рич же не лезет.

Маша молча жуёт. Ей всё равно. Она здесь, потому что должна быть. Как на уроке, который давно закончился, а звонок всё не звонит.

— Хватит ругаться, — говорю я.

Голос усталый. Даже не строгий, просто выдохшийся.

— Вика, ешь. Лиза, не дразни сестру. Все едят и молчат.

— Ты сам сказал — мы разговариваем, — бубнит Лиза. — Правило номер один.

Я закрываю глаза.

— Разговариваем, — говорю. — Но не когда во рту пицца. И не про лоток.

— А про что?

— Про… не знаю. Про хорошее. Про то, что вам нравится.

Лиза задумывается.

— Мне нравится Клякса.

— Мы уже поняли, — шипит Вика.

— А тебе что нравится? — с детской непосредственностью сестра заглядывает в глаза старшей.

Вика замирает с куском у рта. Смотрит на Лизу. Потом на меня. Потом снова на Лизу.

— Мне нравится снимать, — говорит она тихо. — И монтировать.

— А что ты сейчас снимаешь? — Лизка не обидчивая, болтает ногами под столом, разговаривает.

— Ничего. Аккаунта нет.

Пауза.

Маша доедает первой. Аккуратно промокает губы салфеткой. Встаёт.

— Я в комнату.

— Ты уже всё? Не понравилось?

визуалы

Максим Михайлович Зорин, 38 лет, программист, работал в перспективной IT компании, уволен.
Погружаясь в свою работу без остатка не заметил, как практически потерял семью. Сейчас оказался в крайне непривычном для него положении: жены бросила, дети требуют ежедневной заботы.

Маша Зорина, 16 лет. Старшая дочь Максима, серьёзная, ответственная девочка, заканчивает 9 класс, собирается поступать в колледж.

Вика Зорина, 9 лет, блоггер-самоучка, ведёт свой канал, снимает видео, следит за трендами, к учёбе относится наплевательски, считая, что это ей не нужно.