Параллельные

1.

«Параллельные прямые — это линии, которые никогда не пересекаются…»

Юджон переворачивает страницу учебника. С усилием дважды подчеркивает название следующей темы, но мыслями все равно возвращается к предыдущей, потому что линии, которые оставляет ее карандаш, тоже не пересекаются.

— Если кто-то увидит, тебе сделают выговор.

Рядом опускается бумажный стаканчик, и взгляд тут же спешит сфокусироваться на нем. Лучше уж смотреть на пар, поднимающийся над кофе, чем на пальцы с коротко остриженными ногтями, на которых еще видны следы облупившегося черного лака. Эти пальцы ложатся слишком близко к ее руке. Слишком.

— Кажется, я только что узнал твой самый страшный секрет, Пак Юджон. Ты все-таки умеешь читать. Правда, только учебники за начальную школу…

Юджон чувствует горечь, хотя так и не дотрагивается до стаканчика, на котором аккуратным почерком выведено ее имя. Она захлопывает книгу, начиная предложение не по правилам — с точки. «Так и знала, — хочется ей сказать, но привкус огорчения заставляет язык сжаться. — Так и знала, что это было плохой идеей. Там, где есть Ким Джиун, просто не может быть ошибки с именем Пак Юджон».

— Не бойся, я никому не расскажу, — говорит он, и в голосе его слышится насмешка. — Я умею хранить секреты.

Но она не ждет, чтобы хоть какой-то из них вышел наружу. Просто сваливает в сумку карандаши и тетрадь, а сверху — ненавистный учебник по геометрии, который ей, наоборот, нужно сдать. А потом мысленно повторяет единственное правило, которое удалось запомнить с первого раза: «Параллельные прямые никогда не пересекаются».

Юджон поднимается, быстрым шагом огибает столы, библиотечную стойку с выглядывающей над ней крашеной белой макушкой, залипшей в телефоне. Затворяет беззвучно двери, потому что шуметь нельзя — это привлекает внимание. А Юджон не любит чужие взгляды, не любит даже сильнее насмешливых слов.

«Не надо было приходить, — ругает она себя. — Тупица! Безмозглая!» Библиотека — это место, где люди ищут знания, она не предназначена для болтовни с понравившимся парнем, даже если он сам назначил там встречу. Кто-кто, а Юджон должна была помнить об этом, даже пускаясь в самые сумасшедшие фантазии.

— Эй, ты обиделась что ли? — Джиун догоняет уже внизу, у стеклянных дверей, за которыми стемнело настолько, что легче увидеть не школьный двор, а собственное отражение. А оно такое бледное, как будто не успело добрать красок, и, просвечивая, вспыхивает огоньками фонарей. Словно успокаивает: выдыхай, Юджон, все происходит не наяву. Так наяву не бывает.

Джиун вдруг тянет ее за шарф, разворачивает к себе и пялится на прикусанную до крови губу, которая теперь, должно быть, выглядит неприлично пухлой и яркой. Пялится с удовольствием и берет за руку.

Так Юджон и попадается: словно в сосредоточие линий на ладони сама позволяет вогнать невидимый, но такой осязаемый крючок. Когда Джиун натягивает шарф ей на нос и коротко командует: «Пошли», она даже не думает сопротивляться.

— Прогуляемся, ладно? Еще не поздно, — говорит он через плечо,

«Вот еще», — уговаривает она себя, пока они идут через двор. Делает это скорее по привычке, но в шаг попадает с первого раза, не сразу понимая, что Джиун специально идет медленнее обычного. Он ведь привык к другому: ходить размашисто, держать за руку кого-то попрезентабельней, чем молчаливая испуганная коротышка. Привык смеяться и громко говорить, словно каждое сказанное им слово обязательно должно отзываться эхом в окружающих.

А еще он высокий, красивый, умный, он… Ким Джиун — что тут еще сказать? Линия, расстояние до которой невозможно преодолеть, сколько бы Вселенных ни выстроились в ряд, чтобы поставить это правило под сомнение.

В конце концов, это даже бессмысленно — так отчаянно нарушать законы математики, и Юджон расслабляет потихоньку пальцы, чтобы они выскользнули из теплой ладони сами.

Мало ли что ему показалось? Вот ей пару недель назад показалось, что сменить школу в выпускном классе прямо посреди учебного года — хорошая идея. А мать за это отлупила ее так, что сменить пришлось школьную форму — на спортивный костюм, чтобы никто не заметил синяков на ногах.

Это отзывалось в ней болью и сейчас, но не такой, как тогда, когда она спустя пару дней долго вглядывалась с крыши какой-то высотки в черноту, в глубине которой словно ныряли и снова всплывали на поверхность золотые рыбки. Они были прекрасны и беззаботны, и даже не думали о том, каким будет завтрашний день. Юджон тоже так хотела — не думать, но не смогла…

— Ты ведь не спешишь домой, да? — Джиун перехватывает ее ладонь покрепче, и вдруг темнеющее небо у Юджон в глазах расцвечивается краешком улыбки. — Хочу показать тебе одно местечко.

Конечно же, спешит. Юджон косится в сторону, чтобы он не распознал в ней ложь, но Джиун, кажется, и не ждет ответа. Каким-то необъяснимым образом он знает сам: что дома холодно, холоднее, чем осенним вечером на улице, когда вокруг качаются от ветра голые деревья, а под ногами хрустят подмерзшие черные лужи.

— Ты удивишься, я обещаю, — тянет он ее за собой, а получается — к себе, и Юджон утыкается в плечо, даже через шарф с удивлением ощущая, что пахнет от Джиуна не обманом.

— Уже поздно, — наконец бормочет она, скользя подметками совсем в противоположном от дома направлении. — Мне, правда, нужно идти…

— Со мной — обязательно. У тебя же нет собаки, которую нужно срочно выгулять?

— Нет. Почему ты спрашиваешь?

— Потому что собака — это единственная причина, по которой я готов поменять планы, а я очень не люблю этого делать. Ну что, идем?

Планы? Шарф задерживает возмущенный выдох, и Юджон лихорадочно пытается прикинуть, сколько из случившихся за последние две недели событий, на самом деле были спланированы не ею. Она, как и все, жила по нехитрому распорядку, зная, что произойдет с ней завтра или послезавтра: слушала учителей, мучилась с уроками, помогала маме по дому, порой совершенно забывая, что из одной точки в другую необязательно идти той же самой дорогой. Но вот впереди замаячил парень, который не должен был заметить кого-то, вроде нее, и в одночасье ее планы вдруг стали его…