Папа в разводе. Меня вербуют в женихи

Глава 1. Александр. Мягкая посадка

— Я сменила приоритеты! Хочу головокружительную карьеру, а не мужа с работы ждать, борщи варить, да с детьми сидеть! — жена запихивает норковую шубу в чемодан, набитый брендовыми вещами. — Детей оставляю тебе.

Её слова — удар ниже пояса. Вчера я был уверен, что у меня есть всё. Сегодня я оказываюсь в отчаянном пике, мне грозит списание с лётной работы, а это — конец. Всё, чем я жил рушится.

Но я — пилот. Я не сдаюсь, когда теряю высоту! Я беру штурвал в свои руки. Мои дети — мой новый экипаж и вместе мы выровняем курс. На счастье!

Дорогие мои, не забудьте поддержать книгу звездочками, подписаться на автора и добавить книгу в библиотеку, чтобы не потерять понравившееся.‍❤️‍

Публикация глав первую неделю ежедневно, далее - через день.

***

Глава 1. Александр.

Облака… Бесконечное, ватное море под крылом, солнце уже клонится к горизонту, окрашивая всё в персиковые и лиловые тона. Я смотрю на эту красоту и чувствую… чистый незамутненный восторг в душе, всегда чувствую, когда беру штурвал.

Моя детская мечта, ставшая реальностью, каждый раз, когда отрываешь многотонную машину от земли или, как сейчас, мягко ведёшь её домой…

С детства знал, что буду здесь, в этой кабине пилота и пусть за спиной ощутимые тонны ответственности, а впереди — километры рутины, но этот миг, этот полёт над облаками, он всё окупает!

— «Домодедово», борт RA-73185, на глиссаде, — мой голос в шлемофоне звучит спокойно, почти лениво. Руки сами помнят каждое, годами отточенное, движение.

— RA-73185, ветер триста десять, пять метров, полоса свободна. Добро на посадку, — доносится из динамиков.

— Понял. Добро на посадку получено, — киваю я второму пилоту, Анатолию. — Ну что, поехали, старина?

Анатолий, мой второй пилот, лихо ухмыляется в ответ. Летим вместе уже третий год, понимаем друг друга с полуслова и сейчас, когда я беру управление на себя для финального выравнивания, он просто следит за приборами, доверяя мне на все сто.

Земля стремительно приближается, полоса — тонкая серая ниточка, которая вот-вот станет твёрдой опорой, стремительно летит нам навстречу. Выравниваю послушную машину, чувствую, как шасси нежно касаются бетонной полосы.

Почти поцелуй! Плавный, без единого толчка, без скрипа. Идеальная посадка.

Сразу же из динамиков салона доносятся аплодисменты. Сначала несколько хлопков, потом слышны настоящие овации.

Улыбка сама расплывается по моему лицу. Пусть это и банально, но мне дико приятно. Значит, люди чувствовали себя в безопасности, значит, я сделал свою работу на отлично.

Отключаю автопилот полностью, провожу лайнер до рулежной дорожки. Беру в руки микрофон.

— Добрый вечер, дамы и господа. Говорит командир воздушного судна Александр Святогоров. Поздравляю с благополучной посадкой в московском аэропорту «Домодедово». От имени всего экипажа и авиакомпании благодарю вас за выбор нашего рейса. Желаю вам приятного вечера, хорошего отдыха и надеемся увидеть вас на борту наших самолётов снова и снова. Всего вам самого доброго!

Вешаю микрофон и с облегчением вздыхаю, откидываясь устало в кресле.

— Ну вот и дома, — говорю я Анатолию, снимая шлем.

— Приветствуем героя-любовника, — усмехается он, собирая свои планшеты. — Опять посадка, как по учебнику полетов. Знаешь, а надоело уже, Саш. Давай хоть раз с визгом и дымом, а? Для адреналина, крутанем, чтобы в салоне пассажиры завизжали.

Я прекрасно понимаю, что напарник шутит… и улыбаюсь в ответ.

— Обойдёшься без адреналина, — встаю, разминая затекшую спину. — Мне бы сейчас на диванчик в гостиную, к жене, к дочкам, наконец-то подряд три дня отдыха. Может, в кино сходим с девчонками, или в парк. Погода вон какая шикарная стоит, деревья цветут, ранняя весна...

— А супруга? — любопытствует Анатолий, выходя за мной из кабины в уже пустой салон, пропахший холодной свежестью, открывая дверь прислушиваясь к шуму, несущемуся с улицы.

— Инна? — я на секунду замираю, вспоминая жену. — А, точно. Она просила билеты в театр купить, на какую-то премьеру. Черт, совсем вылетело из головы. Замотался.

Анатолий качает головой, и в его глазах мелькает что-то между сочувствием и усмешкой.

— Старик, на твоём месте я бы купил не билеты, а огромный букет алых роз, зная характер твоей Инночки… — он тихо посмеивается. — Тебе, дружище, я искренне сочувствую.

Я лишь отмахиваюсь от его слов, мне не хочется думать о возможных сценах. Думаю о Лёлиных объятиях, о том, как старшая дочь Женька, хоть и стесняется обычно, но краем глаза внимательно следит, обнимет ли папа и кого из девочек первой. У нее Евгении сложный период - переходный возраст!

Это и есть мой настоящий дом, а всё остальное… как-нибудь утрясётся.

Выходим из самолёта. У трапа стоят наши стюардессы, Жанна среди них, как всегда, в центре внимания. Яркая, дерзкая, обольстительная и ... свободная молодая женщина.

Небесно-голубая форма сидит на ней безупречно, густые тёмные волосы убраны в строгую, но безумно сексуальную прическу — низкий пучок.

Она что-то говорит, и девушки заливаются смехом, бросая на нас, пилотов, игривые взгляды. Лёгкий флирт после рейса — такая же традиция, как и разбор полётов в штабе.

Спускаюсь по трапу, вдыхаю уже не стерильный воздух салона, а густой, пропитанный керосином и свободой воздух аэропорта. Иду в сторону экипажной, сдаю бортовую документацию.

Предвкушение отдыха сладко щекочет нервы.

Глава 2. Александр. Нескромное предложение.

Александр.

И вот я уже в огромном, залитом светом зале прилёта, направляюсь к выходу из здания. И вдруг — шаги сзади, быстрые, чёткие. Знакомый парфюм — навязчивый, цветочный с восточным густым шлейфом.

— Командир, а командир! Не торопитесь так! Мне за вами не угнаться!

Оборачиваюсь. Конечно Жанна, догнала. Глаза её горят, на губах играет вызывающая жеманная улыбка.

— Жанночка, привет. Давно не виделись, что не фотаешься после полета, не смотрятся рядом девочки? — пытаюсь перевести разговор в шутку.

— Девочки как раз идут отмечать раннюю весну, — она делает шаг ближе, сокращая дистанцию до неприличной. — А я вот думала… Может, ко мне? Я одна, коньяк хороший есть и… настроение для…

Она смотрит прямо на меня, оценивающе, будто я товар на полке. Мне это неприятно до жути.

— Жанна, спасибо за предложение, но нет.

— Ну чего ты ломаешься? — она надувает ярко накрашенные губки. — Я же вижу, что нравлюсь тебе, как женщина! И ты мне… ой, как нравишься. Самый лучший командир из тех, кого я знаю.

Вздох. Говорю спокойно, но твёрдо, как на разборе полёта:

— Жанна, я люблю свою жену и верность в браке — для меня не пустой звук. Мне приятно, что я тебе нравлюсь. Я и сам люблю девушкам комплименты делать, но поверь это — всё. Это ни к чему не обязывает, ни тебя, ни меня. Надеюсь, что ты меня правильно поняла...

Её лицо резко меняется, игривость тут же слетает, как маскарадная маска. Голубые глаза сужаются, становятся холодными, злыми и ехидными.

— Ну и дурак ты, Святогоров! — выдыхает она с презрением. — Разве от такого отказываются?! Ну иди-иди, — машет она рукой, — только когда домой придешь, пониже голову наклоняй, чтобы в двери пройти. Смотри, твои ветвистые рога будут потолок задевать.

Меня будто обдают кипятком, но я держусь. Не дам ей удовольствия увидеть, как она меня задела колкими словами.

— Думаешь, твоя женушка дома сидит, тебя из полётов дожидается? — продолжает она, наслаждаясь моментом. — Ага, как бы не так! Рассекает она с разными статусными и богатыми мужиками у тебя под носом, а ты и не видишь. Слепой. Жаль мне тебя, Саша. Очень жаль… Ну да ладно, если что — звони. Мой номер ты знаешь.

Она поворачивается и уходит, нарочито виляя крутыми бедрами, щеголяя безупречной линией стройных ножек в чулках. А я остаюсь стоять, пытаясь отмахнуться от её слов, как от назойливой мошкары, но они впились, как заноза.

— Завистливая ты, Жанка, стервозная, — говорю ей вдогонку, стараясь, чтобы голос звучал незлобно. — Тебе бы замуж выйти, да ребеночка родить, глядишь, и подобреешь. Ты подумай на досуге...

Но она уже не слышит. А осадок на душе,тяжёлый, липкий, остаётся.

Мимо меня, насвистывая, проходит Анатолий. Увидев моё лицо и удаляющуюся спину Жанны, он всё понимает. И начинает напевать, лукаво глядя ей вслед:

— Стюардесса по имени Жанна, обожаема ты и желанна… Что, не обломилось ей, да? — затем он хлопает меня по плечу. — Вот так вот, Саша. А ещё говорят, что верных мужиков не бывает. Держись, командир! Не обращай внимания на сплетни, им бы все языком почесать…

Я киваю, стараясь убедить в этом и себя.

Сплетни? Да, конечно, на чужой роток не накинешь платок...Просто зависть и злоба. Инна дома, с детьми. Она… может, и не идеальная хозяйка, но она — любимая женщина, моя жена и мать моих детей.

Мы с Анатолием идём дальше по залу к выходу, гул голосов, бегущие строки на табло, стрекочущий звук чемоданов на колёсиках, громкие разговоры, хныканье детей...Я почти прихожу в себя, вытесняя гадкий осадок разговора с Жанной, приятными мыслями о доме.

И тут... мой взгляд цепляется за огромный настенный телеэкран в зале ожидания.

На нём прямой эфир с какого-то развлекательного канала. И в студии, в кресле, сидит… Инна.

Моя Инна!

Она ослепительно улыбается, её тёмные волосы струятся по плечам, светло-зелёные глаза горят. Она говорит что-то ведущему, жестикулируя изящными руками с идеальным ярким маникюром.

Я замираю, останавливаюсь, как вкопанный. Не верю своим глазам. Что она там делает? C кем сейчас дети?

— …и да, это правда, — доносится её голос, знакомый и вдруг такой чужой, глянцевый. — Я возвращаюсь в профессию! Мне поступило просто грандиозное предложение — главная роль в новом проекте от самого Аркадия Воронцова! Это моя мечта, и я безумно счастлива!

Воронцов? Кто это? Она ни слова не говорила…

— Так что, мои дорогие поклонники, — она слащаво щурится в камеру, — ждите меня! Скоро увидимся на большом экране! Целую!

Инна картинно посылает воздушный поцелуй в камеру.

Ведущий что-то говорит ей в ответ, но я уже не слышу. В ушах слышен только нарастающий шум и слова Жанны: «Рассекает она с разными мужиками у тебя под носом…»

Нет! Не может быть… Это же просто интервью.

Карьера… Да, она говорила, что немного скучает по сцене, но почему ничего мне не сказала? Почему я узнаю об этом, как последний идиот, с экрана в аэропорту?

Рука сама тянется к телефону в кармане куртки. Набираю её номер. Долгие гудки, потом — щелчок. И механический голос автоответчика.

— Абонент временно недоступен…

Пробую снова. На этот раз связь обрывается почти сразу. «Занято», а потом — тишина. Она сразу же сбросила.

Я стою посреди шумного зала ожидания, сжимая в руке телефон, и смотрю на улыбающееся лицо жены на гигантском экране. В голове пусто. Только одно слово, тупое и тяжёлое, отдаётся в висках:

— Что… это за хрень?

Глава 3. Инна. Звезда.

Александр.

Дверь в нашу квартиру открывается не с первого раза, я почему-то знал, что так будет. Ключ проворачивается туго, будто что-то мешает изнутри. Подталкиваю плечом — и створка с скрипом уступает, натыкаясь на что-то мягкое.

В прихожей жуткий хаос. Моя лётная сумка, которую я оставил тут три дня назад, так и лежит посреди пола. На неё сверху наброшено ярко-розовое детское пальтишко Лёли, а рядом валяется один мой кроссовок. Второго не видно. Воздух густой, спёртый, пахнет застоявшейся едой, духами и… пластилином?

— Инна? Я дома! — кричу я, пробираясь вглубь, как через завалы.

В ответ слышу только приглушённый, но взволнованный голос из гостиной. Голос моей жены.

Она говорит громко, с придыханием, с теми самыми интонациями, которые она раньше использовала на сцене, а теперь — в жизни, когда хочет произвести впечатление.

— …нет, ты просто не представляешь, Светик! Он сказал, что такого природного таланта не видел со времён молодой Мироновой! Представляешь? Мироновой!

Я останавливаюсь в дверном проёме, картина, которая открывается, вышибает из меня остатки лётной сосредоточенности.

Гостиная похожа на поле боя после весёлой, но разрушительной битвы. На диване, поверх разбросанных журналов, устроился Бося, мирно посапывая, прижав к себе Лёлиного плюшевого мишку.

По всему ковру раскиданы кубики, детали лего, фломастеры без колпачков. На журнальном столике притаились три пустые чашки из-под кофе, тарелка с засохшими корками от бутербродов и мой ноутбук, густо засыпанный крошками от печенья.

А в центре этого урагана, подобно прекрасному, невозмутимому острову, стоит Инна. Она прислонилась к подоконнику, спиной ко мне, уткнувшись в телефон.

На ней тот же элегантный костюм, что и в телестудии — шёлковые брюки и блузка, которая обтягивает её идеальную фигуру. Темные волосы рассыпаны по плечам. Она жестикулирует свободной рукой.

— Да, конечно, я всё понимаю! Это огромная ответственность! Но Аркадий Львович просто излучает такую уверенность… такая мощная творческая энергия! Он говорит, проект бюджетный, но с фестивальным потенциалом. Канны, Свет, ты слышишь? Канны! Я так об этом мечтала!

Я осторожно перешагиваю через конструктор, и кладу свою пилотскую куртку на спинку кресла. Она не оборачивается.

Не «Саш, привет!». Не «Как полёт?». Даже не «Извини, тут немного бардак».

«Немного». Это сильно сказано.

— А, дети? — продолжает она с лёгким, пренебрежительным смешком. — Ну, что дети… с Лелькой, если что, соседка посидит. Наталка, та, серая мышь с цветами. Она безотказная, на всё согласна, лишь бы к моему Саше поближе. А Женька… Так та вообще взрослая уже, сама справится, ей не впервой.

У меня сжимаются кулаки. «Наташка». «Безотказная». «Лишь бы поближе». И это про ту самую Наталью, которая вчера забирала Лёлю из сада, потому что Инна «заболталась». Я делаю глубокий вдох, пытаюсь поймать её взгляд, но она смотрит в окно, улыбаясь своим мыслям.

— Ой, да ладно тебе! — вдруг с оттенком раздражения говорит она в трубку. — Какая, к чёрту, домашняя рутина? Ты серьёзно? Варить борщи, гладить рубашки, встречать мужа с работы? Это не для меня, Свет. Я рождена для другого. Для света, камер, аплодисментов! Я задыхаюсь как в клетке, в этих четырёх стенах!

Каждое слово — как пощёчина. Эти «четыре стены» — наш дом, за который я, кстати, ипотеку выплачиваю, который она с такой лёгкостью называет клеткой.

— Нет-нет, с Сашей всё в порядке, — её голос внезапно становится сладким, деланным. — Он у меня золотой. Терпила, всё понимает. Ну, он же видит, как я счастлива!

«Видит». Да, вижу. Очень отчётливо.

Наконец, она заканчивает разговор, посылая в трубку воздушные поцелуи, и медленно оборачивается. Её глаза, яркие, с поволокой, светло-зелёные, на секунду задерживаются на мне, но в них нет ни удивления, ни радости, ни даже досады за беспорядок.

Есть только лёгкая дымка того возбуждения, в котором она всё ещё пребывает после разговора и интервью в студии.

— О, привет, — произносит она, как будто я вышел в соседнюю комнату на пять минут, а не вернулся из трёхдневного рейса. — Ты уже здесь.

— Я уже здесь, — повторяю я глупо, не зная, что ещё сказать.

— Ты смотрел? — её лицо тут же озаряется новой волной восторга. Она делает несколько шагов ко мне, и её каблучки цокают по паркету, раздвигая кубики. — Интервью? Его же транслировали в прямом эфире!

— Да, — говорю я сухо. — Видел. В аэропорту. На огромном экране.

— Правда круто? — она не слышит моего тона или не хочет слышать. Она кружится на месте, размахивая телефоном. — Аркадий Львович — гений! Он всё устроил! Представляешь, завтра у нас встреча для обсуждения деталей, нужно будет подписать контракт.

— Инна, — я пытаюсь говорить спокойно, но голос срывается. — А можно было хотя бы предупредить? Я узнаю от ведущего на всю страну, что моя жена возвращается в кино.

Она на секунду замирает, смотрит на меня, как на неразумного ребёнка, который не понимает очевидных вещей.

— Саш, ну я же хотела сделать сюрприз! — в её голосе звучит фальшивое умиление. — Ты же не против? Это же моя мечта!

***

‍❤️‍ Прекрасные дамы, дорогие мои читательницы!
Хочу представить вашему вниманию книгу литмоба :"Папа в разводе" https://litnet.com/shrt/J9CN

❗️ НОВИНКА: "ПАПА В РАЗВОДЕ НАЧАТЬ С НУЛЯ! от Милы Рейне
https://litnet.com/shrt/54FX


Я обанкротился, жена со мной развелась, и теперь я отец-одиночка с тремя детьми. Меня проблемами не напугать. Но однажды ночью я спас девушку от грабителей. Она не в моем вкусе. Я ей тоже не нравлюсь. Но между нами очень сильно искрит. И кажется, моя налаженная жизнь опять под угрозой.

ПРИЯТНОГО ЧТЕНИЯ! С любовью Мария Шафран ‍❤️‍

Глава 4. Александр. «Сюрприз».

Да, сюрприз удался. На все сто.

— А дети? — спрашиваю я, указывая подбородком на разгром. — А дом? Кто всем этим будет заниматься, когда ты на съёмках? Ты же говорила, когда Лёля родилась…

— Ой, перестань! — она машет рукой, и её настроение резко портится. Её брови грозно сдвигаются. — Я же не навсегда! И потом, разве я просила тебя бросать работу? Нет! Так и ты не требуй от меня бросать свою! Мы как-нибудь справимся. Наймём няню, если что.

«Справимся». Легко сказать.

Я смотрю на чашки на столе, на игрушки на диване. «Справимся» — это, видимо, когда я буду летать, а потом в перерывах между рейсами мыть посуду и собирать лего, валяющийся по всему дому.

Она видит мой взгляд и надувает пухлые губы..

— Ну что ты смотришь, как бухгалтер на недоимку? Я была на взводе перед эфиром! Уборкой займёмся потом или Женя может убраться, ей не помешает.

Женя. Пятнадцать лет, которая наверняка заперлась у себя в комнате, лишь бы не видеть этого цирка.

Инна вдруг спохватывается и подбегает к большому зеркалу в резной раме. Она критически рассматривает своё отражение, поправляет прядь вьющихся темных волос, поворачивает голову в профиль.

— Кстати, завтра нужно выглядеть безупречно, у меня встреча, — говорит она уже не мне, а своему отражению. — Деловая,, но с намёком на творческую харизму. Думаю, то чёрное платье, которое я купила в Милане… Нет, пожалуй, то синее… Оно подчеркнёт глаза или вот это… — Она замирает, полностью погружённая в созерцание себя.

Я стою посреди гостиной, среди этого беспорядка, который она даже не замечает. Я только что посадил сотни людей, провёл сложный рейс, отбился от назойливой стюардессы.

Я мечтал о диване, о тишине, о том, чтобы обнять дочек, а моя жена выбирает платье для встречи с режиссёром. Её не волнует, как мой полёт. Её не волнует, что я, возможно, устал. Её не волнует, что её трёхлетняя дочь, судя по всему, сегодня играла одна посреди этого хаоса, пока мама репетировала улыбку для камеры и поклонников.

В груди что-то тяжелеет, холодеет. Это даже не злость даже. Это — разочарование и осознание того, что ты не просто не на первом месте. Ты — вообще не в списке ее приоритетов.

— Инна, — говорю я тихо. — А Лёля где?

Она, не отрываясь от зеркала, делает рукой небрежный жест в сторону детской:

— Спит, наверное. Устала, набегалась. Иди посмотри, если хочешь.

«Если хочешь».

Да, я хочу. Это единственное, чего я сейчас по-настоящему хочу.

Я разворачиваюсь и иду по коридору, минуя приоткрытую дверь комнаты Жени. Оттуда доносится приглушённая музыка. Я стучусь, потом вхожу. Дочь сидит за столом в наушниках, уткнувшись в учебник. Она поднимает нглаза. В её серых, таких знакомых, таких похожих на Ксюшины, глазах стоит не подростковая грубость, а усталая, взрослое понимание и что-то вроде скрытой жалости.

— Привет, пап, — говорит она, снимая наушник. — Прилетел нормально?

Этот простой вопрос, заданный тихим голосом, добивает меня. Мой собственный ребёнок спрашивает, как мой полёт, а жена нет.

— Нормально, — хрипло отвечаю я. — Всё… нормально, моя хорошая.

Она кивает и снова надевает наушник, давая мне понять, что разговор окончен. Но в этом молчаливом соглашении есть больше поддержки, чем во всех восторгах Инны.

Я иду в комнату Лёли, млышка действительно спит, сжав в руке того самого зайца, которого три дня назад отвоевал у неё Бося. Щека прижата к подушке, ресницы тёмные, длинные. Я поправляю на ней одеяло, целую в макушку. Она пахнет детством, невинностью и овсяным печеньем.

Возвращаюсь в гостиную. Инна уже не у зеркала, она стоит на балконе, курит, глядя куда-то вдаль, на огни ночной Москвы. Её силуэт красив и печален и абсолютно отстранён.

Я смотрю на неё… На эту женщину, мать моей младшей дочери и пытаюсь найти в себе ту пылкую страсть, что была когда-то в аэропорту, во время того самого задержанного рейса. Но нахожу только усталость и тяжёлый, липкий осадок от её слов: «Я задыхаюсь в этих четырёх стенах».

Слово «дом» для неё — ругательство, а для меня — единственное, что имеет смысл после неба.

Я не подхожу к ней, просто незачем, да и нет такого желания. Я иду на кухню, включаю свет. Моя рука сама тянется к шкафчику, где лежит пачка с печеньем. потом останавливается.

Вместо этого я открываю холодильник. Достаю кусок холодной курицы, режу хлеб, глотаю это, почти не жуя, стоя у раковины и глядя в чёрный квадрат окна, в котором отражается моё собственное, уставшее лицо.

Решаю выпить кофе несмотря на позднее время, все равно спать расхотелось, кладу на маленькую чашечку аж три ложки сахара, хотя зарекался так больше не делать!

И да, сладкое - моя слабость! Возвращаюсь к холодильнику, мои глаза меня не обманули, в глубине белого агрегата замечаю тортик в пластиковой прозрачной упаковке. отрезаю почти третью часть и плюхаю этот кусок на тарелку.Эйфория у неё и самовлюблённость. Лёгкое раздражение от быта, а у меня — тихий, холодный ужас. От понимания, что мой корабль, мой главный, самый важный корабль под названием «Семья», дал опасную течь. И я даже не знаю, есть ли у меня достаточно сил и умения, чтобы её заделать.

***
‍❤️‍ Дорогие мои, спешу прелставить эмоциональную новинку литмоба "Папа в разводе"
https://litnet.com/shrt/vYor

❗️ НОВИНКА от Рики Баркли "ПАПА В РАЗВОДЕ, ИЩУ ОТЧАЯННУЮ НЯНЮ"
https://litnet.com/shrt/9S5E



Жена после девяти лет брака пошла в отрыв и слетала на острова с любовником, а после подала на развод? Не страшно. Даже если няни у нас не приживаются, а бывшая видеть не желает ни меня, ни наших детей - я справлюсь. У меня просто нет варианта не справиться!

– Да вы хамло, Виталий Кириллович, грубиян и женоненавистник! Неудивительно, что жена от вас слиняла! - заявляет наша новая няня, рыжеволосая Пышка с необъятной… надменностью.

Глава 5. Наталья. Тихая гавань

Наталья.

Утро. Мой ритуал: чашка крепкого кофе, пока кипятится вода для полива цветов на подоконнике. Герань, фиалки, маленький лимон – мой тихий, зеленый мирок.

Я натягиваю удобный джемпер, поправляю волосы. Через час нужно быть в магазине, сегодня завоз роз, их нужно обработать, поставить в воду. Планирую день: составить букеты к двум свадебным заказам, разобрать хризантемы, прогенералить помещение к вечеру.

И тут – звонок!
На экране вспыхивает имя: «Инна Святогорова». У меня внутри что-то сжимается. Не предчувствие, а скорее усталая готовность.

Поднимаю трубку, а оттуда раздается не денский голос, а визг, сдобренный скрытой паникой.

– Наташа! Спасибо Господи, что взяла! У меня кошмар! Полный!

– Инна, доброе утро. Что случилось? – спрашиваю я, уже догадываясь. Голос у меня спокойный, рабочий. Такой, каким я разговариваю с капризными клиентками.

– Лельку в сад нужно срочно вести! Я же сегодня на кастинг, мне через сорок минут быть на другом конце Москвы! А эта тварь, это водитель такси стоит где-то в пробке! Что делать-то?!

«Нужно было планировать заранее», – проносится у меня в голове, но я это не говорю вслух. Никогда не говорю.

– Ты дома? – просто спрашиваю я.

– Да, конечно дома! Мечусь и паникую! Я могла бы и раньше тебя предупредить, знаю, знаю! Но я думала, успею! Так ты можешь? Умоляю! Ты же моя спасительница!

Её голос – смесь истерики и сладкой, липучей лести. Она не просит, она уже берет в долг, который никогда не вернет и прекрасно об этом знает.

Я смотрю на часы, если выйти прямо сейчас, отвести Лёлю, потом на метро бегом и на работу, то я опоздаю минут на двадцать. Начальница, Маргарита Петровна, этого не любит. Но… но это Лёля. Маленькая, с ясными голубыми глазами, которая зовет меня «тетя Наташа». И это – её дочка.

А ещё… это значит, я увижу его дом. Войду в их прихожую. Может, даже… нет, не стоит об этом даже думать.

– Хорошо, – говорю я, и в голосе слышится та самая безотказность, о которой она так цинично говорила при мне своей подруге. – Я уже выхожу, через десять минут буду.

– Наташ, ты ангел! Я тебе потом как-нибудь отблагодарю, честно! – звонкий поцелуй в трубку, и связь тут же обрывается.

Я вздыхаю, быстро допиваю кофе, наскоро собираюсь. Беру с полки маленькую шоколадку в виде мишки на всякий случай. Знаю, что Лёля их очень любит.

Иду по лестнице, я живу этажом выше. У их двери замираю на секунду, поправляю прядь волос, затем стучу. Дверь распахивается мгновенно.

– О, вот и она! – Инна уже в пальто, с огромной сумкой.

Она выглядит ослепительно!

Идеальный макияж, укладка, дорогие духи бьют в нос волной. За её спиной, в прихожей, снова хаос.

Вижу разбросанные детские вещи, один детский сапожок и посреди всего этого – Лёля. Она стоит, уже одетая в курточку, с крошечным рюкзачком в виде рыжего котика.

Её большие глаза смотрят на маму с тихим вопрошанием, а потом переходят на меня, и в них вспыхивает искорка.

– Мама торопится, солнышко! – Инна наклоняется, чмокает дочь в щёку, даже не замечая, как та инстинктивно отстраняется. – Тётя Наташа тебя отведет, будь умницей! – И она уже несется к лифту, на ходу крича мне: – Спасибо огромное! Ключ на полочке, если что!

Дверь лифта за ней закрывается. На лестничной площадке воцаряется тишина. Тишина и беспорядок.

Я опускаюсь на корточки перед Лёлей.

– Привет, красотка, – говорю я тихо. – Готовв к путешествию в садик?

Она кивает, её серьёзное личико немного разглаживается и словно оттаивает.

– Мама забыла про меня, – сообщает она мне конфиденциальным шёпотом.

– Бывает, – так же тихо отвечаю я, беря её за руку. – Но мы с тобой не забудем дорогу, правда? Давай проверим, всё ли у тебя есть.

Мы заходим в квартиру. Мне неловко, я чувствую себя посторонней, хотя помогаю здесь регулярно. Быстро нахожу второй сапог, помогаю Лёле надеть его. Торопливо заглядываю на кухню, а там на столе крошки, в раковине немытые тарелки со вчерашнего ужина. Сердце сжимается… Он ведь вчера вернулся. Он видел это и наверное, сам убирал со стола.

– Папа дома? – спрашиваю я у Лёли, стараясь, чтобы голос прозвучал как можно нейтральнее.

Она качает головой.

– Папа улетел. На самолёте. – Она говорит это с гордостью. – Он самый сильный.

– Самый сильный, – повторяю я, и мне вдруг очень хочется плакать. От какой-то нелепой жалости к нему, к этой маленькой девочке, даже к самой себе.

Мы выходим, я запираю дверь, кладу ключ на место. На улице свежо, светит солнце, и Лёля доверчиво прячет свою маленькую ладошку в мою. Её ручка такая тёплая, такая беззащитная.

– Тётя Наташа, – начинает она, семеня рядом. – А у нас в садике рыбки есть. Одна оранжевая, а другая… чёрная с пузиком.

– Правда? – удивляюсь я. – А как их зовут?

– Пузика зовут Пушок, – серьёзно сообщает Лёля. – А оранжевую – Золотая рыбонька.

Я смеюсь и напряжение, досада, раздражение…всё потихоньку уходит, растворяясь в её детской болтовне. Она рассказывает про воспитательницу Татьяну, про то, как они лепили из пластилина жирафа, про мальчика Ваню, который отобрал у неё лопатку и убежал в песочницу.

– А я ему сказала: «Ванюша, не дерись!» – с важным видом говорит она. – Драться нехорошо, папа так говорит.

– Папа прав, – говорю я, и снова это щемящее чувство где-то под сердцем. Он учит её правильному. Он вкладывает в неё душу, а она…

Мы подходим к садику и Лёля вдруг крепче сжимает мою руку.

– Тётя Наташа, ты самая добрая. И такая… такая красивая, – говорит она, глядя на меня снизу вверх своими лучистыми глазами.

От этих простых слов у меня перехватывает дыхание. В них столько искренности, которой так не хватает в мире взрослых. Я наклоняюсь и обнимаю её.

– Спасибо, моя хорошая. Иди, покажи Пушку и Рыбоньке, как ты выросла.

Я передаю её воспитательнице, машу на прощание. Она упорхнула в группу, даже не оглянувшись. И это хорошо, значит, ей здесь хорошо, значит, она чувствует себя в полной безопасности.

Глава 6. Натвлья. Сокровенные мысли.

Наталья.

Весь день я провела в этом странном состоянии отрешенности, мысли болтались между нежностью к Лёле, тихой яростью за него и каким-то стыдливым, но навязчивым ожиданием… ожиданием сегодняшнего вечера.

Терпение вовсе не лучшее мое качество и поэтому я изнывала, что время тянулось и тянулось!

Я то и дело смотрела на часы, бросая украдкой взгляд на электронное табло с горящими цифрами.

Наконец вечером, закончив работу, я вернулась домой. Приготовила себе простой ужин, состоящий из омлета, чая с облепихой и травами, но есть мне совсем не хотелось.
Не находя себе места я подошла к окну и… увидела его.

Он шёл через наш двор, ведя на поводке того самого коренастого, черно-белого французского бульдога Бостона или как еще называла пёселя Лёля – Босю.

Александр шёл медленно, голова его была опущена, а плечи слегка скруглены. Он смотрел под ноги, и даже на расстоянии я увидела ту самую, знакомую усталость, но не физическую, а ту, что гнетёт и грызет душу.

Сердце заколотилось глупо и громко, как у девочки- восьмиклассницы при виде ее кумира с голубого экрана, которого она увидела вдруг на улице вживую.

Я стояла у окна, не в силах оторвать взгляд. Пёс что-то унюхал, потянул его в сторону кустов, и Александр послушно изменил курс, будто у него не осталось сил даже на то, чтобы командовать собакой.

И тогда я не выдержала, мельком взглянула на себя в зеркало, пригладила волосы, накинула легкую курточку на плечи и вышла на лестничную площадку. Я не строила планов, что сказать, а просто пошла навстречу, как будто вышла просто подышать свежим воздухом...

Мы встретились у скамейки, где он присел, чтобы дать Босе обнюхать столб и задрать ногу.

– Добрый вечер, Саша, – сказала я, останавливаясь и не решаясь присесть рядом с ним.

Он вздрогнул, поднял голову. Увидел меня, и на его лице…на этом мужественном, красивом лице, с чуть отросшей темной щетиной мелькнуло искреннее, немножко растерянное выражение и…облегчение.

– Наталья… Добрый. – Он даже попытался слегка улыбнуться, но у него получилась скорее отчаянная, кривая гримаса. – Спасибо вам большое за сегодня. Инна сказала… что вы выручили. Я просто… не знаю, что бы мы без вас делали.

«Мы». Он всё ещё говорит «мы», хотя это она создала проблему, а он – благодарит.

– Пустяки, – махнула я рукой. – Лёля – умница, мы с ней прекрасно дошли. Она мне про рыбок своих целую историю рассказала.

При звуке имени дочери его глаза смягчились, в них появилось что-то живое, настоящее.

– Да? Про Пушка и Золотко? – Он слабо ухмыльнулся. – Это у неё теперь любимая тема.

Мы помолчали. Бося, закончив свои дела, подошёл и ткнулся носом мне в ладонь. Я ласково почесала его за ухом, погладила по мускулистой спинке. Пес преданно завилял обрубком хвоста, тихо взвизгнул.

– Вы… – начала я и запнулась, потом решилась, собралась с духом, посмотрела ему прямо в глаза. Они в сумерках казались совсем серыми, без привычного голубого отблеска. – Вы выглядите очень уставшим, Саша.

Он отвёл напряженный взгляд, снова уставился в темный асфальт.

– Рейс был непростым, – пробормотал он стандартную пилотскую отговорку, — непогода, обходили грозовой фронт.

– А ведь это не из-за рейса, верно? – тихо, но настойчиво спросила его я.

Он поднял на меня удивленные глаза, а я продолжила, рискуя перейти какую-то незримую грань: – Не забывайте про себя, пожалуйста.

Эти слова повисли в холодном вечернем воздухе.

Он смотрел на меня, и в его взгляде было столько невысказанного изумления, даже растерянности, а потом… какой-то жгучей, неумелой благодарности.

Будто он впервые за долгое время услышал не «Саш, купи», «Саш, почини», «Саш, прилети пораньше», а что-то, обращенное лично к нему. К человеку, а не к функции или источнику решения всех проблем.

Он ничего не сказал. Просто кивнул в ответ. Судорожно повел плечами, громко вздохнул, словно глотнул воды после долгой жажды.

– Спасибо, Наталья, – наконец выдохнул он. И в этот раз «спасибо» прозвучало совсем иначе. Не вежливо, а… скорее глубоко и даже интимно.

– Не за что, – прошептала я. – Идите домой, потеплее одевайтесь, вечером еще холодно, хоть и весна не за горами.

Он снова кивнул, встал, дернул поводок. Бося неохотно покинул мою ладонь.

– Спокойной ночи, – сказал он, уже отходя.

– Спокойной ночи, Саша.

Я смотрела, как он уходит, его высокая, прямая, но какая-то… одинокая фигура в свете фонарей мелькнула за кустами сирени. И в груди у меня было странно и пусто, и полно одновременно.

Легкая досада на Инну окончательно переплавилась в тихую, жгучую боль за него. а умиротворение от моей утренней прогулки с Лёлей сменилось трепетом и острым, почти физическим сочувствием к малышке и… к Саше.

Он сказал «спасибо». А я… я впервые за долгое время почувствовала, что моя забота – тихая, неяркая, как один из моих скромных букетиков кому-то действительно нужна.
И попала точно в цель.

**

‍❤️‍ Дорогие мои, предлагаю вам познакомиться с еще одной новинкой нашего литмоба "Папа в разводе" https://litnet.com/shrt/Msa5

❗️ НОВИНКА: "Папа на грани развода. Вернуть семью за 30 дней" от Анны Жуковой
https://litnet.com/shrt/43Ji

— Баринов, откуда этот ребёнок? — жена с непониманием перевела взгляд с меня на ребёнка, а потом уставилась в листок, — Он твой?!
— Нет, мне его подбросили!
— Другим не подбросили, а тебе — да?!
— Да, но он не мой!
— Баринов, это развод!

В одно не прекрасное утро на порог моего дома подбросили младенца, жена узнала и обвинила меня в измене, собираясь развестись. Я люблю свою семью и у меня 30 дней для того, чтобы спасти её, вот только помощники так себе: три вредных лапочки-дочки и наглый котяра по кличке Бегемот.

ПРИЯТНОГО ЧТЕНИЯ! С любовью Мария Шафран ‍❤️‍

Глава 7. Александр. Ночной звонок.

Тишина в доме… Это явление редкое и хрупкое, особенно когда оно наступает глубокой ночью, и ты один в целом доме, не спишь.

Я сижу на кухне, уставший, но слишком взвинченный, чтобы идти в спальню к жене.

Передо мной стоит кружка с остывшим черным кофе, который я пил просто чтобы чем-то занять руки, и раскрытый ноутбук с таблицами по лётной теории.

Мне нужно поддерживать квалификацию. Мысли, однако, не цепляются за цифры. Они носятся по замкнутому кругу и доводят до иступления.

В голове засела Инна, её платья и встречи с Воронцовым, беспорядок, который я так и не убрал в гостиной, Женин отстранённый и задумчивый взгляд, моя младшая Леля, такая еще маленькая… и уже обделенная любовью родной матери.

Душу грызет чувство вины, оно… это чувство взялось из ниоткуда, но ощущение такое, что поселилось оно надолго и не собирается меня покидать.

В голове звенит от этой адской карусели. Я делаю глоток остывшего кофе, тру переносицу и уставшие глаза, в них будто насыпали песка. Всё это кажется таким важным, таким громким и неразрешимым. Бытовой ад и семейный кризис, похожие на какой-то дешёвый сериал для домохозяек.

И в эту самую секунду, когда я думаю, что хуже уже некуда, режет тишину рингтон телефона.

Резкая, назойливая трель раздается в ночи. Я вздрагиваю, смотрю на экран. Незнакомый номер, что интересно Московский.

Кто может звонить мне в три часа ночи? Таксист, которого я не заказывал? Телемаркетолог- самоубийца? Может из штаба, чтобы я заменил кого-то в экипаже?

Первое чувство — дикое всепоглощающее раздражение, глухое, сонное, злое, как же всё достало, даже ночью нет покоя.

— Алло? — говорю я в трубку, и голос мой хриплый, недружелюбный, тихим эхом катится по дому.

— Здравствуйте. Это больница скорой помощи №17. С кем я разговариваю? — Голос на том конце женский, ровный, безэмоциональный, почти как у диспетчера на полосе.

Раздражение тут же сменяется лёгкой тревогой.

Больница? Мама? Анна Павловна вроде здорова. А Женя, Леля… они же спят в соседней комнате.

— Александр Святогоров, — отвечаю я, и сердце начинает биться чуть чаще.

— Уточните, пожалуйста, ваше родство с Владимиром Святогоровым.

Всё внутри мгновенно замирает и покрывается тонким, хрустальным льдом. Володя. Мой брат.

— Я… я его родной брат, старший, — выдавливаю я, и язык будто немеет. — Что случилось? Ну же говорите!

Пауза на том конце, короткая, но для меня бесконечно длинная. Я слышу на фоне какие-то далёкие гудки, шаги, отдаленные голоса и… вой сирены.

— Вынуждена сообщить вам, как ближайшему родственнику, — говорит голос, и каждая его нота отдаётся в виске тупым ударом. — Сегодня вечером на 42-м километре Киевского шоссе произошло ДТП с участием автомобиля под управлением Владимира Святогорова. Водитель скончался на месте от полученных травм, несовместимых с жизнью.

Мир не замирает. Нет! Он не замедляется… он просто неожиданно лопается, как мыльный пузырь и исчезает. Остаётся только этот женский голос в трубке и ледяная пустота внутри.

— Скорая доставила в наше учреждение двух пассажиров, — продолжает голос, будто диктуя протокол. — Его супруга, Марина Валерьевна, находится в состоянии медикаментозной комы. Мы сделали это для ее блага. Множественные переломы, черепно-мозговая травма. Прогноз осторожный, состояние тяжелое, но стабильное. Пока.

Их сын, Илья Владимирович, четырнадцати лет, доставлен с ушибами, сотрясением мозга средней тяжести, переломом левой лучевой кости, ему уже наложен гипс. Он в сознании, находится в шоковой палате, с ним рядом находится психолог.

Я ничего не говорю, не могу. Воздух не проходит в лёгкие. Я смотрю на белую дверцу холодильника, на магнитик с видом Сочи, который привёз Володя.

Брат. Погиб… не болеет, не в больнице. Погиб. Слово дикое, нечеловеческое. Оно не встраивается в реальность… и самое страшное это уже навсегда!

— Александр Михайлович? Вы меня слышите?

— Да, — сипло выдавливаю я. — Слышу.

— Нам необходимо ваше присутствие. Для оформления документов для несовершеннолетнего Ильи, вашего племянника. Вы — его законный представитель сейчас.

«Законный представитель. Племянник. Илья»… Эхом отдаются слова женщины в моей голове. Ему четырнадцать лет. У него только что…

Нет! Не может этого быть, наверное, мне снится сон… кошмарный сон и нужно просто проснуться и выдохнуть. Увидеть за окном солнце, раннюю весну, услышать щебет птиц.

— Какой… какой адрес? — спрашиваю я, и рука сама тянется к блокноту и ручке, которые всегда лежат на столе.

Автоматизм. Профессиональная привычка записывать координаты.

Мне диктуют адрес. Цифры и буквы плывут перед глазами. Я записываю, не глядя, почерк корявый, размашистый, буквы ползут вверх от волнения.

— Я… я еду, — говорю я. — Сейчас выезжаю.

Кладу трубку. Звук тяжёлый, глухой, как захлопнувшаяся крышка гроба. Я сижу на стуле и смотрю в одну точку, на фотографию на холодильнике.

Мы с Володей, лет десять назад, на рыбалке. Он смеётся, загорелый, в потрёпанной кепке. Я обнимаю его за плечи.

Володя мой младший брат. Озорник. Весельчак. Отец семейства.

Погиб…

В груди что-то рвётся с тихим, внутренним хрустом. Это не крик, не рыдание. Это обвал… полное и тотальное разрушение всего, что было под ногами.

Все эти мои проблемы… жена Инна, её карьера, забытые билеты в театр, бардак в гостиной, язвительная Жанна — всё это в один миг превращается в жалкий, ничтожный прах. В пыль. Они не имеют НИКАКОГО значения.

Они — просто шум, фон, который вдруг выключили, и осталась только оглушительная, всепоглощающая тишина трагедии. Я поднимаюсь со стула. Ноги ватные, но держат, иду к комоду, кладу ладонь на холодное стекло фотографии.

Брат. Нет больше у меня брата.

С кем теперь пить пиво по субботам? Кому звонить, когда на работе аврал и нужно выговориться? Кто будет дразнить меня «командиром» и просить совета по поводу мотора на своей старой «Ниве»?

Глава 8. Александр. Больница.

Александр.

Я оборачиваюсь и смотрю на жену, пристально, будто увидев ее впервые.
Взгляд у меня, наверное, сейчас нечеловеческий, потому что она отступает на шаг, вжимается в стену.

— Мой племянник четырнадцати лет лежит один в больнице, узнав, что его отец мёртв, а мать, возможно, тоже умрёт, — говорю я тихо, но так, что каждое слово падает, как камень. — Я еду СЕЙЧАС.

Я выхожу на лестничную клетку, захлопываю дверь. Спускаюсь на лифте и сажусь в машину. Завожу двигатель, включаю навигатор, вбиваю адрес больницы.

И только когда выезжаю из двора на пустынную ночную улицу, когда в салоне остаётся только рёв мотора и голос навигатора, до меня доходит вся тяжесть ситуации.

Я еду к мальчику, чья жизнь только что разбилась, чтобы сказать ему, что теперь он будет жить со мной, что я буду пытаться заменить ему отца и что мы — его новая семья.

Страх никуда не делся. Он здесь, в груди, холодный и тяжёлый ком, но он теперь — не паралич воли… Он превратился в топливо. Он — та самая моя ответственность, которую я взваливаю на плечи и которую понесу, потому что НЕКУМУ БОЛЬШЕ.

Я смотрю в тёмное лобовое стекло, на бегущие сбоку дороги фонари и понимаю, что та жизнь, которая была до этого звонка, закончилась.

Навсегда!

Начинается новая. Страшная, непредсказуемая, невыносимо тяжёлая, но

я за штурвалом. И я буду вести этот новый, сбившийся с курса самолет, потому что я — командир, потому что за мной — мой экипаж.

И он стал больше на одного человека.
У меня были две дочери, а теперь есть еще и сын. Илья Святогоров...

Ночь за окном машины — сплошная чернильная муть, разбавленная оранжевыми разводами фонарей.

Я жму на газ сильнее, хотя навигатор монотонно твердит о превышении скорости. Мысль простая, как стук дворников: успеть. К кому? Зачем? Брат уже мёртв, но есть тот, кто жив и кому я очень нужен.

Паркуюсь у приёмного покоя, даже не глядя, вписался ли в разметку. Глушу двигатель, и тишина в салоне становится почти невыносимой. Выхожу, ноги несут к стеклянным дверям, которые разъезжаются с противным шипением.

И с этого порога всё меняется.

Запах. Он бьёт первым, без предупреждения. Резкий, химический коктейль из хлорки, антисептика, лекарств и чего-то ещё, неуловимого, но липкого. Запах чужой боли.

Моя кабина пахнет кожей кресел, пластиком приборов, озоном после грозы и чуть-чуть — кофе. Там чистый, холодный воздух на эшелоне, где я — хозяин. Здесь воздух другой тяжёлый, чуть спёртый, он оседает в лёгких влажным, горьким осадком.

Я — пилот. Я привык к абсолютному контролю, еще до взлёта проверяю каждый прибор, каждый рычаг. В воздухе я просчитываю всё на три шага вперёд, какой ветер, давление, глиссада, возможные отказы, запасные аэродромы. Я держу в руках штурвал, а с ним — жизни сотен людей и это не давит, это для меня естественно, ведь это моя стихия.

Здесь я не контролирую ничего. Совсем.

Приёмный покой встречает меня гулом. Ночная смена, но тихо не бывает. Звуки…быстрые шаги по кафелю, шуршание колёсиков каталок, приглушённые голоса медперсонала, чей-то далёкий, надрывный плач.

Иду по коридору, слышится ритмичный писк кардиомониторов, он пробирает до костей.

Я слышал этот звук только в фильмах, теперь он звучит вживую, и каждый сигнал — напоминание, что где-то рядом балансируют на грани жизни и смерти.

Я подхожу к стойке регистратуры. Женщина в белом халате поднимает на меня усталые глаза.

— Я по поводу Святогоровых. Владимир и Илья. ДТП.

Мой голос звучит чужим, сиплым. Словно не я говорю, а кто-то другой, спрятанный глубоко внутри.

Она что-то печатает, не глядя.

— Вы кто?

— Брат. Александр Святогоров. Владимир — мой брат.

Слово «был» застревает в горле. Я не могу его выговорить.

— Подождите.

Жду. Минута, две, вечность, рассматриваю стены, выкрашенные в унылый салатовый. Цвета тошноты. В коридоре стоят пластиковые стулья, вытертые до блеска, автомат с кофе, который варит бурду. В каждом углу висят плакаты о здоровом образе жизни, на них довольные и улыбающиеся люди, на одном макет человеческого сердца в разрезе.

Наконец-то ко мне подходит врач. Мужчина лет пятидесяти, с мешками под глазами и взглядом человека, который видел слишком много.
В руках его планшет.

— Александр Михайлович?

— Да.

— Пройдёмте.

Мы отходим в угол коридора, подальше от чужих ушей.

Я чувствую, как начинает мелко вибрировать левая рука. Никогда такого не было, даже при самом жёстком заходе на посадку, когда видимость ноль и ветер сносит машину с глиссады. Я сжимаю кулак, мои пальцы немеют.

— По вашему брату, — говорит врач ровно, без интонаций, — я могу лишь выразить соболезнования. Его смерть наступила мгновенно, травмы, несовместимые с жизнью, он не мучился.

Не мучился… такое себе утешение, которое ни черта не утешает. Я киваю, горло сжимает спазм.

— Его супруга, Марина Валерьевна… эм… ее состояние тяжёлое, стабильно-тяжёлое. Множественные переломы, ушиб головного мозга. Мы ввели её в медикаментозную кому, чтобы снизить отёк. Прогноз… — он делает паузу, и эта пауза длится вечность. — Осторожный. Она молодая, организм сильный. Шансы есть, но ближайшие семьдесят два часа — критические.

Семьдесят два часа. Трое суток. Я могу рассчитать время полёта до Нью-Йорка, время зарядки батарей, время до следующего рейса, но я бессилен отсчитать эти часы, которые решат, останется ли Илья круглым сиротой.

— Сын, Илья, — врач листает записи. — Перелом левого запястья, оскольчатый, наложили гипс. Сотрясение мозга средней степени, есть ушибы мягких тканей. Он в сознании, речь связная, но вы, наверное, сами понимаете. У него Шок, он в палате, один. Мы думали, вы приедете… и, впрочем, решать вам.

Он смотрит на меня с чем-то похожим на сочувствие или просто усталость.

— Можете пройти к нему. Палата 312, третья дверь направо.

Глава 9. Александр. Шок.

Александр.

Илья сидит на кровати, прислонившись спиной к стене, ноги поджаты, здоровую руку обхватил колени, а вторая рука — в гипсе, белом, неестественно чистом.
Волосы парня взлохмачены, на скуле вижу ссадину, оно обработана зелёнкой. Он в больничной пижаме, которая велика ему размера на три.

И главное его глаза. Зелёные, Володины глаза, но в них нет ничего… ни страха, ни боли, ни слёз.

Пустота…Такая глубокая, что в неё страшно смотреть. Абсолютный ноль, как в самолёте, когда гаснут все приборы и ты остаёшься в полной темноте без единого ориентира.

Я знаю этот взгляд. Я видел его однажды у пассажира, который летел хоронить сына. И у второго пилота, который узнал о смерти отца прямо перед вылетом. Это взгляд человека, который сломался внутри, но продолжает механически функционировать снаружи.

— Илья, — говорю я тихо, очень тихо, как будто боюсь спугнуть.

Он медленно переводит на меня взгляд, сфокусироваться ему удаётся не сразу. Кажется, он вообще не понимает, где находится и кто я такой.

— Дядя Саша, — произносит он. Голос севший, чужой. — Приехали…

Это не вопрос, это констатация факта. Он не удивлён и не обрадован, ему абсолютно всё равно.

Я подхожу ближе, сСажусь на стул, который стоит у кровати. Осторожно, чтобы не сделать резкого движения.

— Как ты? — спрашивало и тут же чувствую, какой это идиотский, бессмысленный вопрос.

— Нормально, — отвечает он так же ровно. — Рука болит и голова сильно, вот тут…

— Тебя смотрели врачи? — я киваю на гипс.

— Да. Они сказали, срастётся и все пройдет со временем.

Пауза. Тяжёлая, липкая. Я не знаю, что говорить, я могу вести переговоры с диспетчерами на трёх языках, могу успокоить истеричного пассажира, могу шутить в кабине, чтобы снять напряжение экипажа, но сейчас я не знаю ни одного слова, которое могло бы пробиться сквозь этот панцирь пустоты.

— Я поговорил с врачом, — начинаю я. — Про маму…

Он вздрагивает впервые за всё время. В его глазах что-то мелькает, но тут же гаснет.

— Она умрёт? — спрашивает он, глядя в стену.

— Нет, — отвечаю я твёрдо, хотя сам в это не уверен. — Она сильная, она… она справится. Врачи делают всё возможное…

Он молчит. Долго, а потом тихо, едва слышно спрашивает:

— Папа… он умер сразу? Он не мучился?

Этот вопрос ребёнка, который пытается найти хоть какое-то утешение в чудовищности произошедшего, пробивает последнюю броню.

У меня перехватывает горло. я делаю глубокий вдох.

— Нет, Илюша. Врачи сказали, что все случилось мгновенно. Он не почувствовал боли.

Он кивает. Один раз, другой. Словно запоминает, фиксирует.

— Хорошо, — шепчет он. — Хорошо.

Я смотрю на него, на его осунувшееся лицо, на ссадину, на гипс. Он ещё ребёнок и у него должны быть прыщи, первая влюблённость, споры с отцом из-за компьютера. У него должны быть родители и у него должен быть свой родной дом.

— Илья, — говорю я, и голос мой неожиданно крепнет. — Ты поедешь ко мне сейчас. Я заберу тебя отсюда.

Он поднимает на меня глаза. В них впервые появляется что-то живое, не благодарность, нет, лишь растерянность.

— К вам? Но… у вас своя семья. Тётя Инна… Женя, Лёля…

— У меня теперь и ты — семья, — перебиваю я. — Володя мой брат, а ты мой племянник и ты будешь жить с нами, пока мама не поправится. А потом… потом решим, но сейчас ты едешь ко мне.

Он смотрит на меня долго, испытующе.

Ищет подвох? Или просто не верит, что после всего, что случилось, кто-то может просто взять и забрать его в свою жизнь? В нормальную, тёплую, человеческую жизнь, где пахнет едой, где кто-то ждёт, где не пахнет антисептиком и… смертью?

— Хорошо, — наконец говорит он. — Я соберусь.

Собирать ему нечего, все его вещи — пакет с порванными джинсами и футболкой, которые на нём были в момент аварии.

Я забираю этот пакет, помогаю Илье встать. Он двигается медленно, осторожно, как старик, бережёт переломанную руку.

Мы проходим мимо поста медсестры, я забираю документы, расписываюсь в каких-то бумагах.

Илья ждёт в стороне, глядя в одну точку. Вокруг люди в белых халатах, они снуют мимо, не замечая его.

Мы выходим на улицу, утро вступает в свои права, небо уже не серое, а бледно-голубое, с розовыми прожилками рассвета. Воздух свежий, чистый.

Птицы орут заливисто, нахально, их трели разливаются весенним гомоном.

Жизнь продолжается, несмотря ни на что!

Я открываю дверь машины, помогаю Илье сесть на переднее сиденье. Сам обхожу капот, сажусь за руль, завожу двигатель. Тёплый воздух из дефлекторов обдувает лицо. В салоне пахнет кожей и кофе, мой привычный мир.

Мы выезжаем с парковки, я не знаю, что говорить. В зеркало заднего вида больница медленно уплывает, уменьшается, превращается в точку.

Илья молчит. Сидит, уставившись в боковое стекло, где проносятся деревья, дома, остановки. Я не включаю радио. Тишина давит на уши.

Мы проезжаем пост ГИБДД. Киевское шоссе. Место аварии осталось где-то там, за спиной. Я не знаю точно, где это случилось, и не хочу знать.

Илья вдруг шевелится, поворачивает голову ко мне и я вижу, как он сглатывает, как дрожит его подбородок.

— Дядя Саша, — говорит он, его голос срывается и ломается. — Они ругались.

Я сжимаю руль, сердце колотится дико, пропускает удар.

— Папа вёл машину…, и они… сильно ругались. Он кричал на маму, а мама плакала. Я сидел сзади, в наушниках, но я всё слышал. Я снял их, хотел сказать, чтобы они перестали. И тут…

Он замолкает, потому что не может продолжать. Я вижу, как по его щеке скатывается слеза. Первая за всё это утро.

— Илюш, — начинаю я, но он перебивает и словно прорвало плотину.

— Они всегда ругались в последнее время. Постоянно то из-за денег, то из-за меня, в то из-за работы папы. Мама говорила, что он слишком много работает, а папа кричал, что она не понимает…
Он никогда не пил за рулём, никогда! Это не он виноват!
Это та машина, которая вылетела на встречку! Но если бы он не отвлёкся на маму, если бы они не ссорились, может, он бы заметил её раньше? Может, успел бы увернуться?

Глава 10. Новый жилец.

Александр.

Утро встречает нас серым, непроснувшимся небом. Я паркую машину у подъезда, долго сижу, не глуша двигатель. Смотрю на знакомые до оскомины окна, наша спальня с Инной плотно зашторена. Комната старшей дочери тоже и только кухонное окно светится тёплым, приглушённым светом.

Неужели кто-то уже встал или возможно даже не ложился.

Илья сидит рядом, пристёгнутый ремнём, сжимая здоровой рукой пакет со своими вещами. В пакете рваные джинсы, футболка и кроссовок, а второй, говорят, так и не нашли.

Он молчит всю дорогу, только изредка трёт глаза здоровой рукой. Нет, он уже не плачет, просто смотрит в одну точку. Я знаю это состояние, оно зовется перегруз, когда информации, боли и страха так много, что психика включает защитный рубильник, намеренно отключает чувства, оставляя только базовые функции. Сейчас он может только дышать, моргать, сидеть.

— Приехали, — говорю я как можно мягче. — Это здесь, я живу в этом доме, если ты помнишь.

Он кивает, расстёгивает ремень. Выходит, ждёт меня у капота, глядя на дверь подъезда, как на вход в пещеру огнедышащего дракона.

Поднимаемся на лифте, я смотрю на его отражение в зеркальной панели. Бледный, осунувшийся, гипс, ссадина, ему четырнадцать лет, а моей Женьке пятнадцать. Они с Ильей почти ровесники, только жизнь у них уже разная. Совсем.

Дверь открываю своим ключом. В прихожей ничего не изменилось, тот же хаос, что и вчера. Моя куртка висит криво, Лёлины ботиночки валяются посреди коридора, на тумбочке стоит недопитая чашка Инны с остывшим кофе и следом помады на ободке. Бося выбегает первым, крутится у ног, тыкается мокрым носом в ладонь, потом замирает, заметив Илью. Подходит осторожно, обнюхивает гипс, и вдруг виляет хвостом. Вот предатель.

Из кухни доносится голос Инны.

— Да я же говорю тебе, Света, он ночью сорвался! У него брат погиб, ну я понимаю, но мог бы хоть предупредить нормально! У меня съёмки, у меня пробы, у меня голова кругом! А он врывается, будит посреди ночи, орет что-то… Нет, ну не то, чтобы прямо орет, но взгляд такой… бешеный! Я испугалась, до ужаса, честно!

Я стою в прихожей, и каждое слово врезается в позвоночник, как зазубренная стрела. Илья слышит тоже. Я вижу по тому, как опускаются его плечи, как он ещё сильнее опускает голову вниз.

— Инна, — говорю я громко, перекрывая её щебет.

Тишина. Потом цоканье каблуков. Она выплывает из кухни уже накрашенная, в шёлковом халате, волосы уложены в небрежный, тщательно продуманный пучок, на лице ее дежурная улыбка, которая тает, как только она видит нас.

Точнее, его.

Она смотрит на Илью, на его гипс, на ссадину, на пакет с рваными вещами, на его пустой, отсутствующий взгляд.

Секунда, две.

И я вижу, как в её глазах мелькает не сочувствие и даже не растерянность, а что-то другое. Быстрое, цепкое, оценивающее.

— Саша, — голос её становится на октаву выше, — что это?

— Это Илья, — говорю я ровно. — Сын Володи. Мой племянник. Он будет жить у нас.

Пауза. Та самая, предгрозовая, когда воздух сгущается до состояния предрассветного тумана. Инна переводит взгляд с меня на Илью, с Ильи на пакет, с пакета на меня.

— Жить? — переспрашивает она. — У нас?

— Да.

— То есть как — жить?

— В смысле «жить». Дышать, есть, спать, ходить в школу. Обычный процесс жизнедеятельности.

Я знаю, что язвлю. Знаю, что это не помогает, но иначе я сорвусь, потому что я вижу её лицо. Я отчетливо вижу, как она просчитывает варианты.

— Саша, — Инна делает шаг ко мне, понижая голос до конфиденциального шёпота, будто Илья не человек, а неодушевлённый предмет, который не слышит, — можно тебя на минуту?

Она тянет меня на кухню, плотно прикрывает за собой дверь.

Я оставляю Илью в прихожей, рядом с Босей и разбросанными ботиночками. Прежде чем закрыть двери, я обернувшись, ловлю его взгляд. Он смотрит на дверь кухни, за которой мы исчезли, и в его глазах не обида, а понимание. Привычное, горькое взрослое понимание, что он — обуза.

Он лишний… проблема, которую нужно решить.

У меня внутри что-то закипает. Я ещё не знаю, что именно, но температура растёт.

— Ты с ума сошёл? — шипит Инна, как только дверь закрывается. — Саша, ты вообще головой подумал? Где он будет спать? У нас нет свободной комнаты! Женька в своей, Лёлька в детской, мы в спальне! На диване его поселишь? А на сколько? На день? На неделю? Навсегда?

— На столько, на сколько потребуется, — отвечаю я. — Его мать в коме. Врачи не знают, выживет ли она. Если выживет, то ей нужна будет реабилитация, месяцы, может, годы. Если нет…

Я не договариваю. Инна округляет глаза.

— То есть ты хочешь сказать, что мы теперь должны взять на себя этого… этого подростка? На неопределённый срок? А меня ты спросил?

— А надо было? — мой голос всё ещё ровный, но лёд уже трещит по краям. — Инна, погиб мой брат. Мой единственный брат. Его сын остался сиротой при пока еще живой матери. Куда ему идти? В детский дом? Ты этого хочешь?

— Я хочу, чтобы ты меня услышал! — она всплёскивает руками, и её идеальный маникюр сверкает в утреннем свете. — У меня съёмки! У меня встречи с Воронцовым! Я не могу сидеть с чужим ребёнком! Я даже со своим не справляюсь, ты сам знаешь!

«Чужим ребёнком». Эти два слова падают в тишину кухни, и я слышу, как они звенят. Чужим. Илья… он чужой для неё, а для меня он — кровь от крови.

— Тебе не нужно с кем-то сидеть, — говорю я, тщательно выговаривая каждое слово. — Илье четырнадцать лет, он самостоятельный. Ему просто нужен дом и семья, которая его поддержит в трудное время.

— Дом? Семья? — Инна кривит губы. — Саша, у нас нет ресурсов! Ни моральных, ни материальных! Ты и так на работе пропадаешь, я только начинаю карьеру! А теперь ещё и это!

— «Это» — мой племянник, — мой голос наконец-то теряет ровность. В нём появляется сталь. — У него есть имя. Его зовут Илья.

— Да какая разница, как его зовут! — Инна почти кричит. — Ты всегда всех спасаешь, Саша! Всех! Твоего брата уже не спасти, но ты тащишь его сына! А о нас ты думаешь? Обо мне? О наших детях? Мы тебе вообще важны?

Глава 11. Он - наша семья.

Лёля не ждёт ответа. Она просто идёт к Илье, маленькая, трёхлетняя, в пижаме с зайцами и останавливается прямо перед ним, задрав голову. Илья смотрит на неё сверху вниз. Он явно не знает, что делать, как себя вести с детьми. Он вообще не знает, как себя вести.

— Ты мальчик, — констатирует Леля. — А почему у тебя рука белая?

— Я сломал, — тихо отвечает Илья. — В больнице загипсовали.

— Бо-бо? — сочувственно морщится Леля. — Надо подуть? И станет не так бо…

Леля не ждёт разрешения, она берёт его руку в свои ладошки и дует на гипс. Серьёзно, сосредоточенно, как учила мама, когда она сама падала и разбивала коленки.

Я смотрю на эту картину, Инна за моей спиной что-то говорит, но я уже не слышу. Я вижу, как Илья, этот сломанный, выдернутый из привычной жизни подросток, вдруг… расслабляется. Совсем чуть-чуть. Его плечи опускаются, взгляд становится мягче. Он смотрит на макушку Лёли, и в его глазах появляется что-то тёплое и живое.

— Спасибо, — говорит он. — Помогло.

Леля удовлетворённо кивает и берёт его за здоровую руку.

— Пойдём, я тебе Босю покажу. Он хороший. И попугая. Кеша, он Иннокентий. Он ругается, когда мама долго говорит по телефону. Правда-правда!

Она тащит его в гостиную. Илья послушно идёт. Обернувшись, бросает на меня быстрый взгляд. В нём — вопрос. Я киваю.

Из комнаты выходит Женя. Останавливается в дверях, скрестив руки на груди. Смотрит на Илью, на Лёлю, которая уже усадила его на диван и с важным видом объясняет, где у Боси уши.

Женя переводит взгляд на меня, на Инну, которая всё ещё стоит на кухне, кусая губы.

— Привет, — говорит Женя Илье. Без тепла, но и без враждебности. Холодное, оценивающее любопытство.

— Привет, — отвечает Илья, не поднимая глаз.

— Жень, — я подхожу к ней. — Это Илья. Он поживёт у нас какое-то время. Его мама в больнице.

— Я знаю, — коротко отвечает она. — Ночью слышала, как ты собирался.

Она снова смотрит на Илью. Долго. Пристально. Илья ёжится под этим взглядом, но не отворачивается.

— У тебя гипс грязный, — вдруг говорит Женя. — На нём уже расписались? В больнице обычно все расписываются.

— Нет, — растерянно отвечает Илья. — Мне никто не предлагал.

— Дураки, — резюмирует Женя. — У меня есть перманентный маркер. Синий. Давай?

Илья смотрит на неё, пытаясь понять, издеваются над ним или нет, потом осторожно кивает.

— Давай.

Женя уходит в свою комнату. Илья провожает её взглядом. Леля уже тащит с полки конструктор, намереваясь показать новому другу все свои сокровища. Бося улёгся у ног Ильи и блаженно жмурится, когда тот машинально чешет его за ухом здоровой рукой.

Я возвращаюсь на кухню. Инна стоит у окна, спиной ко мне. Курит в форточку. Её плечи напряжены.

— Инна, — говорю я устало. — Давай закончим этот разговор. Илья остаётся и это больше не обсуждается.

Она резко оборачивается. В её глазах — слёзы обиды. Искренней, как ей кажется. Несправедливой, как она считает.

— Ты всегда так, — шепчет она. — Ты принимаешь решения сам. За всех, а я просто должна подстраиваться. Ты привёл в дом чужого подростка, даже не спросив меня. А если я против? Если я не хочу жить с чужим ребёнком?

— Инна, — я стараюсь говорить спокойно. — Это не чужой ребёнок. Это мой племянник. Сын моего брата. Моя кровь.

— А я? — её голос срывается. — Я тебе кто? Жена или мебель? Ты вообще меня слышишь? У меня карьера, у меня шанс, который выпадает раз в жизни! А ты хочешь, чтобы я сидела с этим… этим мальчиком, пока ты летаешь!

— Я не прошу тебя с ним сидеть. Я прошу тебя просто… не мешать. Дать ему крышу над головой. Еду. Нормальное отношение.

— Нормальное отношение, — эхом повторяет она. — А кто даст нормальное отношение мне? Кто подумает, что я устала? Что я тоже хочу жить, а не существовать в этом… болоте?

— В каком болоте? — я чувствую, как закипаю. — В нашем доме? В семье, которую мы создавали?

— В рутине! — выкрикивает она. — В бесконечных обязательствах, в этой бытовухе, в которой я тону! Я не для этого рождена, Саша! Я – актриса! У меня талант, у меня призвание! А я сижу в четырёх стенах, варю борщи, жду мужа с работы и нянчусь с чужими детьми!

«Чужими». Опять. Это слово режет меня, как нож.

— Своими, — говорю я тихо. — Своими детьми. Лёля — твоя дочь. Или ты забыла?

Она замирает. На секунду в её глазах мелькает что-то похожее на вину или растерянность, но она быстро берёт себя в руки.

— Ты всё перекручиваешь, — отворачивается она. — Как всегда.

Я больше не могу. Я выхожу из кухни. Мне нужно увидеть Илью. Убедиться, что он не слышал этого разговора, но, когда я вхожу в гостиную, я понимаю, что он слышал. Всё или почти всё.

Он сидит на диване, рядом с Лёлей, которая уже забыла о нём и увлечённо строит башню из кубиков. Женя стоит в углу, делая вид, что рассматривает книги на полке, но я вижу, как она напряжена.

Илья поднимает на меня глаза. И говорит тихо, очень тихо, чтобы Леля не слышала:

— Дядя Саш. Я могу уйти. В приют. Там… там не страшно, наверное. Я слышал, там есть нормальные ребята … и кормят.

Эти слова для меня, как пощёчина. Хуже, чем удар, потому что он говорит это не с отчаянием, не с надеждой на жалость. Он говорит это спокойно, потому что уже смирился, потому что решил, что так будет правильно.

Он не станет не для кого обузой. Не будет его и не будет проблемы.
Просто уйдёт и всем станет легче.

Я смотрю на него. На его гипс, на ссадину, на глаза, Володины глаза, в которых сейчас плещется такая бездна боли, что у меня перехватывает дыхание.

— Илья, — говорю я. И мой голос звучит так, как в кабине, когда я беру управление на себя в экстренной ситуации. — Ты никуда не идёшь. Ты слышишь меня? Ни в какой приют. Ни к каким чужим людям. Твой дом — здесь. И точка.

Я поворачиваюсь к Инне, которая стоит в дверях кухни, бледная, с тушью, поплывшей под глазами.

Глава 12. Наталья. Почти что семья.

Мои любимые цветы - пионы, белого и розового цвета с нежными запахами.

Цветы… Они словно верные друзья, все видящие, понимающие и молчаливые. Им не нужно ничего объяснять, они просто стоят в вазах и радуют глаз.

Я люблю свою работу в цветочном магазине именно за это. За тишину закрытых бутонов, за их терпеливую красоту, за то, что они не требуют от тебя невозможного. Им нужна только вода, только свет, только немного внимания.

Сегодня был очень тяжёлый и напряженный день. Заказы на свадьбу, капризная невеста, которая полтора часа выбирала между пионами и розами, и в итоге ушла ни с чем. Потом оптовик привёз новые партии, и мы до вечера разбирали хрупкие стебли со свежесрезанными бутонами, складывая их коробки.

К концу смены руки пахнут влажной землёй и стеблями, спина ноет, ноги гудят. Но когда я выхожу из метро и вижу знакомый силуэт двадцатиэтажки, сердце почему-то начинает биться быстрее.

Глупая. Я знаю, что глупая. Два года живу в соседней квартире, два года смотрю на него в лифте, здороваюсь, иногда перебрасываемся парой фраз. Он для меня — просто сосед. Просто хороший человек. Просто отец двоих девочек, который вечно в разъездах и у которого жена… ну, про жену я лучше промолчу.

Инна, сегодня утром она позвонила мне снова, и я уже перестала удивляться. Её номер высвечивается на экране, и я заранее знаю, что она скажет:

— Наташ, привет, солнце! Ты же домой после работы? Слушай, выручай! У меня пробы, Воронцов сказал, что это судьбоносный день, ну ты понимаешь! А Лёльку из сада забирать некому. И Женька со школы придет, будет одна дома, а вдруг что? Ты же не против? Я тебе потом компенсирую, честное слово!

Я не против. Нет! Я никогда не против, потому что, когда я захожу в их квартиру и вижу Лёлю, которая бросается мне на шею с криком «Тётя Наташа пришла!», у меня внутри что-то тает. А еще Женька, которая обычно сидит в своей комнате, хотя бы выходит на кухню поздороваться. Я иду к ним и мне радуется Бося, он виляет хвостом так, будто я — самый долгожданный гость.

И ещё потому, что иногда, очень редко, я вижу его. Уставшего, с тёмными кругами под глазами, пахнущего черным кофе. И когда он говорит мне «спасибо», простое человеческое «спасибо», без всяких подтекстов, — мне хочется плакать. Я не знаю, может быть от любви к нему и нежности или от глупости. Да скорее всего от всего сразу.

Сегодня я купила продукты. Сама, потому что знаю, что в холодильнике у них шаром покати. Инна о такой ерунде, как ужин, просто не думает. А дети… У них теперь ещё и Илья. Мальчишка, который смотрит на мир глазами побитой собаки. Женька сказала, он сын погибшего брата Александра Михайловича и теперь живёт у них.

Когда я вхожу в квартиру, открывая двери своим ключом, Инна дала его на всякий случай, и я до сих пор чувствую себя неловко, пользуясь им, меня встречает привычный запах. Пыли, застоявшегося воздуха и… одиночества, что ли? Но сегодня к нему примешивается что-то ещё. В

Ваниль? Корица?

— Тётя Наташа! — Лёля вылетает из гостиной, как маленький ураган. На ней футболка наизнанку, в волосах запуталась жвачка, на щеке — след от фломастера. — А мы Босю купали! Он теперь мокрый и обиженный на нас!

Из гостиной доносится тяжёлый вздох. Бося лежит на ковре, прикрыв морду лапами, и всем своим видом демонстрирует глубочайшее оскорбление. Рядом с ним сидит Илья. На коленях у него книга, но я вижу, что он не читает. Просто смотрит в одну точку.

— Привет, — говорю я осторожно. — Как вы тут?

Илья поднимает глаза, в них всё та же пустота, смешанная с напряжением, как у зверька, который ждёт удара.

— Нормально, — отвечает он тихо.

— У него ручка болит! — сообщает Лёля, забираясь ко мне на руки. — Я дула, но он говорит, что не помогает. Женька сказала, что он придуривается, чтобы уроки не делать, а он не придуривается, да?

Я ставлю пакеты на пол и присаживаюсь на корточки рядом с Ильёй.

— Покажи.

Он нехотя протягивает загипсованную руку. Гипс уже весь расписан — Женькины каракули, Лёлины цветочки, какая-то надпись, которую я не разбираю. Но кожа вокруг гипса покраснела, и он то и дело пытается почесать под ним здоровой рукой.

— Зудит, — признаётся он. — Жутко.

— Это нормально. Кость срастается, всё чешется. Потерпи, скоро его снимут.

Он кивает, но я вижу, что ему всё равно. Боль внутри душевная, а не та, которую лечат гипсом.

Я встаю, беру пакеты и иду на кухню. Лёля семенит следом, тараторя без умолку. Сегодня в садике они лепили из пластилина, и Вова съел свой пластилин, и воспитательница ругалась, а потом у них была тихая пара, и она видела во сне единорога.

Я слушаю вполуха, разбирая продукты, кладу на кухонный стол мясо, лук, морковь. Пожалуй, сделаю рагу, им всем нужно нормально поесть, особенно Илье, он вон какой бледный, кожа да кости.

Из комнаты доносится звук открывающейся двери.

Женя. Слышу её шаги по коридору, неторопливые, осторожные, подростковые. Она заглядывает на кухню, опирается плечом о косяк.

— Опять Инна попросила?

— Жень, — я оборачиваюсь. — Не называй маму по имени, пожалуйста.

— А кто она мне? — фыркает Женя. — Мать? Которая дома бывает раз в неделю?

Я вздыхаю, понимаю, что не нужно мне лезть в их отношения. Я здесь вообще кто? Соседка. Чужая тётка, которой просто некуда девать своё время и свою дурацкую потребность заботиться о ком-то.

— Есть хочешь? — спрашиваю, чтобы сменить тему. Помешиваю шкворчащие кусочки курицы на сковородке, добавляю овощи, специи и томат. Чуть приоткрываю крышку на кастрюле, добавляю соль в картофель, засекаю время.

— А что готовишь?

— Рагу с курицы, на гарнир будет пюре.

Женя мнётся секунду, потом садится за стол. Лёля тут же перебирается к ней, прижимается к сестре. Женя не отталкивает, просто кладёт руку ей на голову и слегка ерошит волосы. Жест автоматический, почти неосознанный, но я его замечаю.

— Илья ел сегодня? — спрашиваю тихо.

Глава 13. Александр. Неправильный уют.

Я не ждал, что кто-то меня встретит в аэропорту, я ведь не пассажир, я – пилот.

Рейс был тяжёлый, ночной, с турбулентностью над Уралом, когда самолёт бросало так, что даже опытные пассажиры позеленели.

Пришлось включать командирский голос чаще обычного, успокаивать, объяснять, что это нормально, что облака всего лишь играют, а мы держим штурвал крепко. Врал, конечно. Не облака — воздушные ямы, и руки от напряжения затекли так, что я с трудом разжал пальцы, когда мы наконец выровнялись и миновали грозовой фронт...

Второй пилот сегодня тупил, то ли не выспался, то ли проблемы дома, но приходилось перепроверять каждый его шаг, а это выматывает вдвойне.

Жанна весь полёт строила мне глазки, приносила то непрошенный кофе, то минералку, задерживалась в кабине дольше положенного, стреляла своими голубыми глазищами из-под идеально накрашенных ресниц. Я уже устал отбиваться от её домогательств, делая намеки вежливо, но твёрдо, чтобы не давать повода, но и не унижать человека. К концу рейса голова гудела, как трансформаторная будка.

В общем, домой я плёлся с одной мыслью, мне хотелось поскорее рухнуть на диван и провалиться в сон. Желательно без сновидений, без лиц пассажиров, без турбулентности, без Жанны, без всего.

Открываю дверь своим ключом. В прихожей горит свет и это странно, очень странно. Обычно в это время, около десяти или чуть позже все уже спят, и я крадусь на цыпочках, как вор, стараясь не скрипнуть половицей, чтобы никого не разбудить. А тут горит свет и тишина, но тишина не мёртвая, а какая-то... живая, что ли?

И тут до меня доходит.

Запах.

Из кухни доносится умопомрачительный, густой, тёплый запах еды. Мясо, лук, специи, тушёные овощи…всё вместе смешалось в ту самую симфонию, которая называется «дом».

Тот самый запах, которого здесь не было уже очень давно. Инна не готовит. Вообще. Она считает это ниже своего достоинства. Максимум она закажет доставку в красивых коробочках, а по праздникам у нас еда из ресторана, которую мы даже не разогреваем, а просто раскладываем по тарелкам и едим.

Я стою в прихожей, втягиваю носом воздух, и вдруг понимаю, что чертовски голоден. Сглатываю слюнки, я соскучился, я просто брежу, но не той едой, которой перекусываешь в самолёте, а настоящей, домашней, от которой внутри разливается тепло и смачно урчит в животе.

Захожу в гостиную и замираю.

Картина, которая открывается моим глазам, вышибает дух. Я даже дышать перестаю на секунду.

Наталья стоит у окна. В руке её обычная кружка с чаем, которую я видел уже сотню раз, но сейчас почему-то замечаю, какая она трогательная, с голубыми цветочками, выстроившимися по краю ободка.

Соседка смотрит куда-то в тёмное стекло, за которым только чёрная ночь и редкие огни соседних домов. В свете настольной лампы её лицо кажется очень уставшим, мне заметны тени под глазами, лёгкая складка у губ и одновременно я вижу его очень красивым. Не той вызывающей, холёной красотой, как у Инны, а другой — тихой, спокойной, настоящей… чистой что ли.

Обычная женщина. Блондинка, почти без макияжа, в простых голубых джинсах и тонком свитере, который мягко облегает ее плечи и грудь. Волосы убраны в небрежный хвост, пара прядей выбилась и падает на щёку.

Она даже не поправляет их, просто стоит и смотрит в ночь. Уставшая после работы. Чужая… Одним словом соседка.

Но есть в ней что-то такое... правильное. Милое. Уютное и от этого настоящее. Настолько настоящее, что у меня щемит где-то под рёбрами ближе к сердцу.

На диване, свернувшись калачиком, спит Лёля. Ножки поджала к животу, ручки под щёчку, волосы растрепались по подушке. Рядом с ней дрыхнет Бося, положив тяжёлую голову ей прямо на ноги, и тихо урчит во сне, подрагивая лапами. Ему, наверное, снится, что он за кем-то бежит. Лёлина ладошка покоится на его голове, даже во сне она его гладит.

За столом сидит Илья. Перед ним раскрытый учебник алгебры, страницы пожелтевшие, замусоленные сотнями пальцев до него. В здоровой правой руке зажата ручка, сломанная на конце, он грызёт колпачок, когда задумывается. На лбу тонкая, еле заметная морщина сосредоточенности. Ссадина на скуле уже заживает, превратилась в розоватый тонкий шрамик, но под глазами видны тени, которые не проходят уже который день.

Рядом с ним, подперев щёку ладонью, сидит Женя. Она что-то показывает ему в тетради, водит пальцем по формулам, и даже со спины я вижу, как она старается. Не поучает, не язвит, как умеет, когда хочет показать характер, а именно помогает. Терпеливо, спокойно. Для неё это так нехарактерно, что я не верю своим глазам.

— Смотри, здесь ты потерял минус, — говорит она тихо. — Если подставить правильно, то всё сходится. Понял?

— А, точно, — выдыхает Илья, и в его голосе слышится облегчение. — Понятно теперь. Я просто... я тупой.

— Не тупой ты вовсе, — Женя закатывает глаза, но беззлобно, по-сестрински почти. — Просто невнимательный, а это совершенно разные вещи. Запомни уже.

Я смотрю на эту картину и не могу пошевелиться. Стою как вкопанный в дверном проёме, боясь спугнуть.

Тишина. Неяркий тёплый свет от лампы. Запах еды, который уже пропитал все стены. Дети за уроками, которые не грызутся, не сидят в телефонах, а реально занимаются делом. И женщина, которая просто стоит у окна с чашкой чая. Всего-то и делов — стоит, пьёт чай, молчит.

Но она создаёт вокруг себя эту атмосферу. Тёплую, спокойную, домашнюю. Не знаю, как это получается. Может, дело в том, что она не требует ничего взамен. Просто есть… просто помогает… просто заботится.

Это похоже на сон или на картинку из чужой жизни, которую кто-то случайно подсунул вместо моей.

Потому что в моей жизни чаще всего полнейший бардак. Вечно недовольная Инна, которая смотрит сквозь меня. Вечные скандалы из-за денег, из-за времени, из-за того, что я «опять на работе», а она «задыхается в четырёх стенах».

В моей жизни вечно пустой холодильник, который я сам заполняю перед рейсами, зная, что дома никто ничего не купит. И чувство, что я всё делаю не так. Всё. Каждое моё решение, каждый шаг — не так.

Глава 14. Александр. Дом, родной дом.

Лёля соскакивает с диванчика, летит ко мне, заплетаясь ногами в длинной старенькой пижаме с зайками, и я подхватываю её на руки, вдыхая запах её макушки. Она пахнет сном, детским шампунем, жвачкой, которую, наверное, жевала тайком, пластилином, который въелся в кожу, и чем-то ещё. Неуловимым, таким невероятно родным, тем, от чего внутри всё переворачивается и становится мягким и податливым.

Я зарываюсь лицом в её пушистые волосы, закрываю глаза и чувствую, как уходит всё напряжение долгого рейса, все эти турбулентности, назойливый флирт Жанны, моя дикая усталость — всё уходит. Остаётся только её тепло, её ручонки, нежно обхватившие мою шею, её сопение у моего уха.

Вот оно, моё счастье!

Вот зачем я летаю! Вот ради чего я живу!

Наталья оборачивается, наши взгляды встречаются и время будто замирает на секунду. Она улыбается чуть виновато, чуть смущённо, будто её застали за чем-то неприличным и даже постыдным. И я замечаю, как её щёки становятся пунцовыми, что даже в полумраке видно, как разливается румянец на нежной гладкой коже.

— Александр Михайлович, здравствуйте, — голос у неё тихий, чуть хрипловатый. — Я тут... Инна… эм, ваша жена… попросила посидеть с детьми. Я ужин попутно приготовила, если хотите, там ещё много осталось. Мясное рагу с овощами и салат.

— Спасибо, — говорю я и чувствую, как это короткое слово выходит каким-то слишком прочувствованным, слишком глубоким, будто я не просто благодарю за еду, а за нечто большее, почти интимное.

Говорю ей спасибо за эту картинку, за этот весенний вечер за окном, за то, что мои дети сыты и спокойны и за то, что в доме тепло и пахнет жизнью. — Спасибо вам, Наталья.

Она отводит смущенный взгляд серо-зеленых глаз, и румянец становится ещё ярче. Я замечаю, какие длинные и густые у нее ресницы. Они подрагивают, наши глаза встречаются, Наталья тут же опускает взгляд. Виновато так, будто что-то украла.

— Да не за что, правда. Я пойду, наверное, уже поздно, почти десять.

— Тётя Наташа, не уходи! — Лёля вырывается из моих рук, спрыгивает на пол и бежит к ней, вцепляясь в руку мёртвой хваткой. — Останься, пожалуйста! Мы ещё не доиграли! Ты мне ещё сказку не почитала! Обещала же, помнишь?!

— Лёля, девочка с моторчиком в попе, угомонись, — мягко говорю я, — тёте Наташе завтра на работу, взрослым людям нужно отдыхать.

— А когда папа улетит, ты опять придёшь? — допытывается дочь, не отпуская Натальину руку и глядя на неё снизу вверх с такой надеждой, что отказать ей просто невозможно.

Наталья смущается ещё сильнее, бросает на меня быстрый взгляд, ищет поддержки, спасения. Я пожимаю плечами, мол, что ты там обещала, Лельке, я не знаю, теперь сама и выпутывайся.

— Если мама попросит, то конечно приду, — уклончиво отвечает она, снова опуская взгляд в пол.

Лёля, кажется, вполне удовлетворена. Дочка отпускает руку и машет на прощание, посылает воздушный поцелуй, копируя поведение Инны. Меня почему-то это сильно задевает. Есть в этом жесте, что-то наигранное и чужое, а Леля обычно ведет себя иначе.

Наталья идёт в прихожую, я провожаю. Иду за ней, чувствуя себя неловко, но не останавливать же, она не поймет. В прихожей соседка надевает своё пальто, лёгкое, демисезонное, уже не новое, но аккуратное, завязывает пояс, поправляет воротник.

У двери она оборачивается.

— Спокойной ночи, — говорит тихо. — И.… вы тоже отдыхайте. Вы выглядите очень уставшим, Саша. Вам бы в отпуск и поспать.

Это ее «Саша» меня добивает.

Не Александр Михайлович, а просто Саша. Это вырывается у неё, кажется, случайно, непроизвольно. Она и сама замечает, и снова краснеет, отводя в сторону глаза.

А у меня внутри что-то ёкает, сильно, болезненно-сладко. Эти простые слова, сказанные буднично, почти шёпотом, но в них столько всего невысказанного… или мне это только кажется?

Она заметила, ей не всё равно. И не потому, что я — муж её соседки по лестничной площадке, не потому что я могу быть ей полезен или что-то должен, а просто потому, что я — человек, который выглядит сильно уставшим.

Когда в последний раз кто-то говорил мне такие слова просто так?

Когда кто-то замечал, как я выгляжу, и переживал за меня? Инна видит во мне только кошелёк и пилотскую форму, которая так ей нравится. Жанна — объект охоты и тот, кто нужен, чтобы потешить самолюбие и амбиции. Дети — папу, который должен быть сильным всегда.

А Наталья видит просто уставшего мужчину и, наверное, жалеет, просто так по-человечески.

— Спасибо, — говорю я снова. Глупо, других слов нет. Стою как истукан, сжимая в руке ключи.

Она уходит, а я закрываю дверь и ещё несколько секунд стою в прихожей, глядя на вешалку, на своё отражение в зеркале.

Уставший? Да, наверное… Очень cильно уставший, к тому же голодный мужик. Машинально бросаю ключи на тумбочку и иду в гостиную.

Женя и Илья уже собрали учебники в стопку. Старшая дочка зевает, потягивается, расчесывает волосы и заплетает их в косу...

— Пап, я спать. Завтра в школу, рано вставать.

— Спокойной ночи, Жень.

— Спокойной ночи, — вторит Илья, направляясь к своему дивану в углу гостиной. Но останавливается, смотрит на Лёлю, которая уже снова свернулась комочком на диване, пригревшись. Взгляд у него странный, в нем странная смесь нежности и вселенской тоски.

— Я её уложу, — говорю я.

Он кивает и уходит за ширму, которую мы соорудили, чтобы у него было хоть какое-то личное пространство.

Я осторожно беру Лёлю на руки. Она даже не просыпается, только вздыхает во сне и крепче прижимается ко мне, поджимая коленки к животу. Несу её в детскую, укладываю в кроватку, поправляю одеяло. Она что-то бормочет, наверное, продолжение разговора с Натальей. Целую в лоб, в пахнущую шампунем макушку.

Возвращаюсь на кухню. На плите стоит кастрюля, прикрытая крышкой. Открываю — рагу. Много, на всех. Рядом тарелка, накрытая чистой салфеткой. Снимаю — салат. Аккуратно нарезанный, заправленный оливковым маслом, с рукколой и записка, нацарапанная на клочке бумаги торопливым почерком: «Саша, это вам. Ешьте, не забывайте про себя, пожалуйста. Н.»

Визуалы героев 1

Дорогие мои читательницы! Приветствую вас в моей новинке.

"ПАПА В РАЗВОДЕ, МЕНЯ ВЕРБУЮТ В ЖЕНИХИ".

Роман обещает быть интересным, у меня много задумок))
Мы с вами и посмеемся и поплачем, поволнуемся за героев в процессе написания и чтения, но я надеюсь, что первого будет намного-намного больше.

Я люблю писать истории, где есть дети с их непредсказуемыми выкрутасами и фокусами. Ну думаю вы и сами хорошо знаете, что дети... это такие ДЕТИ!!! А еще когда в доме есть животные, то...становится еще весееелее. ))) А у вас есть домашние животные? Что они вытворяют? Поделитесь в комментариях к истории

Давайте знакомиться с нашими героями.

Александр Михайлович Святогоров, (37 лет) и младшая дочка Лёля (3,5 года)

Александр по профессии пилот гражданской авиации, настоящий мужчина, отец двух прекрасных девочек, заботливый папа и любящий муж.




Инна Витальевна Святогорова, 27 лет, вторая жена Александра, до замужества она была актрисой, но из-за бурного романа и внеплановой беременности она решила покинуть сцену, сказав мужу, что выбирает дом, семью и детей. но как оказалось это была лишь уловка для влюбленного в нее Александра.




Евгения Святогорова 15 лет, старшая дочь Алексагдра Святогорова. Сложная девочка, с замкнутым характером, в романе она себя очень ярко проявит, думаю, что вам будет интересно наблюдать за изменениями в ее внешности и характере.

Илья Святогоров, 14 лет, племянник Александра, сын младшего брата Владимира Святогорова.
Добродушный, попавший в беду подросток, которому предстоит научиться доверять людям и обрести новую семью и друзей.




Леля Святогорова, 3,5 года. Младшая дочь Александра и Инны Святогоровых. Забавная егоза, любимица отца.

Пес Бостон или Бося, как называет его младшая дочка Александра Лёля и говорящий попугай
Кеша или как он о себе величаво говорит: Я - Иннокентий!

Не забывайте добавлять книгу в библиотеку, чтобы отслеживать обновления и выход новых глав. Подписывайтесь на мой профиль, чтобы не пропустить выход новинок, а также интересную информацию в моем блоге. https://litnet.com/shrt/wFdO

Книга выходит в рамках литмоба "Папа в разводе"
https://litnet.com/shrt/QMYm

Не забывайте нажимать нравится и делиться с друзьями ссылкой на роман, этим вы меня очень порадуете и замотивируете делать для вас больше красивых визуалов.

Листаем дальше, там еще визуалы героев. --->

С любовью, Мария Шафран‍❤️‍

Глава 15. Инна. Звонок режиссера.

Я кружусь перед зеркалом в спальне, и отражение мне нравится. Очень нравится.

Я просто богиня!

Чёрное платье-макси с разрезом по ноге, то самое, итальянское, которое я купила в прошлом заходе в Милан, когда Саша был в рейсе и я сгоняла на шопинг с подругой, сидит на моей фигуре идеально. Подчёркивает талию, грудь, длинные ноги. Волосы я уложила в небрежные волны, специально, чтобы выглядело так, будто я вообще не старалась.

Ага, конечно, два часа у зеркала сама, а до этого три часа в парикмахерской у моей Ниночки, да еще вне записи. еле-еле ее уговорила, пообещав билеты на будущую премьеру фильма с моим участием и автограф в придачу.

Она просила еще фото рядом с режиссером, но я подумала, что с нее хватит и этого.

Сегодня был сумасшедший день. Пробы у Воронцова прошли просто божественно. Он смотрел на меня так... так, что мурашки по коже неслись табунами. Говорил, что у меня уникальная фактура, что я рождена для камеры, что такие выразительные глаза, как у меня – это подарок судьбы для режиссёра.

Я и сама это знаю, конечно, но, когда тебе это говорит мэтр, признанный мастер, который собирается покорять Канны... это совсем другие ощущения и острые чувства, от которых сладко ноет в груди.

В квартире тихо. Саша, слава богу, на рейсе, он улетел ещё утром, вернётся только завтра. И где он только берёт силы на эти свои вечные полёты? Я бы умерла от скуки в этой железной банке.

Но ему так нравится… Вот пусть и летает!

Мне так даже удобнее, никто не задаёт лишних вопросов, не смотрит осуждающе, когда я возвращаюсь поздно домой со съемок.

Ах, еще эти дети...
Ну, дети под присмотром. Лёльку Наталья забрала из сада, Женька в своей комнате, как всегда, в наушниках, ей всё равно.

Илья сидит за уроками, Наташка и с ним опять же занимается.

Наша добрая душа…

Не знаю, что бы я без неё делала. Честно говоря, иногда мне кажется, что она рада любой возможности побыть в нашей квартире.

Наверное, у неё совсем пустая жизнь, только ее этот цветочный магазин, одинокая квартира, никакого мужика у нее и в помине нет. Вот и цепляется за чужую семью.

Ну и пусть, мне не жалко.

Телефон вибрирует на тумбочке. Экран загорается, и у меня сердце делает головокружительный кульбит.

Аркадий Воронцов.

Я беру трубку не сразу. Выдерживаю паузу. Три гудка — ровно столько, чтобы показать, что я не жду у телефона, но и не слишком занята.

— Алло? — мой голос звучит низко, с лёгкой игривостью. Я специально так тренировалась перед зеркалом, вытягивала вверх шею.

— Инна, дорогая, — его голос в трубке — бархатный, обволакивающий, с лёгкой хрипотцой курильщика. — Не отвлекаю?

— Аркадий Львович, — я улыбаюсь в трубку, хотя он этого не видит, но он прекрасно все слышит. Такие, как он, слышат улыбку. — Конечно, нет. Я как раз...

— Как раз собирались куда-то? — перебивает он игриво. — Не смейте говорить, что у вас планы. Я сегодня весь день думал о вас. О нашей пробе и о том, какой яркий свет зажёгся в студии, когда вы вошли.

Я прикусываю губу, чтобы не засмеяться от удовольствия.
Вот оно. Вот то, ради чего стоит жить!
Не эти вечные борщи, не ожидание мужа из рейса, не Лёлькины капризы и Женькины подростковые закидоны. А вот это… разговор с мужчиной, который видит в тебе не просто жену пилота, а женщину. Художника. Звезду.

— Вы мне льстите, Аркадий Львович, — мурлыкаю я в трубку.

— Инна Витальевна, что вы! Ни в коем случае. Я просто констатирую факты и у меня к вам предложение, — он делает паузу, и я слышу, как он затягивается сигаретой. — Нам нужно обсудить вашу роль, не по телефону, а по-человечески, не в студии, а лучше… эм… в уютной обстановке. Я знаю один ресторан... там подают отличное ризотто и подают так, что тает во рту. Атмосфера располагает к творческим беседам.

Я молчу. Играю в нерешительность. Он должен немного поволноваться.

— Сегодня вечером, — добавляет он мягко. — Если вы, конечно, свободны.

— Сегодня... — тяну я, делая вид, что проверяю расписание. — Вообще-то я планировала посидеть с детьми...

— Инна, — его голос становится чуть твёрже, но всё так же обволакивает. — Такие роли, как та, которую я вам предлагаю, выпадают раз в жизни. Поверьте, моему богатому опыту режиссера или вы хотите провести вечер в компании телевизора и.… сколько там у вас детей?

— Двое, — автоматически отвечаю я. И тут же поправляюсь: — Ну, вообще трое сейчас, но это долгая история.

— Вот видите. Трое детей, телевизор, скука. А мог бы быть вечер в ресторане, разговор о кино, о будущем, о вас. И потом... — он делает многозначительную паузу. — Кто знает, куда приведёт нас творческий вечер? Если ужин будет отменным, можно ведь и позавтракать вместе, правда?

Я тихо смеюсь. Игриво, чуть смущённо, как и положено в такой ситуации.

— Аркадий Львович, вы такой... такой провокатор.

— Я реалист, дорогая. Жизнь коротка, чтобы тратить её на скуку. Так что скажете? Я заеду за вами в восемь?

Я смотрю на своё отражение в зеркале. Чёрное платье, идеальный макияж, волосы волнами. Я выгляжу шикарно…

Нет! Я выгляжу так, как должна выглядеть актриса, а не жена пилота, которая третью неделю не может выбить из мужа поход в театр.

— Хорошо, — говорю я, и голос мой звучит ровно, хотя внутри всё трепещет. — В восемь. Я буду готова.

— Жду с нетерпением, — он отключается.

Визуалы героев 2

Дорогие мои, читатели!

Наш Александр Святогоров, уставший, мечтающий в рейсе о доме, о тихом семейном ужине с чаем и тортом и о том, чтобы посмотреть телевизор, а потом отдохнуть и выспаться.

Жанна Бельская, стюардесса, 29 лет, активно строящая глазки Александру и не теряющая надежду, что Саша в конце концов будет ее. Девушка без принципов, но с высокой самооценкой и широкими амбициями.

Наталья Алексеевна Лунёва, 32 года, соседка семьи Святогоровых, по образованию она биолог, флорист, работает продавцом в цветочном магазине.

Наталья многое бы отдала за такую семью, которая есть у Инны Святогоровой.