Пари Парижа

Глава 1

Всё не то, чем кажется и не наоборот…

1

Нойвид, Германия

    Кутаясь в своё манто, Люсиль Фужер вышла на улицу, удивительно не вписываясь своим внешним видом и необычно яркими рыжими кудрявыми волосами в угрюмую картину военного лагеря. Изо рта валил пар, а по розоватому зонту, который она держала в уже изрядно окоченевшей руке с аккуратными наманикюренными ноготками, непреклонно теребили медные струи холодного дождя.

    Месиво песка и земли за неделю нежданного дождя превратилось в непроходимое зыбкое болото, вынудив Люсиль надеть массивные военные сапоги, которые были весьма ощутимы - их тяжесть требовала определённых усилий для того, чтобы сдвинуться с места. Но, впрочем, Люсиль успела привыкнуть ко всему за те три года, что она жила здесь. И даже эти несчастные сапоги не были для неё делом какой-то особой проблематичности.

- Мадам Фужер, вас не подвезти? - молодой немец остановился у крыльца, высунувшись из окна высокого фургона, чей зад был затянут брезентом. Вероятно, заметив озадаченный вид Люсиль.

- Нет, Генрих, спасибо, - улыбнулась ему в ответ Люси. Но не столько улыбнулась, сколько просто растянула свои накрашенные красной помадой губы, имитируя весёлость, которой ей, по обыкновению, не занимать. - До вокзала меня довезёт мсье Кёльн.

- Хорошо, мадам! Жаль, что вы уже уезжаете! У нас в Германии таких женщин как вы нет... - он улыбнулся почти беззаботно, хотя оба они знали почему она уезжает. Они говорили сейчас так спокойно, повседневно, словно бы балансируя на грани тонкого флирта и официальности их положений, будто бы и не существовало сейчас той наэлектрезованной обречённости в этом кристальном от дождя воздухе.

- Не преувеличивай, Генрих, - снова улыбнулась Люси и продолжила, всё так же улыбаясь, впервые за всё время позволив себе впустить в свой певучий, по-французски картавящий голос толику неподдельной грусти. Она выговаривала грубые немецкие слова с налётом неизменной француженности, которая следовала за ней во всех её делах; а из-за того, что она хотела говорить без акцента, он только усиливался и звучал так, словно у неё болит горло и она неимоверно напрягается для того, чтобы заговорить. - Во Франции таких, как я тоже мало. Таких как я там истребляют.

- Мадам Фужер, - протянул немец и искренне улыбнулся. "Откуда у него столько жизнерадостности, если он, можно сказать, уже в петле?" - думала Люси, не сводя с его лица своих глубоких, тёмно-зелёных глаз. Лично ей хотелось спастись, что она, собственно, и делала. Но им не сбежать, они отвечают за то, что натворили, за все те руины мира, разбросанные по территориям Антанты. Сейчас ей было всё равно кем она здесь была и что жила на стороне врагов, главное - спастись, жить, чтобы ощущать, чтобы дышать дождливым воздухом, чтобы прожить ещё сотню дождливых и пыльных дней! Жить! Казалось, это слово стучит в висках под ритм медных капель. - Вы не думайте так, всё будет хорошо. Вы уедете и о вас никто ничего не узнает.

- Хотелось бы верить, - едва слышно выдохнула Люсиль, подмечая, что молодой немец принял то самое выражение лица, которое обычно бывает у людей, чего-то не понявших. - Ну, езжай, Генрих, быть может, ещё свидимся! - продолжила она громко и весёлым тоном. Не нужно нагнетать, им и так сейчас плохо. Она подарит им остатки той весёлости, которой она платила за то, что её здесь приютили.

- Да не свидимся, мадам Фужер, нам тут всем хана! - беззаботно улыбаясь добавил он и, махнув на прощание своей огромной бледной рукой, уехал, шатаясь всем фургоном на каждой яме, расплёскивая из неё всю скопившуюся там мутную воду. Им обоим было ясно как по-детски глупо прозвучало её пожелание свидиться. И у неё на душе скребли кошки... Будто и не уезжала она, а оставалась умирать вместе с ними, с теми, с кем жила так долго.

    Люсиль, запахнув посильнее манто в области шеи, спустилась с крыльца и направилась к подъехавшему к воротам вычищенному чёрному автомобилю. Она слышала как шуршал песок под подошвами её сапог, слышала как стучит, сводя с ума обречённых немцев, по крышам и подоконникам, дождь, как кряхтят фургоны, как они прибавляют скорости на глубоких ямах, пытаясь вылезти из них. Всё это было сейчас, в настоящее время, как и тяжесть утраты на её душе. Как странен и неприятен этот парадокс: люди живут настоящим только если прошлое слишком ужасно, чтобы его вспоминать, а будущее - так туманно, что в него, при всём желании, не всмотреться или так ужасно, что туда лучше просто не смотреть.

- Люси! - послышался мужской басовитый голос, произносящий такое нежное имя по-немецки грубо и безлико. Люсиль обернулась, привычно улыбнувшись, но от него не укрылась влажность, застывшая в бликах её глаз. - Люси, давай перекусим "У фрау Мюррей"? Хоть что-то у нас останется на прощание.

- Я рада, что ты просишь именно это, - сказала она, улыбнувшись. Немец смутился, но, быстро придя в себя, протянул ей свою бледную массивную руку. В его голубых глазах с серыми прожилками, сливающимися с цветом его лица, мелькнула радость. Впервые за то время, как немцы проиграли войну.

- Я думал о нас и...

- И о своей семье. Не нужно лишних слов, Комендант. Пусть всё будет так, как должно.

- Так, как должно, уже не будет, - остановился немец и упрямо мотнул головой с коротко остриженными тёмными волосами. Теперь все его движения были вымуштрованными, как по команде дающеся выдрессированному льву. Исчез любой произвол, любая человечная плавность и индивидуальность - только безликая чёткость угловатых движений. Без лишних слов, без лишних движений, вот только без лишних чувств ему обойтись не удалось. Он пристально вглядывался в её изумрудные глаза, ища в них что-то важное, но Люси с такой же упрямостью прятала взгляд, найдя какую-то особенную привлекательность в носках своих ботинок. - Люси, ты слышишь меня? Не будет, - его тон стал командным. Быть может потому, что он уже привык так - годы оккупации французской деревни неподалеку отсюда, давали о себе знать. Если он не будет командовать, его никто не будет бояться, а, следовательно, и подчиняться ему никто не будет. - Ты можешь хоть раз в своей жизни посмотреть правде, правде в глаза? Не самообману. А правде.

Глава 2

2

Кольмар, Франция

    Набрав в прокуренные лёгкие побольше воздуха, Люсиль постучала в дверь. За время своего отсутствия она не послала домой никаких телеграмм, никаких открыток, никаких весточек. Почему? Она и сама не знала. Наверное, боялась, что разбудит свои чувства и захочет вернуться домой. Боялась узнать, что её семьи больше нет. В таких условиях нельзя было давать чувствам волю, потому они и притупилсь. Правда, она молилась. Чтобы все были живы. Каждое утро и каждый вечер возносила она просьбы к Небесам так, как умела и как подсказывала ей душа. Это и укрепило её в вере, хотя она никогда не верила ни в Бога, ни в судьбу. И хотя она начала в них верить, не говорит о том, что Бог как-то связан с судьбой. Но Люсиль и вовсе об этом не задумывалась.

    Она стояла за дверью, в промозглом подъезде, где снарядом или чем-то ещё разгромило дверь и стену. Теперь здесь гулял ветер. Но Люсиль привыкла не придавать несуществующего значения вещам, да и людям, потому что расставаясь с ними можно было умереть. И эта боль будет посильнее физической. 

    За дверью послышался шорох. Радостные детские крики. У Люси сердце упало в желудок, пропуская несколько ударов к ряду, а по телу разнёсся дьявольский жар - казалось, она так не волновалась тысячу лет, - живы!!! Они живы! Она быстро прочла молитву, стараясь унять волнение, заставляющее потерять контроль над своим же телом - её начало знобить и она нервически дёргалась сильнее от того, что пыталась унять свою дрожь. И только молитва давала ей утешение и говорила о том, что она человек. Всё хорошо, всё пройдет. Ей казалось, что она сейчас умрёт, так сильно сердце её вылетало из груди. Она сейчас онемеет от дрожи или просто упадёт в обморок. Иначе не могло быть.

    Дверь открылась и на пороге показалась полная женщина с впалыми щеками и множеством морщинок на желто-бежевом строгом лице. Её глаза орехового цвета, глубоко посаженные, уже не были такими добрыми, какими помнила их Люсиль, впрочем, и до войны они добротой не особо отличались - скорее, снисходительной строгостью. Они глядели с внимательностью сокола, настороженно и колко. На её песочном лице до войны не было столько морщин...

- Господи! - женщина схватилась за грудь, прижав к ней кухонную тряпку. Люси прекрасно знала, что это всего лишь дань долгой разлуке - у её матери такое здоровье, что даже русский сибиряк позавидует. Впрочем, многое могло успеть измениться. Да и страдать бы Вероник долго не стала, если бы она, Люсиль, умерла. Такова суть французской души! C`est la vie ("Такова жизнь", - франц). - Люсиль! Господи Боже, Жан! Жан, дочка приехала! - Люси улыбнулась. Ей казалось, что всё это происходит не с ней. Люсиль так долго прокручивала у себя в голове варианты этой первой встречи с семьёй, что то, как она на самом деле прошла, впоследствии просто стёрлось из её памяти. 

     А матери, казалось, главное предупредить мужа (она всегда о нём заботится), чем поздороваться с дочерью, с которой не виделась так бесконечно долго. 

    В проходе нескончаемого тусклого коридора появился сухой тощий старичок с газетой в руках. Он выглянул, так же настороженно, как и его жена, да и кожа была у него такая же песочно-белая, и пригляделся. Вот у кого было действительно плохое здоровье - его лысая голова трясётся так, что, наверное, все мозги ходят ходуном. Он всё такой же.

- Люси! - скрипучим голосом проговорил он, осторожно, трясясь, но имея неимоверную силу воли, приближаясь ко входу. - Мы ждали тебя нескончаемо долго. Дочка.

    Сухое слово. Странная пауза, но именно его слова заставили её пожалеть о всём содеянном. Оставить семью ради денег!.. Но деньги эти ради семьи. Люси взяла себя в руки. Теперь она контролировала каждую мышцу тела, так что стояла, как солдат, по струнке. Люси улыбнулась улыбкой, какой обычно улыбаются взрослые дети старых родителей.

    Потом утихли детские возгласы и из гостиной выглянула пухлая девочка с голубым бантом на каштановой голове, а за тем и мальчик с каштановыми волосами и головой красивой, правильной формы, но он предпочёл прятаться, держась за косяк гостиной. Да Люси и без того бы его не заметила - для неё не существовало сейчас никого, кроме собственной дочери. Да, но это удел всех детей военных лет - прятаться и бояться. Всех, но не её. Девочка была одета в великолепное пышное платьице, сшитое, как Люси угодала, из праздничной скатерти, которую она хорошо помнила ещё с детства. Её расстилали по воскресеньям и когда приходили гости. Скатерть эта всегда пахла крахмалом и чистотой.

    Ребёнок, тут же признав кто перед ней, кинулась к Люсиль, вопя:

- Мама! Мама приехала! - она пронеслась по коридору и в считанные секунды оказалась в объятьях присевшей на корточки Люсиль, быстрее, чем отец успел обнять свою вернувшуюся дочь.

- Доминика, малышка, я тут, рядом. Ты скучала по мамочке? - Люси гладила дочку по шёлковым блестящим кудрям. У неё тоже когда-то были такие... Боже, как она благодарна своим родителям за то, что они сохранили её дочери жизнь! Казалось, у Люсиль в лёгких совсем не осталось воздуха - всё исчезло из-за восхищения, любви, бесконечной любви к этой жизни.

- Скучала, но бабуля сказала, что ты обязательно вернёшься и ты вернулась! - Люси улыбнулась. Искренне улыбнулась, улыбнулась всей душой, улыбнулась так, как уже давно не улыбалась, так, как улыбаются матери детям. И улыбалась она не только потому, что перед ней её родная кровинка, часть её самой, часть её души, её дочь, но ещё и потому, что нашла сходство Вероник и самой себя, пронесённое через войну и жизнь - эта их неугасимая надежда, которая не умирает. И что её им дарит, тут абсолютно ясно - Небеса. Только на них одна надежда. Но разве может она, Люсиль, верить в Бога, после всего того, что успела сделать?

Глава 3

3

    Лил проливной дождь. Поезд прибывал так рано, что ещё было совсем темно. А Люсиль уже который час сидела у окна своего купе, непрерывно глядя в никуда. Её отражение в начищенном стекле было ей чужим и родным одновременно. За годы детства и юности она привыкла видеть себя иной - более скромной, прилежной ученицей и послушной дочерью. Но война изменила всё - она длилась так нескончаемо долго, что Люсиль знала себя нынешнюю даже ближе, чем ту, которой когда-то была.

    Пусть её мать и догадалась. Ей все равно как, но факт остаётся фактом - догадалась. Вероник никому не расскажет, да это, в общем-то, и не важно. Исторически сложилось так, что ни один Фужер не принимал близко к сердцу ничего, что говорят люди. Да и в Кольмаре люди были добрее, чем в любом другом месте на земле - куда более снисходительные и понимающие, чем Вероник. Именно от неё Люси унаследовала эту свою гордость, ставшую, наверное, уже просто безрассудной гордыней.

    Когда Люсиль покидала Кольмар, она не ела несколько дней. Отец лежал при смерти от истощения. Доминика постоянно простужалась. Мать целыми днями ухаживала за больными, а Люсиль искала работу. Её не было нигде. А восклицание "же не манж дюпуи па сис жур!" - не помогало, потому что другие люди не ели даже больше, чем семь дней.

    Немцы оккупанты были богаты, сыты и жестоки. Они убивали, жгли дома и насмехались. Но, тем не менее, там, через реку, был совсем другой мир. Там был дом немцев. Там не было оккупации, начавшейся с первых дней войны, потому что небольшой городок Кольмар во Франции был слишком близок географически к Германии.

    Тогда Люсиль уехала в Нойвид, небольшой немецкий городок через реку от Кольмара. Там она наткнулась на военный лагерь. Приняв её за немку, немцы практически вернули её к жизни, но за это она никогда не говорила им "спасибо" - то ли из-за своей национальной неприязни к немцам, то ли потому, что была так горда, что считала их обязанными, что, конечно, вряд ли. А может, просто не выдалось возможности, было неудобно... а теперь... а теперь уж поздно.

    Историю про её спасение рассказывал ей Комендант: они нашли её без сознания и, соответственно, могли сделать с ней всё, что угодно - например, убить. Тогда ли она понравилась Коменданту или кому-то ещё, тогда ли в них проснулась человечность или это всё стечение обстоятельств, она никогда уже не узнает об этом. И никогда не забудет, как сидела "У фрау Мюррей" и уплетала виноград, мазала на тёплый хлеб с хрустящей корочкой масло и откусывала свиную колбасу. Как ей подали очень горячий чай, согревший её. А на десерт ей дали необыкновенной вкусноты конфеты - начинка из суфле скрывалась за тонкой, но очень сладкой шоколадной оболочкой, пропитанной ромом. Это был настоящий праздник живота и такого восхищения едой она не испытывала даже тогда, когда питалась в Париже отборными продуктами. В тот день она чуть ли не расцеловала саму фрау Мюррей, которая и тогда не соизволила улыбнуться.

    Ну а дальше всё закрутилось само собой. Она и не помнила тот день, когда решилась на то, на что решилась. Только помнила, нет, даже ощущала ту сытую решительность благодетеля спасти людей от голода. Людей спасти ей, конечно, не удалось бы и она поняла это, как только сытость прошла. Но вот готовность, отважная и решительная, спасти семью оставалась с нею всегда, как опора и поддержка во всех её глупых делах.

     Что ни говори, а культ семьи у неё был. В общем, Люсиль Фужер платили, она отправляла почти всю часть денег Жоржу, он отправлял их её семье из Гааги, что в Нидерландах, у пролива Па-де-Кале. Такая нелёгкая операция проделывалась каждый месяц четвёртого числа - чтобы семья Люсиль не знала, откуда она посылает деньги. Но материнское чутье оказалось сильнее. Что ж, ну и пусть! Она ведь не скажет Жоржу, что всё это было зря. Хотя бы потому, что не скажет и того в качестве кого она зарабатывала эти, в принципе, немалые деньги, учитывая военные, тяжелые, проблемные годы.

     Конечно, сами деньги, как нечто ценное не могли выручить Фужеров во Франции, потому что покупать, собственно, было нечего. Ну, почти... Именно то не совсем честно заведение, правда безопасное из-за того, что город был оккупирован и арестовывать самих себя было глупо, выручило некоторых, да что лукавить, почти всех жителей Кольмара, тайно туда ходивших и делавших вид, будто они не знают, что и остальные ходят туда. Туда направила Вероник и Жана Люсиль, туда и лежал единственно верный  путь.

    Поезд издал приветственные гудки и Люсиль очнулась от задумчивости. Она поднялась с обитого бордовым, слегка колючим плюшем тёплого сидения и собрала чемоданы с верхних полок. Ей повезло - никакого попутчика, следившего бы за ней взглядом, а вскоре бы и заговорившего, с ней не случилось.

    Сделав глоток крепкого чая с сахаром, Люсиль посмотрелась в зеркало. Поправила пышную шевелюру, щекочущую её острые плечи. Присмотрелась к коже. Её кожа всегда отличалась здоровым цветом, склонным, в зависимости от погоды, и к загару, и к относительной бледности. Но с годами войны на ней местами появились пути морщин, почти незаметно, но всё равно говоря о многом, они прокладывали путеводительные нити от виска к виску через лоб, следовали от глубоких бархатных, как первая весенняя трава, глаз, к ушам, которые всегда казались ей чересчур выпирающими. Но теперь она прятала их за неизменными тугими кудрями, прибавляющими ей вдвое больше волос, чем было на самом деле, что не могло ей не нравиться, хотя это и была только видимость. Она привыкла уже довольствоваться видимостью и не докапываться до сути.

Глава 4

4

    Они пришли домой. Люси скинула с себя мокрый пиджак, потемневший от дождя ещё на тон. Скинула никак её не защитившую косынку, развязала шнуровку изящных туфель и прошла, потягиваясь, словно проспала два дня подряд, в гостиную.

    Он поставил чемоданы, запер дверь, снял всю верхнюю одежду, посетовал мысленно на новую шляпу, которую теперь можно смело отправлять в помойное ведро - там, внутри, оказывается картонка или что-то вроде того и она размокла от дождя и шляпа потеряла форму. Потом Лвье прошёл вслед за ней в гостиную. Но её там уже не было. Надо же, стала такой... словно у себя дома! А вдруг она всё же считает его дом своим?

- Я наелась! - послышался её голос из спальни. - Правда мои кудри совсем развились. Жутко, не правда ли?

    Люсиль уставилась на прошедшего в комнату Жоржа, позволяя ему лицезреть её размазанную тушь, струи ледяного дождя, стекающие по её лицу, унося с собой белизну её пудры и волосы - словно после боя. Они растеряли свой прежний объём и форму, но только наполовину. А в целом выглядели хуже, чем если бы она их и вовсе не завивала. Но завивать их стало уже привычкой, от которой уже не отучиться, кажется, что никогда.

- Вовсе не жутко, - сказал он, проведя рукой по её щеке. - Тебе нужно принять горячую ванну. Хочешь я разберу твои чемоданы?

- Нет, - резко сказала Люси, бросив злостный взгляд за спину Жоржа, так что ему даже показалось, что позади него кто-то стоит.

- Хорошо, не буду, - сдаваясь он показал ей свои руки, поставив их перед собой. - Тогда я поставлю чайник.

- Не надо, - протянула она, потянувшись к трюмо, на котором стояли одеколоны. Она поставила на стул перед трюмо ногу, в чёрном чулке и, взяв один флакончик одеколона, принялась слушать запах, закрыв глаза и довольно улыбаясь. Помолчав она сказала так тихо, что ему пришлось наклониться к ней, прислушиваясь: - А ты всё таки хранишь мой подарок.

- Жуткий запах, - сказал он, хмуря нос. - А почему бы и нет? Это же ты подарила.

- А где женские духи? - спросила Люси, рассматривая ряд одеколонов, построенных в шеренги в опасной близости от самого зеркала.

     Жорж с пол минуты всматривался в лицо Люсиль, пока она приподняла брови, имитируя глупое удивление. Отводить взгляд было уже поздно, а вот прикинуться дурой - не поздно никогда. Почти никогда...

- А женских духов нет, - сказал он не скрывая грусти и, взяв у Люси из рук свой одеколон, поставил его на законное место.

- Она тебя бросила? Или изменила? - спросила Люси, догадываясь, что в любви его постигло несчастье. Что ж, её Коменданта тоже убили. Но на этом жизнь ведь не заканчивается. Хотя, конечно, Коменданта вряд ли можно назвать её любовью.

- И то, и другое, - сказал Жорж, уже не скрывая своего гнева. - Вот, Люси, приспичило же тебе заговорить именно об этом.

Люси отпрянула назад, поставив перед собой руки ладонями вперед, как бы в знак защиты.

- Прости, я всего лишь хотела узнать есть ли у тебя девушка, - сказала она, спуская со стула ногу.

- Узнала? Почему бы тебе просто прямо не спросить? Зачем всегда искать окольные пути?

- Кстати об окольных путях, - серьезно сказала Люси, сев на кровать, застеленную красным атласным покрывалом и обняв руками ноги, сложенные одна на другую. - Как это ты умудрялся прямо с фронта, где пуляли газом, именно четвёртого числа каждого месяца приезжать в Гаагу? Ты что, ненормальный?

- Очень хорошая благодарность за тот риск, на который мне пришлось пойти. У меня к тебе тоже вопросы. Зачем всё это надо было? Твоя родня не догадалась? Игра-то хоть стоила свеч?

     Люсиль резко встала с кровати и подошла к Жоржу вплотную. Она смотрела в его голубые глаза и ей сильно захотелось его ударить. За всё то, что ей пришлось из-за него пережить.

- Мама догадалась, - соврать не смогла. И так слишком много врала, пусть знает хоть что-то. Что-то наименьшее и наиненужнейшее по значимости.

- До чего именно? - Жорж засунул руки в карманы брюк и упёрся взглядом в Люси. Он не знал всей истории и это, несомненно, к лучшему. Не то, что не знал всей... Не знал главного.

- Догадалась, что я работала в Германии.

- Угу, - кивнул он и потянулся за стоявшим на небольшом круглом столике у окна графином и налил воду в стакан. - А кем, не догадалась?

- Я сама сказала ей. Она была очень расстроена, что я была вынуждена прислуживать немцам: готовить для них, убирать, стирать, - Люсиль снова приподняла брови, имитируя наивность. Руки её сами собой направились поправлять его воротник сливочной рубашки, а, затем, и лацканы пиджака. Почти такого же по цвету, как и его погибшая шляпа. Он следил за её наманикюренными ногтями, всё ещё возясь со стаканом и графином.

- Ммм, - протянул он уныло и безразлично, всё ещё не теряя своего язвительного гнева, - а дальше? Что она сказала?

- Сказала, что расстроена.

- А дальше? Чёрт возьми, Люсиль, почему я должен вытягивать из тебя каждое слово?

- Потому что я не хочу вспоминать, - быстро произнесла она на выдохе. Разговор становился занудным и она хотелась скорее отвязаться. Она отошла к кровати и на ходу произнесла, тоже речитативом: - И ради Бога не называй меня Люсиль.

    Так называл её Комендант. Чаще всего называл.

Жорж перестал пить, опустил взгляд, пытаясь не выдать сокрытой в них грусти.

- Хорошо, - между делом. - Что ж, я понимаю. Но почему Нойвид?

- Потому что это всё Западный фронт, родители не так далеко. И знаешь, там течёт Рейн. Ты помнишь, как мы плескались в нём в Кольмаре? - она подошла к нему и положила руки у локтей к нему на шею. Запустила длинные пальцы ему в каштановые волосы, вспоминая их запах. Что мешает ей сейчас его поцеловать? Всё повторится, как тогда, и больше ничего не сможет помешать им любить. Ни война, ни перестройка. И он будет знать, что у него есть дочь. Но… Всё слишком, слишком изменилось.

Глава 5

5

    Люси сидела на прослушивании. Уже неделю она ходила сюда просто посмотреть, присмотреться, оценить всё и сделать выводы о том, каких девушек принимают, а каких даже не хотят прослушивать - и сделать всё так, чтобы её точно приняли. Работа была ей нужна. Иначе никакие другие оправдания не будут столь сильны, чтобы оправдать себя ни в глазах Вероник, ни Доминики, ни в своих собственных. Жана в этом плане она совсем никогда не боялась, а вот Жоржу что она скажет, если не выйдет на работу? Будет висеть у него на шее?

     Ну уж нет, она никогда не будет ни на ком висеть. Никому не будет принадлежать, чтобы быть свободной. Свободу она ценит теперь превыше всего. Выше чести. Честь сейчас ни у кого не в почёте. Как и она, Люсиль, не в почёте нигде в другом, более пристойном месте. Куда она всю довоенную жизнь стремилась попасть.

    И вот, в последний день прослушивания, в последний день набора в театр, она решила сама встать на эту сцену и станцевать этот чёртов канкан! Из чего здесь этот постановщик танцев раздул такого слона? Он кричал почти на каждую девушку всю эту неделю, говорил, что в них нет чувства, что они смешны и глупы, что он не понимает зачем они вообще сюда пришли.

     "Это не "Мулен Руж" и вы - не проститутки!" - вопил он срывающимся голосом, вставая из-за пианино и начиная увлечённо жестикулировать. У него были небрежно остриженные прямые волосы, свисающие и загораживающие своим занавесом его лицо по бокам. Они были так длинны, что чёлка на них давным-давно отросла и коротки настолько, что совсем не касались плеч. “Так что тут сложного?” - не унималась Люсиль в своих мыслях, возмущённо распахнув глаза. Наверное, она так себя успокаивала, пытаясь взять себя в руки и понять, что она может. Правда что может? Она даже толком не поняла за эту неделю, чего этот постановщик хочет от неё?

     Но нет, в канкане нет ничего сложного. Всего-то трясти эти пышные юбки, визжать, как ошпаренная кошка, и дрыгать ногами. Уж явно не ради этого они с Жоржем ездили в Париж учиться в танцевальной академии! Но её больше никуда не хотят брать, а зацепиться где-то надо. Для того, чтобы остаться в Париже. В городе мечт и надежд. Для того, чтобы её вера снова подкреплялась. Вера в себя и в то, что у неё может быть будущее. Уже не "есть" будущее, а всего лишь "может быть"...

    А для того, чтобы перевезти в Париж и Доминику, нужно иметь деньги. А чтобы у Доминики была ещё и прекрасная репутация, нужно идти работать танцовщицей не в такие прославленные заведения, как "Мулен Руж", а куда-нибудь вроде этого вот, у которого название одна смехота - "Нувари", наверное, подразумевая нуворишей, людей некогда бедных, обогатившихся быстро и стремительно. Сюда ходят такие люди, или же они здесь танцуют? Да и кто бы взял её в "Мулен Руж"? Что за отсталая доисторическая самонадеянность? (Или предчувствие?) Да, её у Люсиль не отнять.

- Мадам Фужер! - выкрикнул плотный низкий мужчина с внушительной полоской блестящих чёрно-седых усов, проводя по ним пухлыми пальцами (он, как поняла Люсиль, отвечал за продвижение очереди и за то, чтобы кандидатки не передрались) и осмотрел зал. Наткнувшись на встающую со стула женщину он хмыкнул и Люси услышала это. Не зная отнести это к восхищению или к осуждению, она предпочла всё это сразу забыть. Не к чему такое помнить.

    Люсиль поднялась с сидения заднего ряда. Все взгляды девушек-кандидаток, сидевших, в основном на первых рядах, обратились к ней. Она усиленно делала вид, будто ничего не замечает и сосредоточенно сняла тёмно-бордовую шляпу с экстравагантными перьями, чувствуя, как дрожат её руки, оставила сумочку в тон шляпке, на сидении и провела влажными от волнения руками по пышной тёмно-бордовой юбке-миди. Вдоль её белоснежной блузки шли тёмно-бордовые вставки. Люсиль всегда любила носить вещи в тон друг другу, не сочетая никогда, даже в военное время, более трёх цветов. Правило истинной француженки, истинной парижанки.

- Мадам Фужер, это вы, не так ли? - спросил постановщик, сидящий за роялем. Обычно он ни с кем не заговаривал до того, как они закончат свой номер - но обычно, никто его и не заканчивал. Люсиль, боясь услышать его крики на середине танца, отрешённо кивнула лишь спустя несколько минут, найдя себя только в растерянном беге взглядом по тёмным стенам и безликим сидениям, тянущимся бесконечным строем, распространяясь по всему помещению. Он любопытно оглядел Люси и развернулся к пианино, ударив по клавишам вступление, превратившееся вообще в какую-то смесь классики с чем-то ужасным. Пианист разогревался. Она неспешно поднялась на сцену. Неспешно не потому, что хотела произвести впечатление на присутствующих мужчин, - а она хотела, - а потому что мышцы сковала какая-то ватная слабость, похожая на мелкую дрожь в своей сути.

    Чёрт, почему она так волнуется? Сердце стучит, из влажных рук выскальзывает ткань, а ноги уже успели замерзнуть. Думала ли она когда-нибудь, что будет танцовщицей в таком заведении? Но самое страшное уже позади. Позади. Пусть постановщик орёт и заливается, а она останется здесь. Не смотря ни на что.

    Какой-то толстый мужчина, сидящий в какой-то ни рыба ни мясо середине рядов, внимательно уставился на Люси. Женщины, пришедшие на прослушивание, сидели на первом ряду, ожидая своей очереди и сжимая в своих трясущихся от волнения руках свои модные сумочки. Все они были значительно моложе её и надеялись, что это им поможет. Надеялись, сжимая сумочки. Сжимая для того, чтобы не видно тех самых их трясущихся рук. И от этого их становилось ещё более видно. Более того - только их и было видно.

    Люси набрала в лёгкие воздух, не зная с чего начать и как это сделать, но вот заигравшее пианино стало вдруг весёлым. Постановщик принялся напевать себе под нос и всё стало каким-то непринужденным. Люси представила себя в свете ярких прожекторов, вокруг люди, ожидающие представления и её выхода. Страх просто перестал существовать. Страх всегда перестаёт существовать, дойдя до предела, достигнув своего апогея. Руки сами внезапно вцепились в юбку, следуя ритму пианино, а не тому плану, который она придумывала ночами и который репетировала, пока Жорж был на работе. Ему она не сказала, что будет танцовщицей в таком обязывающем заведении. Как не сказала и самого главного о её прошлом, об их прошлом. То, что изменило бы его отношение к ней навсегда. Ей  в голову не приходило, что можно принимать людей такими, какие они есть. Потому что она сама не принимала. Только их жалкие улучшенные изображения, приукрашенные для незаурядности.